Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

– Увидь закономерность, Мина. Увидь закономерность событий и сделай единственно возможный вывод.

– Но я не понимаю, Люси, – запротестовала я.

– Понимаешь, – сказала она, и ее милое лицо расплылось в лучезарной улыбке, какими мы улыбались в юности. – Конечно, ты понимаешь, моя умная Мина. Даже сейчас правда прямо перед тобой.

Сон испортился, приобрел черты кошмара. Из уголков рта у моей старой подруги потекли струйки крови, сначала из правого, потом из левого.

– Люси, – начала я, но было уже слишком поздно. Струйки превратились в ручей, а ручей в фонтанирующий поток.

У меня невольно вырвался крик ужаса и отвращения – полагаю, именно от этого неприличного вопля я и очнулась.

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на полу вагона, а надо мной стоит контролер в опрятной железнодорожной форме. У него было доброе лицо.

– Позвольте помочь вам, мисс. Пожалуйста, примите мои извинения за этот прискорбный инцидент.

– Что случилось? – спросила я, пока он деликатно и учтиво помогал мне подняться с пола.

– Несчастный случай, мисс. На путях был нарушитель. Боюсь, мы не успели остановиться вовремя.

– О боже… – Встав на ноги, я почувствовала легкое головокружение. – Какой ужас.

– Если это вас хоть немного утешит, мисс, он совсем не мучился. Я часто думаю, что такая смерть – в своем роде милость.

Мужчина говорил еще что-то, но я не помню, что именно. Он усадил меня поудобнее и любезно принес мне чашку чая. Спустя некоторое время поезд двинулся дальше. Несчастное происшествие осталось позади.

Немного оправившись, я осознала, что подробности моего сна уже начали потихоньку тускнеть в памяти.

Однако многое запомнилось отчетливо.

Что же за предупреждение сделала мне милая Люси? О какой закономерности она говорила? Какую правду призывала увидеть? Если мой сон не просто фантазия и галлюцинация – что все это означает?

Может ли быть такое? Может ли быть, что Он вернулся?

Я должна хорошенько подумать. Должна во всем разобраться. И непременно должна поговорить с Джонатаном.

Дневник Джонатана Харкера

22 декабря. Чувство вины мне далеко не в новинку, но сейчас, когда пишу эти строки, оно во мне преобладает в самой необычайной степени. Прежде всего должен заявить, что между мной и Сарой-Энн Доуэль не произошло решительно ничего недопустимого или непристойного. Однако у меня нет ответа на вопрос, хочет ли хотя бы малая часть моего существа перейти подобный Рубикон. В настоящее время достаточно сказать, что там, у постели с бесчувственным телом профессора, мы с ней просто говорили – о многих вещах, но преимущественно о любви и о странных путях, на которые может привести эта разновидность безумия.

Сара-Энн рассказывала о своем возлюбленном, джентльмене сомнительных достоинств по имени Томас Коули, с которым, на мой взгляд, ей следует порвать при первой же возможности. Мы расстались поздно вечером, но целомудренно и как добрые друзья.

Наш неожиданный разговор стал своего рода прелюдией к новостям, поступившим на следующее утро: что рассудок бедной Каролины изрядно расстроен и что она потеряла ребенка. При мысли, что я увлеченно беседовал с мисс Доуэль, в то время как моя жена в одиночку справлялась с этой трагедией, угрызения совести, которые я уже испытывал, стали только сильнее и острее.

Я отправил Мине телеграмму[43]43
  Мне не удалось найти никаких следов этой телеграммы.


[Закрыть], в которой выражал готовность оказать любую помощь, какая потребуется. Спокойный и внятный ответ от нее пришел сегодня днем. «Поезжай в Лондон. Найди Артура и Джека Сьюворда. Скажи обоим безотлагательно ехать в Годалминг».

Разумеется, я был безмерно счастлив услужить и, оставив Сару-Энн за главную в доме, срочно отправился в столицу.

Однако задача оказалась сложнее, чем я ожидал. Похоже, доктор Джон Сьюворд бесследно исчез.

Дома его не было. В клинике на Харли-стрит он не появлялся уже шесть дней, что вызвало большое недовольство и даже возмущение пациентов, чьи визиты к нему пришлось отменить. Сотрудники, персонал и друзья Джека (какие ни на есть) не получали от него никаких известий и, естественно, все сильнее беспокоятся, где он и что с ним.

В конце концов вечером двадцать первого числа я по собственному почину явился в Скотленд-Ярд, чтобы сообщить о пропаже доктора Джона Сьюворда. Встал в очередь к дежурному сержанту, за дородным владельцем ресторана, который вроде бы волновался по поводу безопасности своего заведения. Когда подошла моя очередь, я объяснил характер чрезвычайной ситуации и назвал свое имя и имя пропавшего психиатра.

Сержант – мрачный субъект со скептическим выражением лица – очень странно посмотрел на меня и попросил следовать за ним. Покинув свой пост, он отвел меня в маленькую побеленную комнатку, похожую на монашескую келью. Несколько минут я провел там в одиночестве, за неимением других занятий изучая стены.

– Сейчас к вам кое-кто подойдет, – сказал сержант, прежде чем закрыть дверь.

Я не люблю находиться один в тесных замкнутых пространствах, а потому порядком разнервничался к тому времени, когда дверь снова открылась и в комнатку вошел другой полицейский.

– Участковый инспектор Джордж Дикерсон, – представился он, протягивая руку. К некоторому моему удивлению, он говорил с выраженным американским акцентом. – Прошу прощения, сэр, что заставил вас ждать.

– Ничего страшного, – ответил я. – У вас наверняка много дел.

– Да, работы всегда по горло, сэр. Мне доложили, вы пришли сообщить о пропаже человека. Имя персоны – Джон Сьюворд?

– Так точно.

– А вас зовут… – Он достал из кармана сюртука блокнот и, сверяясь с ним, разыграл целую пантомиму, прежде чем произнести мое имя: – Джонатан Харкер?

Я кивнул. В ответ инспектор посмотрел на меня так, словно мы с ним когда-то очень давно, возможно в детстве, хорошо знали друг друга и теперь он пытается разглядеть в моем нынешнем лице знакомые черты. Он немного помолчал, вероятно обдумывая, какую линию поведения разумнее выбрать.

– Буду с вами откровенен, сэр. Дело в том, что на днях Джон Сьюворд сам приходил сюда.

– Неужели?

– Да, сэр. Насколько я понимаю, он проводит свое собственное расследование.

– О господи. По поводу чего, позвольте спросить?

– По поводу одного моего коллеги. Старшего инспектора Мартина Парлоу.

– А за каким чертом, – осторожно проговорил я, – Сьюворду понадобился старший инспектор? Надеюсь, у него нет никаких проблем?

– Криминальных – нет, сэр. Но вид у вашего друга был весьма встревоженный. Насколько я понимаю, он хотел расспросить Парлоу насчет его прежнего напарника, давно умершего. Еще упоминал про какой-то дневник.

– А кто был напарником? – спросил я, донельзя озадаченный.

Участковый инспектор глубоко вздохнул, словно готовясь приступить к какому-то неприятному делу. А затем произнес имя, которое для меня навсегда связано с самой коварной формой зла.

– Ренфилд, сэр. Недоброй памяти инспектор сыскной полиции Р. М. Ренфилд.

Я покинул Скотленд-Ярд и общество Дикерсона в совершенном смятении и тревоге. В голове толпились мрачные картины печальных событий, на попытки забыть которые я в последние десять лет потратил чертову уйму сил. Я был настолько поглощен своими мыслями, что по выходе из здания, когда начал искать кэб, буквально столкнулся с высоким худым человеком, которого после секундного замешательства узнал.

– Артур, друг мой! Что привело вас сюда?

При ближайшем рассмотрении лорд Годалминг выглядел еще более бледным и изможденным, чем в прошлую нашу встречу.

– Джек… – проговорил он слабым, прерывистым голосом, какого я у него не слышал никогда прежде, даже в те страшные дни. – Джек куда-то пропал. Его никто не видел уже почти неделю.

– Знаю, – сказал я. – Знаю. И боюсь, в этом деле скрыто гораздо больше, чем мы понимаем в настоящее время. Но, Артур, послушайте… я глубоко сочувствую вам с Кэрри. И искренне сожалею о вашей потере.

Я протянул руку, и он ее пожал.

– Спасибо, – после долгой паузы произнес он, глядя вдаль. – Благодарю вас за соболезнования.

– Не за что.

– Я слышал, ваша жена была очень великодушна и сострадательна.

– Да, – сказал я, и вновь наступило молчание.

– Вы уже поужинали? – наконец спросил Артур.

Я ответил отрицательно, после чего он с малоубедительной живостью воскликнул:

– О, в таком случае вы должны поужинать со мной в клубе! Еда там вполне сносная.

Я было запротестовал:

– Вообще-то, я должен… Мина будет…

Но благородный лорд поднял руку:

– Ерунда! Кроме того, сегодня я особенно нуждаюсь в обществе доброго друга. Да и… – Он на мгновение умолк и потер виски, словно пытаясь снять подступающую головную боль. – Просто поговорить хотелось бы.

Клуб Артура (этот, во всяком случае) оказался ровно таким, как я ожидал: воплощением исключительной роскоши и комфорта. Еда была отменной, вино превосходным, а разговор, поначалу не очень клеившийся, постепенно становился все непринужденнее.

Артур весьма многословно выразил сожаление, что неотложные дела в парламенте в последнее время не позволяли ему проводить больше времени с женой.

Похоже, он оставался непримиримым противником закона о чрезвычайном положении, наделяющего Совет Этельстана особыми властными полномочиями.

– Это самое настоящее жульничество, – сказал он. – Причем жульничество, опасное для страны.

Я пожелал Артуру успеха в его деятельности, хотя и признался, что упомянутый закон кажется мне скорее теоретическим по своей природе. Поговорили мы и на другие темы: о Каролине, о Мине и Квинси, о бедном голландце, по-прежнему лежащем при смерти.

Что же касается исчезновения Джека Сьюворда, здесь мы оба не знаем, что и думать. Подобное поведение, несмотря на возрастающую с годами эксцентричность доктора, совершенно для него не характерно. Мы с Артуром поклялись сделать все возможное, чтобы его найти. С течением вечера и с увеличением количества потребленного алкоголя мы даже начали снова произносить ужасное имя из прошлого – имя пациента психиатрической лечебницы, который, как теперь выяснилось, когда-то служил в полиции Его Величества.

Артур тяжело вздохнул и спросил:

– Вы чувствуете это?

– О чем вы?

– Об ощущении, будто что-то смыкается вокруг нас. Как сеть. Стягивается все туже и туже.

Я молча кивнул, не осмеливаясь даже думать о том, какие выводы следуют из моего согласия. Лорд Годалминг предпринял натужную попытку встрепенуться и повеселеть.

– О господи! – воскликнул он. – Я совсем забыл.

– Забыли – что?

– Какая у нас пора на дворе. – Он поднял свой недопитый бокал красного вина. – Счастливого Рождества, Харкер.

Я повторил его жест.

– Счастливого Рождества, – сказал я более уныло, чем намеревался.

И в этом старинном привилегированном клубе мы соприкоснулись бокалами и выпили за наше счастье, окруженные мрачными призраками прошлого и полные страха перед грядущими днями.

Из личного дневника Амброза Квайра, комиссара лондонской полиции

24 декабря. До Рождества всего несколько часов – и как вы думаете, кто все еще корпит за рабочим столом, когда половина полиции уже вовсю предается кутежу? Не кто иной, как ваш покорный слуга. Такова цена предводительства. Такова плата за начальственную должность.

Работы у меня сейчас больше, чем когда-либо прежде. Что-то назревает в преступном мире, и между тремя главными лондонскими бандами разгорается необъяснимая вражда.

Я читал о подобном явлении, происходящем на равнинах далекого Серенгети[44]44
  Серенгети – регион в восточной Африке, ныне национальный парк.


[Закрыть]. Птицы-падальщики дерутся между собой при приближении крупного хищника. Стервятники слетаются, когда львы бьются насмерть.

Понятия не имею, почему мне пришла в голову столь яркая аналогия.

За минувшие две недели мне на стол легло добрых четыре десятка рапортов с сообщениями о жестоких столкновениях и крупных потасовках между участниками соперничающих группировок.

Ни один из преступников, которые в настоящее время содержатся у нас под стражей, не может пролить свет на дело. Дикерсон, знаю, роет носом землю, хотя на днях и позволил себе отвлечься на какого-то пропавшего психиатра, который, вне сомнения, просто-напросто сбежал с любовницей или смазливым мальчишкой-прислужником.

Как всегда, очень не хватает знаний и опыта старины Парлоу. Единственный преступник, согласный более или менее откровенно разговаривать с нами, это молодой Томас Коули – самая мелкая рыбешка из улова, – который до сих пор находится под стражей после инцидента в камерах. Он говорит о том, о чем молчат его более закаленные товарищи, а именно о том, что нервозность, охватившая банду, по крайней мере частично вызвана повторяющимся сном или кошмаром, который (по словам Коули) мучает всех до единого.

Во сне он видит какую-то тень. Приближающуюся темную фигуру. Белые зубы, блестящие во мраке.

Конечно же, я считаю все это чистой воды мелодрамой. Но вот что… да, вот что действительно любопытно. Незадолго до того, как взяться за дневник, когда я усердно работал над грудой бюрократических бумаг, я вдруг на минуту потерял концентрацию внимания и погрузился в подобие дремы. Многого уже и не вспомню, но определенно помню, что образы, проносившиеся передо мной во сне, в точности походили на видения, которые описывал молодой Коули.

Совпадение, конечно же. Просто совпадение, и ничего больше!

И все же.

Новый год не за горами. Возможно, тогда этот морок и дурные мысли развеются. Так ведь? Да, непременно развеются.

Из личного дневника Мориса Халлама

25 декабря. Никогда прежде не позволял я распускаться во мне цвету ревности. Никогда семена зависти не приживались, и споры алчности не укоренялись в моей душе. Разумеется, не кто иной, как мистер Шон, изменил мои многолетние привычки, сломал мои твердые принципы и вскормил во мне «чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей»[45]45
  …вскормил во мне «чудище с зелеными глазами, глумящееся над своей добычей». – Ср.: «Берегитесь ревности, синьор. / То – чудище с зелеными глазами, / Глумящееся над своей добычей» (У. Шекспир. Отелло. Акт III, сц. 3. Перев. М. Лозинского).


[Закрыть].

Странствия привели нас в Париж, где Габриель обзавелся новым другом.

Имя счастливца Жюль Дюмон. У него гладкие симметричные черты лица и неплохое атлетическое телосложение. Рядом с Габриелем он что ломовая лошадь рядом с чистокровным скакуном. Тем не менее мой друг находит большое удовольствие в его обществе. Дюмон – полицейский инспектор парижской жандармерии, каковое обстоятельство, похоже, добавляет ему какого-то извращенного очарования в глазах мистера Шона.

Мы проживаем поблизости от Нотр-Дама, в приятном отеле со свободными нравами, исповедующем принципы конфиденциальности, неразглашения и полной сохранности любых сведений частного характера. Именно вследствие такой политики заведения и случилось так, что сегодняшним праздничным утром, зайдя в спальню мистера Шона по пробуждении, я застал его практически на месте преступления с мускулистым фараоном. Хотя Дюмон быстро прикрылся одеялом, я успел заметить у него на левой ляжке красную сырую ранку от свежего надреза.

Габриель рассмеялся. Потом потянулся к прикроватной тумбочке и кинул мне золотую монету.

– Счастливого Рождества, Морис! Вот твой подарок. А теперь будь умницей, оставь нас, а? Почему бы тебе не выйти на улицу и не найти себе кого-нибудь?

Месье Дюмон по-шакальи оскалился, а Шон рассеянно похлопал пальцем по заживающей глазнице.

– Да. Пожалуй, так и сделаю, – кивнул я. – С праздником вас обоих. – После чего удалился прочь со всем достоинством, на какое был способен.

Я долго шагал по улицам старого города, ведомый своего рода внутренним компасом к самым злачным кварталам.

Даже в такой день, как сегодня, мне потребовалось лишь немногим больше усилий, чем обычно, чтобы отыскать оазис, от которого я намеревался печально испить.

Молодой человек лет двадцати. Крепкотелый бездельник, который стоял на углу среди лабиринта унылых улочек и с бесстыдной театральностью поедал яблоко.

Он сразу поймал мой взгляд и подмигнул мне с многоопытным видом. Потом повернулся и направился в ближайший переулок неспешной походкой, которая выглядела зазывной. Отринув все мысли о верности Габриелю, я последовал за ним. Услышав мои шаги, он обернулся и стрельнул в меня развратно-кокетливым взглядом.

Однако нагнать его мне так и не было суждено. Внезапно адская боль скрутила мои внутренности, я споткнулся и упал, прямо лицом в грязь. Кажется даже, на миг потерял сознание.

Когда меня отпустило и я с трудом поднялся на ноги, молодого человека уже и след простыл. Я глубоко, прерывисто вздохнул и только тогда осознал, что губы и подбородок у меня в крови. Она текла и текла, не унимаясь. Откуда-то издалека донесся злобный вой бродячей собаки.

С чувством полного поражения я поплелся обратно в отель, горестно думая, что более паршивого Рождества мне и не припомнить.

Дневник Мины Харкер

25 декабря. Не припомню Рождества более печального. Мы все собрались вместе, мы все старались изо всех сил, но в нашем доме совсем не осталось радости.

Квинси вернулся из школы в мрачном и задумчивом настроении. Я совершенно уверена, что здешняя тягостная атмосфера уже пагубно повлияла на него. Замкнутый и подавленный, он до сих пор не сказал мисс Доуэль и нескольких слов, хотя по-прежнему поглядывает на нее украдкой.

Остро ощущается отсутствие профессора, который лежит над нами, усохший от болезни; отсутствие нашего дорогого друга Джека Сьюворда, чье местонахождение остается неизвестным; и прискорбное отсутствие бедной Каролины Холмвуд.

Меланхолия окутывает нас подобием савана, хотя я очень старалась сделать день по-праздничному веселым. Джонатан, как обычно, искал утешения в бутылке. Перед обедом выпил лишнего и плохо ворочал языком, читая трапезную молитву. Я заметила, что даже пьяный он избегает смотреть на Сару-Энн.

Позднее, когда девушка ушла, а наш сын наконец поддался на уговоры лечь спать (нынче вечером в нем до боли отчетливо проступали черты прежнего Квинси), я попыталась поговорить с мужем.

– Джонатан… – начала я. – Я уже давно хочу кое-что обсудить с тобой.

– Да? – В его голосе звучали агрессивные нотки, которые я редко слышала раньше и в появлении которых виню праздничную выпивку (хотя, если честно, не ее одну).

– Дело касается бедной Каролины, – продолжила я, сделав вид, будто не заметила перемены в его тоне.

При этих словах на лице мужа промелькнуло странное облегчение.

– Да, ужасная история, конечно. Настоящая трагедия.

– Но что, если… Я хочу сказать, милый Джонатан, что, если за ней кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд?

– Боюсь, я тебя не понимаю.

– Симптомы… поведение Каролины… Они тебе ничего не напоминают?

Джонатан помотал головой:

– Не улавливаю, к чему ты клонишь.

– Ты знаешь, – тихо промолвила я. – Ты прекрасно знаешь, о чем я.

Его голос стал холодным.

– Бедная Каролина никогда не отличалась душевным здоровьем. Мы оба это знаем. И такого поведения, какое у нее наблюдается в последнее время, рано или поздно следовало ожидать. У некоторых людей психика ломается в раннем возрасте и уже никогда до конца не поправляется. Как ни печально, но это так.

– Но что, если… – продолжала я. – Что, если на Каролину воздействует некая внешняя сила? Которая усугубляет каждый душевный надлом? Толкает к безумию?

Последовала очень долгая пауза. Наконец Джонатан вновь заговорил – тихо, но яростно.

– Такого просто не может быть.

– Кто знает, что может быть, а что – нет, когда… – Я умолкла, не желая произносить вслух следующие слова.

– Когда – что?

– Когда в деле замешан он, – по возможности твердо закончила я.

Джонатан порывисто вскочил на ноги:

– Он мертв. Он давно мертв, вот и весь разговор. Все твои тревоги – от нервов и мнительности.

– Пожалуйста, выслушай меня, – попросила я. – В поезде на обратном пути я видела сон. Нечто большее, чем сон. Мне явилась Люси. С посланием…

Джонатан резким жестом прервал меня:

– Довольно. Довольно вздора! Не желаю больше слышать ни слова. Понятно?

Я сдалась:

– Ладно, ступай в постель. Проспись. Потом поговорим.

– Конечно поговорим. Но не об этом, – раздраженно отчеканил муж.

После чего повернулся и стремительно вышел из комнаты. Вот на такой неприятной ноте закончился наш разговор.

Из еженедельника «Сент-Джеймс баджет»

27 декабря

Загадочная трагедия на Руперт-стрит

В День подарков[46]46
  День подарков – праздник, который отмечается в Великобритании на следующий день после Рождества, 26 декабря.


[Закрыть], около полудня, полиция прибыла по вызову в отель «Антилопа» по адресу: Руперт-стрит, W1, для проверки сообщения об истошных воплях и криках в одном из номеров. Глазам полицейских предстала ужасная сцена: на кровати лежал мертвый мужчина средних лет, очевидно, жертва жестокого нападения. Весь истерзанный, с висящей кровавыми лохмотьями кожей, с обезображенным почти до неузнаваемости лицом. Среди немногочисленных личных вещей убитого был чемодан с одеждой и большая деревянная клетка, разломанная и разбитая, судя по всему, изнутри.

Участковый инспектор из Скотленд-Ярда Джордж Дикерсон сообщил автору данного репортажа, что жертва была опознана как мистер Хаскелл Линч, известный ученый-натуралист.

Последние несколько месяцев Линч путешествовал за границей и теперь вернулся на родину, чтобы сообщить о результатах своей исследовательской экспедиции. Инспектор предположил, что Линч держал в клетке какое-то животное, способное на неспровоцированную агрессию и что именно оно, вырвавшись на волю, совершило зверское убийство.

Лондонский зоопарк уже проинформирован о случившемся, и мистер Дикерсон призвал всех, кто располагает любыми дополнительными фактами по делу, немедленно объявиться и дать показания.

По вопросу о нахождении Линча в районе, где в последние недели участились вспышки насилия между бандами, Дикерсон в настоящее время ничего сказать не может.

Из личного дневника Амброза Квайра, комиссара лондонской полиции

28 декабря. В ходе моей более чем выдающейся карьеры у меня сложилось убеждение, что я перевидал все на свете и меня уже ничем не удивить. Однако сегодня вечером выяснилось, что я глубоко заблуждался на сей счет (о чем говорю без всякого смущения).

Преступление не признает праздников. Должно быть, последние несколько дней были такими же насыщенными, как и все предшествующие, вот только я – странное дело – не могу вспомнить их в деталях: какой-то туман в памяти.

Впрочем, времени для оправданий у меня нет. Просто изложу факты, пока еще в состоянии.

Полагаю, я заснул за рабочим столом, хотя не возьму в толк, как такое могло случиться. Проснулся в сумерках, весь в холодном поту, словно мне опять кошмар привиделся. Я лежал щекой на груде бумаг, и рубашка на мне, стыдно сказать, пахла так, будто я не менял ее по меньшей мере неделю.

Голова кружилась, как после неумеренного праздничного возлияния, хотя никакой попойки я не помнил. Кожа зудела и казалась липкой на ощупь.

Точности ради следует сказать, что проснулся я за своим столом в столь неприглядном растрепанном виде не по собственной воле. Меня разбудил шум: настойчивый стук в окно. Ничего подобного, уж поверьте, не ожидаешь услышать, когда твой кабинет находится на четвертом этаже. Я с усилием выдернул себя из кресла и подковылял к окну. Напряженно вгляделся в темноту, но поначалу ничего не увидел.

А потом вдруг из мрака вынырнула огромная черная летучая мышь. Она бешено забила крыльями по стеклу, и я понял, что именно эта ночная тварь производила шум, разбудивший меня. Последующие свои действия объяснить не могу – скажу лишь, что уже тогда на меня начала действовать какая-то странная принудительная сила.

Я открыл окно и впустил мерзкое существо. Оно с готовностью скользнуло внутрь, точно домашний кот, плавно слетело на пол, присело там и уставилось на меня зловеще призывным взглядом.

Должен также пояснить, что при всем этом я не чувствовал ничего даже отдаленно похожего на страх, только полную отстраненность от собственных эмоций, что-то вроде гипнотического оцепенения. Я смотрел на летучую мышь, она смотрела на меня, а потом произошло нечто совершенно необъяснимое – чудесное и одновременно ужасное: животное задрожало, замерцало и прямо на моих глазах, в моем кабинете, превратилось в самую, наверное, красивую женщину из всех, когда-либо мною виденных.

Высокая, черноволосая и физически необычайно привлекательная во всех отношениях. Какое-то время казалось, что за спиной у нее все еще распахнуты огромные черные крылья, но они быстро поблекли и исчезли. Женщина была в чем мать родила. Она улыбнулась, показав острые белые зубы.

– Комиссар, – проворковала она с акцентом какого-то далекого королевства.

Я тупо кивнул и прохрипел:

– Приветствую…

– Я проделала долгий путь из страны лесов. Я потратила много сил и страшно проголодалась.

– Понятно.

– А потому спрашиваю тебя: можно ли мне утолить голод?

– Да, – без колебаний ответил я. – Возьми все, что тебе нужно.

Женщина медленно двинулась ко мне. Все настолько походило на сон, что я невольно задался вопросом, уж не сплю ли я по-прежнему. Она подступила ближе, еще ближе. О, какой восхитительный аромат шел от нее! Она протянула руку и взяла меня за плечо. Она была так близко, так соблазнительно близко.

– Кто… – задыхаясь, проговорил я. – Кто ты?

– Меня зовут Илеана. Я предвестница. Я предшествую тому, кто больше меня. И я спрашиваю тебя, Амброз Квайр: ты будешь служить нам?

Лишенный последних остатков воли, я опять кивнул, совсем слабо.

И тогда она набросилась на меня. Обхватила за плечи, придвинула лицо вплотную к моему и – с диким восторгом, которого я жаждал, сам о том не ведая до сей минуты, – вонзила зубы мне в горло. Сладостное чувство освобождения, состояние темного блаженства. Головокружительное счастье кормления собой. Наконец она оторвалась от меня, с мокрыми от моей крови губами, а затем подвела к окну, крепко поддерживая обеими руками, как инвалида.

– На всю Европу падает черная тень, – сказала она. – Мы должны подготовиться к часу Его возвращения. Готов ли ты сыграть свою роль?

– Да, – ответил я. – Я выполню любой приказ. Если только ты снова сделаешь со мной то, что сделала сейчас.

Илеана рассмеялась – с великолепной жестокостью.

– Всему свое время. А сейчас, Амброз Квайр, вот что нам от тебя нужно. Скоро в центре города произойдет череда взрывов. Они будут сочтены проявлениями войны между вашими бандами. Твоя задача – пресекать любое расследование. Раздувать огонь подозрения и недоверия. Всеми способами ускорять грядущую войну.

– Но я же полицейский, Илеана, – слабо запротестовал я. – Я полицейский. Мои обязанности… мой долг перед городом…

Она приложила палец к моим губам:

– Ничего не значат по сравнению с тем, что было между нами. И что еще не раз повторится.

Я испустил жалкий, прерывистый вздох.

– Да…

– Хороший мальчик. – Илеана снова улыбнулась. – Ты мой самый особенный, самый хороший мальчик.

Она посмотрела на меня долгим, пристальным взглядом, полностью подчиняя своей власти. Медленно провела языком по губам, слизывая кровь, и задрожала от торжества и восторга.

Дневник Мины Харкер

29 декабря. Ну вот и свершилось неизбежное. Великий свет погас в жизни у всех нас. Мы потеряли профессора Абрахама Ван Хелсинга.

Пока Квинси отсутствовал, наступило небольшое улучшение, но когда он вернулся на каникулы, состояние больного стало быстро ухудшаться.

В конце концов он испустил дух очень тихо. С ним находились Сара-Энн и наш сын.

Для голландца, надеюсь, смерть стала избавлением, такой он был иссохший, одна кожа да кости. Квинси и мисс Доуэль спустились вниз вскоре после наступления сумерек и сообщили нам печальную новость. Я склонила голову в скорби, к которой была готова, но Джонатан – несомненно, вспомнив обо всех ужасах, пережитых вместе с усопшим, – издал мучительный стон, который, впрочем, тотчас же подавил. После чего достал графин и бокал – с таким видом, будто делает нечто само собой разумеющееся. Поскольку все уже много недель жили в ожидании неминуемого, ни у Квинси, ни у меня почти не было слез, только горестное смирение перед непреложными законами жизни и смерти. Мы четверо поднялись наверх и, встав у постели новопреставленного, вслух прочитали заупокойную молитву. Тогда я в последний раз – пусть всего на мгновение – ощутила присутствие благородной и отважной души старого врача, уже освобожденной от телесной оболочки, лежавшей перед нами.

Теперь предстоит о многом позаботиться. О похоронах, о поминальной службе. Необходимо уведомить Годалмингов: отправлю телеграмму незамедлительно. Также нужно принять срочные меры для установления местонахождения доктора Сьюворда. Возможно, мистер Эмори сумеет помочь. Надо предложить хорошее вознаграждение.

Казалось бы, с уходом Ван Хелсинга завершилась великая эпоха. Почему же у меня такое чувство, что его смерть знаменует не конец, а начало чего-то?

О своих самых темных – и да, наверняка воображаемых – страхах я с самого Рождества так и не решалась снова заговаривать с Джонатаном.

* * *

Позднее. Странное дело. Перед сном к нам пришел Квинси и сказал, что он словно бы разрывается на две части, что нечто внутри сводит его с ума.

Я предоставила Джонатану поговорить с сыном и уложить спать. Здесь определенно требуется вмешательство отца. Все спрашиваю себя: не избаловала ли я Квинси излишней снисходительностью? Но ведь мальчик еще только делает первые шаги на пути превращения в мужчину. Надеюсь, он достаточно подготовлен к этому переходу и Джонатан все же окажется умелым проводником. Кроме того, душевное состояние Квинси, скорее всего, вызвано отсроченным горем из-за смерти профессора. Да, несомненно так.

У меня есть и другие тревоги по поводу сына. Но писать о них я пока не готова.

Из личного дневника Мориса Халлама

29 декабря. Итак, молодой развратник из жандармерии брошен, и мы продолжаем путешествие. Вчера прибыли в Кале, портовый город, в равной мере шумный и убогий. Тесные улочки пропитаны запахами моря и рыбы, а также мерзким смрадом перенаселенности. Сесть на корабль в Англию было бы минутным делом, но Габриель, с самого отъезда из Парижа пребывающий в раздраженном и неразговорчивом настроении, опять как будто чего-то выжидает. Он проводит время в полном безделье, но при этом, что парадоксально, выказывает признаки нарастающего нетерпения. Я, по обыкновению, готов ждать и повиноваться. С облегчением отмечаю, что ужасная боль, сбившая меня с ног во французской столице, больше не повторялась.

Лишь один любопытный эпизод достоин упоминания. Уже смеркалось, и мы сидели в каком-то захудалом портовом кабаке, погруженные в молчание. Внезапно, без всякой видимой причины, мистер Шон запрокинул голову и разразился громким (но отнюдь не приятным) смехом.

– Габриель, в чем дело? – спросил я.

– Старик умер. Наконец-то!

– Кто?

– Старик умер, – повторил он, словно не услышав моего вопроса. – А значит, врата открыты. Англия лежит беззащитная и ничего не подозревающая, практически приглашая нас – приглашая нас, Морис! – овладеть ею.

Завершив этот непонятный монолог, мистер Шон вновь расхохотался, и я уже не впервые обратил внимание, какие острые и белые стали у него зубы.