Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Я только молюсь, чтобы он нашел в себе необходимую силу. В грядущие страшные дни всем нам потребуется много мужества.

После того как Джонатан выбежал из дома, я заглянула к Квинси. Он спал – похоже, очень крепко. И даже во сне крепко прижимал к груди свой рисовальный альбом.

Проведав сына, я направилась в кабинет. Там выпила немного вина, совсем чуть-чуть, после чего примерно на час предалась молитвам. Молилась о мудрости и Божьем руководстве. О силе, которая скоро понадобится. Молилась о душах Каролины и Ван Хелсинга, о благополучном возвращении Джека Сьюворда и лорда Годалминга. А прежде всего молилась, чтобы мы одержали верх. Молилась о победе.

Когда бы Джонатан ни вернулся и во что бы он ни верил, мы должны все приготовить: чеснок, святую воду, ножи и кресты. Если придется делать все одной – что ж, значит, так тому и быть.

Дневник Джонатана Харкера

22 января, позднее. Наконец-то. Наконец-то я вижу. Но надо поторопиться, я должен записать, что мне явилось в момент прозрения.

Я слишком долго противился правде – да, чтобы сохранить рассудок, но боюсь, из-за моего промедления все мы оказались в страшной опасности.

Бесцельная прогулка привела меня к месту, где жители Шор-Грин праздновали ночь Гая Фокса – немногим больше двух месяцев назад, хотя кажется, что с тех пор прошла целая жизнь.

Следы огромного костра, в котором сожгли чучело, все еще виднелись: неровный круг выжженной травы. В поисках убежища я прошел в самую середину круга и сел на землю. Здесь попытался собрать в уме воедино все события, обрушившиеся на нас в последние месяцы: медленная смерть Ван Хелсинга, сумасшествие леди Каролины Годалминг, террористические нападения на город, возрождение Совета Этельстана, исчезновение мисс Доуэль.

Все они поначалу казались разрозненными, не связанными между собой. Однако по мере усердного размышления – с использованием логики, недавно продемонстрированной Миной, – передо мной понемногу начали проступать контуры общей картины.

И все же я с содроганием от нее отшатнулся. По-прежнему не желал признать правду.

Я вскочил на ноги, намереваясь помчаться домой и умолять Мину отказаться от своих фантазий. Однако в следующую минуту стал свидетелем невероятного явления. Выжженная земля вокруг внезапно полыхнула огнем.

Причем не обычным огнем, а каким-то потусторонним, буйно пляшущим голубым пламенем.

Я попятился и вскрикнул.

Мне послышался смех в отдалении, который постепенно приближался и звучал до жути знакомо.

В бешенстве я ударил себя по голове и прорычал:

– Успокойся! Не сходи с ума!

А потом вдруг увидел то, что моя память предательски от меня скрывала. То, что предстало моему взору в темном переулке десять дней назад: яркое и совершенно кошмарное зрелище. Прекрасная Сара-Энн стоит на коленях, преображенная и оскверненная. Красные глаза горят злобой. Заостренные зубы ощерены. Каждое движение наводит на воспоминания о трансильванских лесах. А над ней склоняется ужасная черноволосая демоница с громадными распростертыми крыльями. Поистине леденящая кровь картина: две вампирши, сплетенные в нечестивых объятиях!

Неудивительно, что я обратился в бегство. Неудивительно, что прогнал этот кошмар из ума подобно тому, как какой-нибудь душевнобольной хозяин гостиницы вышвыривает за порог нежеланного гостя. Неудивительно, что искал спасения в забвении.

Я испустил вопль ярости и ужаса.

Зловещий смех по-прежнему эхом раздавался в моих ушах, голубое пламя по-прежнему плясало передо мной.

Я ринулся сквозь него, вон из пылающего круга. Меня обдало жестоким раскаленным жаром.

Однако дьявольский огонь, хотя и нестерпимо жгучий, не опалил меня, а наполнил энергией и целеустремленностью.

Лечу домой, к Мине и моему сыну. Милостивый Боже, я готов на все, только бы не опоздать!

Дневник Мины Харкер

22 января, позднее. Я все еще молилась, когда Джонатан вернулся.

Дверь с грохотом распахнулась, в холле застучали частые шаги.

– Мина! – крикнул он. – Мина, любимая моя!

В голосе мужа слышалось столько надежды и изумления, что я мигом вскочила на ноги и выбежала из кабинета. Он стоял передо мной с широко раскинутыми руками, и на лице у него было выражение мужественной решимости, которого я не видела уже более десяти лет.

– Какой же я был дурак! – воскликнул он. – Отказывался видеть очевидное!

– Но теперь видишь?

– Да. Я верю тебе. Ты правильно установила связи между событиями! Собственно, я и сам получил бесспорные доказательства.

Мы стояли очень близко друг к другу, почти соприкасались.

– Так что же нам делать, любимый? – спросила я.

– Мы сразимся с ним, – сказал мой муж, и я затрепетала от восторга, услышав стальные нотки в его голосе. – Сделаем то, что однажды уже делали. Сразимся с ним. Выследим и снова убьем.

– Да! Но надо спешить. В этот раз он кажется сильнее, чем когда-либо прежде. И с каждым днем расширяет свое темное влияние. И он хочет… ах, Джонатан, мне кажется, у него планы на нашего сына!

– Все так и есть, – сказал Джонатан. – Ты, как всегда, совершенно права. И мы, дорогая Мина, вновь отрубим голову этому монстру. Но прежде… прежде чем пройдет еще хотя бы минута…

– Да? В чем дело, милый? – спросила я.

– Я должен принести тебе самые искренние, самые глубокие, самые исчерпывающие извинения.

– Тебе… нет нужды извиняться.

– Нет, Мина, я должен! Должен просить прощения, любовь моя! – Он говорил возбужденно, почти как в бреду. – Не только за свое недавнее упрямство, но и за все свои прежние ошибки. За то, что злоупотреблял спиртным. За то, что не уделял внимания вам с Квинси. За то, что не боготворил тебя каждый день, дарованный мне с тобой.

Теперь он дрожал, бедняжка, и в его глупых глазах стояли слезы.

– Довольно, – сказала я. – Все, довольно. Покончим с этим. Ни слова больше.

Я закрыла ему рот поцелуем – нашим первым за многие месяцы, – и один краткий миг мы были по-настоящему счастливы.

Наши объятия прервал громкий, настойчивый стук в дверь – такой и мертвого разбудит, как говорится.

Мы с мужем отпрянули друг от друга.

– Джонатан?

Прежде чем он успел отозваться, стук повторился, резкий и неумолимый.

– Джонатан, кто там?

– Я… – В глазах мужа появилось выражение панического ужаса. – Я…

Не сказав более ни слова, он покачнулся, зашатался, а потом без чувств рухнул на пол. Я упала на колени над ним и увидела, что он дышит, но находится в странного рода обмороке. Я потрясла его за плечи, но он не очнулся.

Когда стук раздался снова, я быстро поднялась на ноги и сняла с шеи изящный серебряный крестик. Стиснув его в руке, я направилась к двери, вся дрожа от страха и дурных предчувствий, но полная решимости не обнаруживать ни малейшей робости или слабости.

Я резко распахнула дверь и прочно утвердилась на пороге, чтобы гость – если он окажется нежеланным – сразу обескуражился. Я надеялась (хотя сейчас это уже не важно), что уверенность моей позы скроет дикий страх, рвавший когтями душу. Представшая моему взору фигура, хотя и окутанная темнотой, оказалась очень знакомой: дородной фигурой мистера Эмори.

На лице дворецкого лежала густая тень, но я почувствовала, что он улыбается.

– Миссис Харкер, – промолвил он. – Искренне надеюсь, вы простите меня, что я явился в столь поздний час, да еще с таким шумом.

– Вы нашли его? – тихо спросила я. – Доктора Джека Сьюворда?

– О да, мэм, нашел. И самого доктора, и его новых друзей.

– Где же он? И что с ним?

– Это долгая история, мэм. С вашего позволения, я войду и все расскажу.

Наступила долгая пауза, во время которой ужасная правда стала для меня очевидной.

– Мистер Эмори, – твердо произнесла я.

– Да, мэм?

– Я не намерена впускать вас в дом.

– Почему же, мэм? – Голос у него был ровный, с отчетливыми угрожающими нотками.

– Боюсь, я знаю, во что вы превратились.

Он не ответил, просто шагнул вперед из темноты.

Бедный мистер Эмори. Я тотчас увидела, что с ним сделали. Мертвенно-бледный, с налитыми кровью глазами, он зашипел и растянул губы в оскале, демонстрируя наглядное доказательство того, что он уже не человек вовсе, а скорее существо. Двигался он гораздо проворнее и ловчее, чем возможно для человека такого солидного телосложения и возраста.

– Мне очень жаль, но я не позволю вам сделать ни шагу больше, – сказала я и выставила перед собой серебряное распятие.

Вампир пронзительно вскрикнул и попятился. Я стояла неподвижно, крепко сжимая крест в вытянутой руке. Через несколько мгновений, привыкнув к характеру нашего противостояния, гнусное существо, которое теперь ходило по земле в телесной оболочке бедного Эмори, снова двинулось вперед и подступило ко мне настолько близко, насколько осмеливалось, – так пес опасливо приближается к ярко горящему костру.

– Хозяин возвращается. – Теперь вампир говорил почти вкрадчивым тоном. – Он направляется к Белой башне. И намерен свершить свою месть, как только окажется там.

– Верю вам, – ответила я со всей невозмутимостью, на какую была способна. – Однако можете передать вашему хозяину следующее: все мы будем отчаянно сражаться с ним за каждую пядь своей земли и непременно победим в конечном счете.

Лицо Эмори исказила свирепая гримаса.

– О, но ваша хваленая команда распалась. Голландец мертв. Лорд сбежал из страны. Психиатр спятил, а ваш муж давно не боец.

– Мы восстановим свои силы. И станем сильнее прежнего.

– Ха! На нашей стороне весь государственный механизм. А на вашей… только разрушенные связи.

– У нас достаточно средств, – возможно тверже сказала я.

– Ах, мадам Мина, – прошипел кровосос, злобно сверкая глазами, – средств у вас гораздо, гораздо меньше, чем вы воображаете.

Лишь секунда понадобилась мне, чтобы с тошнотворной ясностью осознать истинность его слов.

– Мама? – внезапно раздался позади меня неестественно спокойный голос.

– Возвращайся в постель, Квинси, – велела я, не оборачиваясь и не сводя пристального взгляда с носферату. – Ступай в свою комнату и запрись.

Я услышала, как сын приближается.

– Нет, мама. Я не могу сделать, что ты просишь. И потом, держать гостя на пороге страшно невежливо. – Он возвысил голос. – Мистер Эмори! Входите, пожалуйста.

Дворецкий кинулся вперед.

– Квинси, нет!

Я резко повернулась к нему, по-прежнему держа распятье перед собой, но сын, мой родной сын с яростной силой ударил меня по руке, и оно со стуком упало на пол. Глаза Квинси горели красным – ярко-красным цветом раскаленных углей или рябиновых гроздей на снегу.

Когда он заговорил снова, его голос звучал не по-детски низко, и теперь в нем появилась странная, наводящая ужас гулкость.

– Мой отец идет, – сказал Квинси, и я услышала за спиной мерзкое хихиканье существа в обличье Эмори. – Мой отец идет за всеми нами.

Тогда я завизжала – но слишком поздно: руки мистера Эмори обхватили меня за плечи сзади, и что-то влажное зажало мне рот. Уже теряя сознание, уже проваливаясь в темноту, я услышала чей-то плач – чей именно, даже сейчас не могу сказать наверное.

Дневник Джонатана Харкера

23 января. После стука в дверь, раздавшегося через считаные секунды после нашего с Миной примирения, ничего не помню. На месте выпавших из сознания часов только темнота или картины, нарисованные воображением.

Очнулся сегодня утром в своей постели, в атмосфере глубокой и необычной тишины. По яркости света, лившегося в окно, сразу понял, что проспал слишком долго. Гробовое безмолвие в доме навело на мысль, что случилась какая-то беда. Я поспешно встал с кровати, но пол закачался и поплыл под ногами, будто палуба корабля, и мне пришлось схватиться за спинку стула, чтобы не упасть. Несколько раз вдохнул полной грудью, пытаясь справиться с головокружением и восстановить равновесие.

Достигнув желаемого, я крикнул:

– Мина! Квинси!

Ответом мне служило лишь глухое эхо моего голоса. Я вышел из кабинета и позвал жену и сына еще раз, но мой собственный крик царапнул меня по нервам, и больше я звать не стал.

В холле ощутил дуновение холодного воздуха и обнаружил, что входная дверь распахнута. Уже одно это выглядело зловеще, но вдобавок там имелись явные следы борьбы: пятна крови на ковре и брызги – на стене.

Вся сцена производила жуткое впечатление театральности – словно была нарочно обставлена мне в назидание. На полу валялась раскрытая книга. Не знаю, почему из всех более очевидных свидетельств насилия именно она привлекла мое внимание. Приглядевшись, я опознал в ней рисовальный альбом, над которым Квинси проводил столько времени в последние дни.

В дверь влетел порыв ветра и, точно незримыми пальцами, стал листать желтоватые страницы. Перед моими глазами замелькали рисунки – все до единого странные, вызывающие тревогу: творения смятенного ума.

Когда порыв ветра стих, альбом остался раскрытым на странице, где темными чернилами, с поразительной – почти сверхъестественной – точностью и детальностью было изображено лицо, которое я долго и тщетно старался забыть: лицо высокого старика во всем черном, с длинными седыми усами. Полная копия самого графа, каким он впервые предстал мне на пороге своего замка, много лет назад, в Трансильвании. На другой странице он же изображался в процессе превращения из человеческого подобия в столб тумана. Груз страшных свидетельств, окружавших меня, стал настолько сокрушительным, что мне потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не рухнуть на колени и не завыть.

Вместо этого я повернулся и бросился обратно, наверх, в спальню сына, крича во все горло:

– Квинси! Квинси!

Без стука ворвавшись к нему, я увидел, что шторы в комнате все еще плотно задернуты. В полумраке различались очертания фигуры на кровати под одеялом.

– Квинси! – снова рявкнул я, теперь, по крайней мере, столь же рассерженный, сколь испуганный: внезапно исполненный праведной, но бессильной ярости. – Квинси!

Ответ последовал совершенно неожиданный, одновременно ужаснувший и взволновавший меня. Женский смех. Журчащее, переливчатое глиссандо.

– Кто тут? – спросил я. – Бога ради, кто тут?

Фигура шевельнулась – вернее, съежилась – под одеялом, а потом резко его откинула.

Она лениво вытянулась и села, прислонясь к кроватной спинке. Несмотря на медлительную томность, каждое ее движение дышало сдержанной энергией.

– Сара-Энн? Вы?

Золотистые волосы рассыпались у нее по плечам. Кожа светилась молочной белизной. Она выгнула спину и плавным движением спрыгнула с кровати. Потом сверкнула красными глазами, зашипела, оскалила зубы – и я понял, кем она стала.

Очень странно (или не очень, по сравнению со всем остальным), но я не почувствовал ни малейшего удивления – только тупое смирение перед свершившимся фактом.

– Вот то, чего ты боялся, – сказала Сара-Энн, медленно приближаясь ко мне. – И чего одновременно жаждал.

Я словно окаменел: не мог шевельнуть ни единым мускулом.

– Меня всегда вожделели… мужчины вроде тебя. Пожирали глазами, лапали, трогали. Но теперь наконец сила переходит от тебе подобных к… таким, как я.

Я хотел закричать, извиниться, во всем покаяться. Я страшно виноват, хотел сказать я, простите меня, умоляю.

Но язык мне не повиновался, и я не сумел издать ни звука.

А потом? Потом она набросилась на меня, эта новая вампирша. Терзала, рвала зубами и пила, пила взахлеб.

Из «Пэлл-Мэлл газетт»

27 января

Говорит Солтер:

Необходимая мера

Вот уже порядочное время наша газета критически высказывается о действиях правительства Его Величества.

Слишком часто в последние недели наши избранные лидеры проявляли нерешительность перед лицом самых насущных проблем. Ответом на растущее недовольство в столице и волну беспричинного насилия стали лишь избитые фразы. Жестокая ползучая война между лондонскими преступными сообществами выявила уже не халатность, а полное бессилие полиции.

Хотя говорить о мертвых плохо не принято, все же следует сказать, что покойный комиссар, мистер Амброз Квайр, относился к своим обязанностям небрежно и безответственно. И наконец, в ходе череды страшных преднамеренных взрывов, потрясших столицу, мы стали свидетелями постыдного поведения наших политических представителей, сравнимого с поведением немощного беззубого пса, который под плетью разгневанного хозяина жалобно скулит, трясется от страха, но не двигается с места. Все эти промахи и упущения со стороны властей достойны глубокого сожаления. Они очень дорого обошлись простым гражданам, и забыть их будет нелегко. Однако сейчас не время останавливаться на ошибках прошлого. Внимание нашей газеты сосредоточено главным образом на трудностях настоящего и вызовах будущего.

С большой радостью и немалой гордостью мы приветствуем принятое сегодня решение о передаче прямого управления Лондоном в руки Совета Этельстана. Закон о чрезвычайном положении наконец-то послужил своей цели.

Данный шаг – хотя и непростой, безусловно, – вызван крайней необходимостью, и мы убеждены, что он является единственной правильной реакцией на нынешнюю чрезвычайную ситуацию. Мы горячо верим, что с применением особых, уникальных полномочий, входящих в его компетенцию, Совет сумеет восстановить порядок гораздо быстрее, чем было бы возможно в противном случае. Если агитация, проводившаяся в этой колонке, хоть сколько-либо способствовала ускорению временной передачи власти, то мы скромно раскланиваемся.

Мы далеки от того, чтобы давать какие-либо дальнейшие рекомендации, но все же решимся высказать мнение, что наиболее логичным первым действием Совета было бы взять под полный контроль как полицию, так и армейские подразделения, в настоящее время находящиеся в пределах города, и немедленно ввести военное положение.

Только такая решительная мера вернет жителям столицы истинную веру в тех, кто стоит у руля нашего огромного государственного корабля. Подобное приостановление демократических процессов, в последнее время происходивших в обществе, носит лишь временный характер, о чем и следует прямо заявить всем скептикам и трусам, чьи до зевоты предсказуемые протесты мы обязательно вскоре услышим.

Однако в ответ на любые подобные возражения необходимо со всей ясностью подчеркнуть, что восстановление Совета на его законном месте нельзя считать ничем иным, как победой простых законопослушных граждан и триумфом всех, кто хочет увидеть нашу великую нацию вновь воспаряющей к высотам своего славного предназначения.

Письмо секретаря Совета Этельстана – участковому инспектору Джорджу Дикерсону

28 января

Уважаемый мистер Дикерсон! Пишу Вам одновременно с радостью и сожалением. Радость вызвана известием, что Вы уцелели при недавнем разрушительном взрыве в здании Скотленд-Ярда. Как Вам, несомненно, известно, причиненный бомбой ущерб весьма обширен и разнообразен. Для нас было счастьем узнать, что несколько самых преданных слуг города из числа сотрудников полиции остались живы и здоровы.

Поводом же для сожаления стала необходимость немедленного прекращения Вашего трудового договора. Ваше звание, должность и все связанные с ними полномочия настоящим письмом с Вас снимаются. По вопросу Вашей отставки мы обстоятельно проконсультировались и пришли к мнению, что Ваша неспособность предотвратить нападение на начальника в собственной штаб-квартире вкупе с Вашим статусом иностранного гражданина делает Вас непригодным для ныне занимаемой должности.

Наш город находится на краю катастрофы, и чтобы охранять его стены, нам нужны решительные, компетентные и, прежде всего, патриотичные англичане.

Мы бы порекомендовали Вам при первой же возможности вернуться в Соединенные Штаты, где Вам (предположительно) будет легче восстановить свою репутацию. Здесь Вы сделались одним из главных представителей несостоятельной и уязвимой системы. Безусловно, Вы согласитесь, что ситуация в Лондоне требует изменений, причем самых срочных.

Искренне Ваш

?[60]60
  Здесь стоит подпись, но неразборчивая.


[Закрыть]

от имени Г. Д. Шона,

избранного председателя Совета Этельстана

Письмо лорда Артура Годалминга – Джонатану Харкеру

31 января

Дорогой друг! Пишу эти строки – кто знает, прочитаете ли Вы их когда-нибудь? – среди ревущего яростного хаоса. Вокруг творится ад кромешный. Худший из наших страхов воплотился в самой ужасной форме.

Как я и обещал в письме от двадцатого числа, я покинул Англию в обществе своего слуги Стрикленда и отправился на континент в надежде попутешествовать, поисследовать незнакомые места и обрести хотя бы какое-то подобие душевного покоя.

Я часто молился о том, чтобы за морем мы оказались вне досягаемости для тени. Однако, похоже, наша участь предрешена.

В Дувре мы, сохраняя инкогнито, приобрели билеты и погрузились на германское торговое судно. Нашим капитаном был худощавый парень с тяжелыми веками по имени Дельбрюк, имевший вид крайне настороженный и подозрительный.

Сегодня утром нас проводил в каюту смуглый помощник капитана и на ломаном английском велел нам держаться подальше от той части корабля, где находится груз. Выходить на палубу позволялось только с разрешения Дельбрюка.

Изнуренные, словно после приступа лихорадки, мы двое тотчас заснули в нашей тесной каюте. Провалились в забытье мгновенно, просто с противоестественной быстротой.

Проснулся я оттого, что чья-то рука осторожно, но решительно трясла меня за плечо, возвращая к действительности. Надо мной стоял Стрикленд, с встревоженным, помятым со сна лицом. Корабль шел со скоростью, наводящей на мысль, что мы уже в открытом море.

– Милорд? Вы слышите?

Где-то поблизости плакал ребенок. Понять, мальчик то или девочка, а равно определить его или ее возраст не представлялось возможным.

Несколько мгновений мы со Стриклендом молча смотрели друг на друга, прислушиваясь к горькому детскому плачу. Но прежде чем кто-либо из нас успел заговорить, мощный протяжный рев заглушил все прочие звуки.

Парой секунд позже судно резко накренилось. Нас обоих швырнуло на пол, и в сумятице происходящего первой моей мыслью было, что теперь корабль неминуемо опрокинется на бок, если вообще не перевернется вверх днищем. Но после удара второй – противоположной – волны судно вроде бы выровнялось. Мы со Стриклендом поднялись на ноги. Сверху, откуда-то с палубы, доносились истошные крики моряков.

Мы выскочили из каюты и ринулись наверх, на открытый воздух. Там нас ожидала сцена полного смятения и неразберихи. Палуба ходила ходуном, предательски скользкая. Вода бурлила и вскипала белой пеной под ногами, фонтаны брызг взметывались и обрушивались на нас снова и снова. Повсюду вокруг метались в отчаянии измученные члены команды.

– Что происходит? – возопил я. – Что все это значит?

Ни один из моряков мне не ответил и вообще никак не показал, что заметил мое присутствие.

Потом вдруг позади нас раздался голос – самый неожиданный из всех мыслимых.

– То, что мы сейчас наблюдаем, всего лишь последствие.

Мы разом повернулись к говорившему, и… мой дорогой друг, мне страшно написать Вам правду. Ибо перед нами стоял не кто иной, как…

– Квинси! – вскричал я. – Боже мой, что ты здесь делаешь?

Ваш сын казался совершенно бесстрастным.

– Я явился за вами, милорд.

– Как тебя понимать?

– Все это время я вел борьбу. Мне было запрещено говорить об этом. Но теперь я знаю, какая сторона победила. Мы должны развернуть корабль и возвратиться в Англию.

– Но зачем, во имя всего святого?

– Вы сами знаете, – ответил Квинси. – Чтобы приветствовать моего настоящего отца, который вернулся к нам.

Пока он говорил, в борт корабля ударила очередная громадная волна, и нас всех сшибло с ног. Но прежде, еще когда Ваш сын произносил последние слова, я с невыразимым ужасом увидел, как глаза у него полыхнули страшным красным огнем[61]61
  Здесь письмо обрывается. Дальнейшие события исключили всякую возможность его закончить.


[Закрыть].

Из личного дневника Мориса Халлама

31 января. По-прежнему лежу в постели, за мной ухаживают слуги, изредка меня навещает мистер Габриель Шон, и ни в чем мне нет утешения. Внутри меня растет что-то ужасное, точно знаю. Увеличивается в размерах. Наливается силой. Жаждет вырваться наружу.

Каждое слово, которое пишу, дается с трудом и болью. Перо в руке кажется страшно тяжелым. Зрение играет со мной шутки. Время снова стало скользким, текучим, и оно полно ловушек.

Должно быть, такие же чувства испытывали великие трагические герои к финальному акту: Гамлет, когда узнал о приближении Фортинбраса с армией; шотландский тан, когда заметил невероятное движение среди деревьев[62]62
  …шотландский тан, когда заметил невероятное движение среди деревьев. – Тан – исторический дворянский титул в Шотландии в Средние века. Здесь имеется в виду эпизод из финала «Макбета» У. Шекспира (акт V, сц. 5):
Я впал в сомненья и готов подумать,Что бес хитрил; он лжет правдоподобно.«Не знай тревог, пока Бирнамский лесНе двинется на Дунсинан». И лесИдет на Дунсинан.  (Перев. М. Лозинского)


[Закрыть]. Теперь уже не повернуть, не убежать. Инерция влечет меня вперед, моя судьба предрешена, и мне надлежит просто произносить требуемые строки и стоять там, где велит режиссер. Как в былые времена, я чувствую присутствие своих зрителей по другую сторону занавеса. Чувствую их волнение и возбуждение, нарастающие по мере приближения развязки.

Боюсь, мой прощальный поклон будет не самым изящным, но он должен стать самым памятным. Лежа здесь одурманенный и слабый, оглядываясь на свои бесчисленные ошибки и подсчитывая свои сожаления, я нахожу некое подобие утешения лишь в одной мысли: меня не скоро забудут.

Дневник Мины Харкер

Дата неизвестна. Я снова с Джонатаном. Все вокруг другое. Мы в пышном, плодородном саду поразительной красоты, который я не узнаю и не помню.

Мы сидим одни на кованой скамье. Очень тепло (середина лета, не иначе), воздух наполнен ароматом английских цветов и дремотным, умиротворяющим жужжанием пчел. Все дышит блаженством и покоем. Все кажется чудесным и прекрасным. Джонатан берет мою руку и улыбается. Теперь я вижу, что он гораздо моложе, чем был совсем недавно. Я опускаю взгляд и обнаруживаю, что руки у меня гладкие, без единой морщинки – как в далеком прошлом, еще до Трансильвании и последующих событий, когда я была помощницей школьной учительницы, а Джонатан работал простым клерком в адвокатской конторе.

– Мина? – говорит он. – Мина, любимая?

Даже голос его звучит по-другому – ах, как я могла забыть? – полный доброты, радости и затаенной страсти. Ни следа раздражения и обиды, которые слышались в нем почти постоянно в последнее время.

– Да, милый? – У меня кружится голова от тихого восторга, от предвкушения совершенного счастья.

– Я спросил, моя дорогая, согласна ли ты стать моей женой.

– О боже, Джонатан, ничто не сделает меня счастливее.

Он порывисто подносит мои руки к губам и целует.

– Ах, любовь моя! Ах, моя дорогая!

Внезапно я отшатываюсь от него.

– Нет!

– Мина?

– Нет, – твердо повторяю я. – Все было не так. Сейчас все не так, как должно быть.

Джонатан понимающе улыбается.

– Ты имеешь в виду, что мы не должны быть одни в такой момент? Что с нами должен находиться какой-нибудь благорасположенный наставник?

– Н-нет… нет… я имела в виду другое…

– Мина. Пожалуйста. Не бойся. Ведь мы не одни. Он всегда рядом и наблюдает. Ну посмотри сама. Пожалуйста. Обернись.

Не сказав ни слова, я оборачиваюсь и вижу поодаль одинокую темную фигуру, постепенно материализующуюся из чего-то вроде столба тумана. Она обретает отчетливость и оказывается древним стариком во всем черном, с длинными белыми усами и выражением неизбывной злобы на лице.

В первый момент я не узнаю его. Затем – вспышка узнавания, я с ужасом понимаю, что происходит, и, не в силах сдержаться, испускаю дикий панический вопль…

Здесь я, все еще крича, очнулась от самого яркого кошмара в своей жизни. Задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, я далеко не сразу осознала окружающую действительность.

Сколько времени прошло с моей встречи с превращенным мистером Эмори, когда мне открылась ужасная правда о моем сыне, – не знаю. Я чувствовала необъяснимое изнеможение, из чего сделала вывод, что довольно долго была под действием какого-то наркотика.

Место же, где я находилась, казалось совершенно незнакомым. Хотя там стояла темнота, я не желала ни секундой дольше оставаться в унизительной распластанной позе, в которой очнулась на полу. Я медленно, неуклюже поднялась на ноги и зашаталась, слабая и разбитая после продолжительного сонного забытья.

Мои движения все еще были неуверенными и затрудненными, мои мыслительные процессы, по-видимому, были в равной мере нарушены, ибо я собиралась закричать в темноту, воззвать о помощи, спросить, где мой сын. Естественно, любые подобные усилия остались бы напрасными.

Едва я прерывисто вздохнула и открыла рот, чтобы заговорить, вспыхнул яркий свет, направленный на меня. Я прищурилась, заморгала и лишь спустя несколько секунд сумела хоть как-то разглядеть окружение: я находилась на чем-то вроде низенькой сцены – на длинном узком помосте, который одновременно немного напоминал трансепт.

Я сразу обнаружила присутствие зрителей – два ряда мужчин, безмолвно сидевших во мраке.

Все они были в церемониальных одеждах – богато украшенных мантиях наподобие масонских. Мое внимание привлек один из них, в центре первого ряда: немолодой худощавый мужчина аристократической наружности, рядом с которым в настороженной позе стоял старый ирландский волкодав. Лицо мужчины дышало торжеством, и что-то похожее выражалось во всем облике животного.

Опустив глаза, я увидела, что тоже облачена в изысканно расшитый балахон. При мысли, каким образом я в нем оказалась, меня передернуло от гнева и отвращения.

– Чего смотрите? – крикнула я. – Что вам от меня надо?

Ответа не последовало. Мужчины просто продолжали смотреть, молча и пристально. Несколько из них поерзали на своих местах, подаваясь вперед и вытягивая шею, – вероятно, чтобы видеть меня лучше.

С левого края сцены, из густой темноты, раздался голос:

– Миссис Харкер? Миссис Мина Харкер?

Я ответила со всем достоинством, какое только было возможно в столь гротескных обстоятельствах:

– Да, она самая.

Говоривший выступил из теней и направился ко мне, в круг света. Высокий молодой человек с надменной осанкой, одетый в такую же мантию, как и все остальные (только украшенную богаче). Он был бы красивым, если бы не черная повязка на левом глазу.

Следом за ним ковылял пожилой мужчина, тучный и краснолицый. Он весь дрожал, обливался потом и двигался с огромным трудом, жалобно поскуливая при каждом шаге. Наглядный пример отвратительной немощи, которая может постичь человеческое тело.

В довершение картины на шее у него был железный обруч, и молодой человек вел пожилого на цепи, точно непокорного зверя.

– Рад видеть вас в добром здравии, миссис Харкер, – промолвил одноглазый. – Он сразу потребовал вашего присутствия при своем возрождении. Несмотря ни на что, он очень высокого мнения о вас.

– Кто вы? – спросила я. – И где мы находимся?

– Я – Габриель Шон, а находимся мы в штаб-квартире Совета Этельстана. Вы стоите в самом центре Белой башни – в точке силы нашей великой нации[63]63
  Белая башня – центральная башня лондонского Тауэра, крепости на северном берегу Темзы, заложенная в XI в. Вильгельмом Завоевателем.


[Закрыть].

– Вы не понимаете, – сказала я. – Вы понятия не имеете, кого возвращаете к жизни. Он – абсолютное воплощение зла!

– Поверьте мне, мадам, я прекрасно знаю, что делаю. – Он взглянул на толстяка рядом. – Ну, он готов? Готов родиться?