Текст книги "Дитя Дракулы"

Автор книги: Джонатан Барнс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

И вот лежу в постели и жду, когда вернется Габриель, поднесет чашу к моим губам и велит выпить сыворотку, в ней содержащуюся. Совершенно обессиленный, я намерен сыграть свою роль до конца. Во всем вокруг явственно наблюдается некий процесс ускорения. Каждый элемент общего замысла целенаправленно перемещается на отведенное ему место.

Уже темнеет. Тени удлиняются. Несколько часов назад я, кажется, слышал отдаленный грохот взрывов. И дикие вопли. В воздухе разлит страх. Повсюду разгораются пожары. Лондон пылает. Город очищают огнем, готовя к тому, что грядет.

Дневник Мины Харкер

11 января. На протяжении многих лет события одного страшного периода моей жизни казались очень далекими и туманными. Я гнала прочь всякие мысли о наших жестоких испытаниях, упорно задвигала в самый дальний угол сознания, и в конце концов все немыслимые ужасы, свидетелем которых я была – от гибели несчастной Люси и чудовищных деяний Трансильванца до женщин-носферату[57]57
  Носферату – синоним слова «вампир», впервые использованный Брэмом Стокером в романе «Дракула». По одной из версий, слово произведено от греческого νοσοφóρος – «переносящий болезнь»; согласно другой гипотезе, оно образовано от румынского nesuferitu, что означает «невыносимый, омерзительный» и обычно относится к дьяволу.


[Закрыть], окружавших меня, когда я стояла в огненном кольце, – все они поблекли и выцвели в памяти, как страницы книги, на долгие дни оставленной в саду на солнце. Такое умышленное игнорирование, погружающее мучительные воспоминания в своего рода анабиоз, позволило мне и сохранить рассудок, и взять от жизни немного настоящего счастья. Полагаю, Джонатан, видевший в трансильванском замке вещи похуже, чем виденные любым из нас, на свой манер пытался проделать то же самое.

Однако в последнее время – а особенно после сегодняшних чудовищных событий – меня вновь преследуют старые воспоминания, причем более яркие и живые, чем когда-либо за минувшие десять с лишним лет.

Мне кажется, я знаю, почему они возродились. На самом деле, думаю, в глубине души я знала это еще с моей обратной поездки от Годалмингов – с тех пор, как милая, бедная Люси предостерегла меня во сне.

Последние несколько дней были очень тяжелыми. Квинси перенес еще один припадок. Хотя он довольно быстро оправился, мы все же отвезли его в госпиталь в Оксфорде. Мне кажется, тамошний врач отнесся к нам скептически. С тех пор наш сын стал еще тише, чем обычно. Он напуган и опечален, но вместе с тем у него такой странный, беспокойный вид, будто он ждет чего-то (глубоко вникать в это я в настоящее время не готова).

Дорогой мистер Эмори вчера простился с нами и отправился в Норфолк, в Уайлдфолд, чтобы выполнить свою миссию относительно Джека Сьюворда. Мой муж слишком часто прикладывается к бутылке, а мне каждую ночь снятся дурные сны. Тем не менее, несмотря на все сложности, я надеялась, что сегодняшний день – день поминальной службы по Ван Хелсингу – объединит всех нас и очистит наши отношения от взаимных обид и недовольства. Я надеялась, что день, когда мы соберемся вместе, дабы почтить славную память покойного, послужит к нашему общему исцелению. Как же я ошибалась, как глубоко ошибалась!

Утром мы сели на ранний поезд до города, до вокзала Паддингтон. В пути почти не разговаривали. Я занималась корреспонденцией. Квинси либо смотрел в окно, либо рисовал карандашом в альбоме, взятом в поездку.

Дважды я попросила сына показать, что он там рисует. И дважды он отдергивал альбом прежде, чем я успевала разглядеть хотя бы очертания рисунка.

– Когда закончу, тогда и покажу, мама, – сердито сказал он.

После такой отповеди я больше не просила.

Джонатан по большей части молчал. Глаза у него были налиты кровью, и на лице часто выступала нездоровая испарина. Причину я знала, но ничего не говорила, просто ждала, когда алкоголь полностью выйдет из его организма. Хорошенькой же семейкой мы, должно быть, выглядели со стороны: все в черном, никто друг с другом не разговаривает, и в воздухе между нами витает раздражение.

На вокзале мы съели поздний завтрак, после чего взяли извозчика до церкви. Пока экипаж с грохотом катил по улицам, мои мысли обратились к минувшим дням. Я вспоминала Лондон, каким он был в прошлом веке, когда мы хорошо его знали. Как любой посетитель столицы, я видела, насколько сильно она изменилась, но также видела, что в иных местах все осталось по-прежнему.

Картины за окном вызывали у меня чувство, которое можно назвать естественной печалью женщины, чья юность давно упакована и убрана подальше. Но одновременно, когда я глядела на проплывающие мимо проспекты, бульвары и переулки, пока муж клевал носом, а сын сосредоточенно рисовал в альбоме, у меня было странное впечатление, будто весь Лондон пребывает в беспокойстве и волнении.

Будто он ждет чего-то.

Мы достигли церкви Святого Себастьяна в Вест-Энде, в самом конце Уоррен-стрит, – приземистого здания, напоминающего скорее крепость, нежели храм. Перед ним пролегала дорога, за ним находился заброшенный клочок общественной земли, заросший пустырь, любимый бродягами и прочими сомнительными личностями.

Однако в завещании указывалась именно эта церковь, и я исполнила последнюю волю профессора. Перед входом уже собралась изрядная толпа, похожая на стаю черных ворон. Бывшие студенты и коллеги Ван Хелсинга. Старые друзья и знакомые. Люди, которым мудрый голландец когда-то помог. Некоторых я узнала, но большинство видела впервые. Нескольких раньше видела только в газетах: в частности, там присутствовали детектив Мун и философ Джадд, оба стояли среди группы университетских профессоров.

Священник вышел поприветствовать нас. Он оказался моложе, чем я ожидала, и был бы красивым, если бы не позволил себе отучнеть.

– Вы, надо полагать, мистер и миссис Харкер, – сказал он. – И Квинси. Добро пожаловать. Добро пожаловать всем вам.

Глаза у него казались слегка остекленелыми, и для священника, регулярно проводящего подобные богослужения, он имел странный отсутствующий вид. Я задалась вопросом, уж не пьян ли преподобный, хотя никаких других признаков опьянения, которые теперь мне знакомы лучше, чем хотелось бы, в нем не наблюдалось. В какой-то безумный момент у меня возникло отчетливое желание повернуться кругом, снова сесть в кэб и увезти свою семью прочь из города, обратно в нашу безопасную деревню.

Как выяснилось в скором времени, интуиция меня не обманывала, и хотя тогда подобный поступок вызвал бы оторопь, огорчение или негодование, теперь я страшно жалею, что у меня не достало смелости действовать, как подсказывал внутренний голос. Однако острый момент миновал, и я прогнала дурное предчувствие по радостной причине.

Небольшая группа скорбящих расступилась, пропуская двух гостей, чьего прибытия к церкви я не заметила: лорда и леди Годалминг. Они улыбнулись и направились к нам.

Артур выглядел очень усталым и постаревшим. На лице у него резко обозначились складки, и в осанке появилась сутулость, прискорбная для человека, еще недавно статного и крепкого, которая лишь усугубляла общее впечатление старости и усталости.

Каролина, хотя признаки физического упадка были в ней не столь заметны, почему-то выглядела намного хуже своего мужа. Тщательно вымытая и причесанная для такого случая, одетая, по обыкновению, дорого и элегантно, она двигалась медленно и тяжело, словно шла под водой. Глаза ее были широко распахнуты, но лишены всякого выражения.

Она неподвижно смотрела перед собой, словно не сознавая окружающей действительности, и каждое ее слово и действие казались механическими, как у человека, тупо следующего указаниям в сценарии.

– Харкеры! – произнесла Кэрри, приблизившись к нам. – Как приятно снова видеть вас всех!

Речь у нее была не очень внятная. Я задалась праздным вопросом, который здесь, на бумаге, может показаться почти бессердечным: интересно, каким успокоительным ее напичкали и как она поведет себя, если действие лекарства закончится?

Артур и мой муж обменялись рукопожатием. Квинси, со своим рисовальным альбомом под мышкой, уставился на всех нас и застенчиво пробормотал «здрасьте». Артур крепко взял жену за руку.

– Ну что, пойдемте внутрь? – сказал он. – Для нас отведены места в первом ряду. И нам нужно многое обсудить.

И вот мы вошли в церковь, даже не подозревая, что всего через час в результате ужаснейшего события нас станет меньше.

Мы заняли свои места на передних скамьях. До сегодняшнего дня ни один христианский храм не казался мне тесным или мрачным – напротив, все они представлялись мне обителями света и покоя. Однако церковь Святого Себастьяна навсегда останется в моей памяти исключением.

Мы сидели молча, пока скамьи позади нас постепенно заполнялись. Артур взял руку жены в свою. Каролина, отрешенная и ко всему безучастная, словно и не заметила ничего. Тем не менее жест был добрый, успокоительный, и я покосилась на Джонатана: не сделает ли он то же самое для меня? Нет, даже и не собирался.

Квинси опустил глаза в пол и прижал к груди свой рисовальный альбом. Я подумала о том, как опечалился бы наш дорогой старый голландец, увидев нас такими сломленными и подавленными. Гул почтительно приглушенных голосов затих, когда священник проследовал по узкому проходу к кафедре.

Он держался на ногах не очень твердо и, когда взошел на возвышение, чтобы обратиться к нам, его лицо блестело от испарины. Голос у него был высокий и неуверенный. При первых же его звуках Кэрри, к моему удивлению, с видимым интересом подалась вперед – первое за все время осознанное движение, ею произведенное.

– Приветствую вас, – начал священник. – Мы собрались здесь сегодня по печальнейшей из причин, но и для радости тоже есть повод. Мы скорбим о кончине дорогого друга, но одновременно славим наследие его жизни и утешаемся мыслью о грядущем воскресении, которое усопший, несомненно, обретет. – Он провел тыльной стороной ладони по лбу, чтобы стереть пот, по-прежнему обильно выступавший на нем. – Однако сегодня мы возблагодарим нашего милосердного Господа, который почел нужным забрать нашего друга на небеса, где он сейчас купается в потоках любви и света. Ибо Абрахам Ван Хелсинг делал Божью работу на земле, а потому будет только правильно и справедливо, если теперь он получит свою истинную награду.

Последняя фраза чем-то меня смутила, что в сочетании с необъяснимой нервозностью священника усугубило мою тревогу. Он говорил еще несколько минут, изрекая банальность за банальностью. Я обратила внимание, что он не встречается взглядом ни с кем из присутствующих и слишком уж часто смотрит в пол.

Наконец священник закончил и попросил всех встать.

– Сейчас мы споем наш первый гимн, – объявил он, и на мгновение мне почудилось, будто в его голосе сквозит ликование. – Закончен день, дарованный Тобой.

Заиграл церковный орган, и мы все поднялись на ноги. Почти сразу ко мне начало возвращаться душевное равновесие. Есть в этом гимне что-то, приносящее сердцу надежное утешение, и я чувствовала, как с каждым пропетым словом моя тревога понемногу отступает.

 
Закончен день, дарованный Тобой,
На мир Твоею волей тьма спустилась.
Всевышний наш, чью воспеваем милость,
Благослови грядущий наш покой.
 

Я бросила взгляд вправо, на свою семью. И Джонатан, и Квинси пели со всем усердием, при виде чего я позволила себе робкую надежду, что все еще поправимо, что все недоразумения и разногласия между нами еще можно устранить.

Мы перешли ко второй строфе:

 
И днем, и ночью Твоя церковь бдит,
Пока Земля сквозь тьму несется к свету.
От бед и зла она наш мир хранит —
Благодарим Тебя, Господь, за это!
 

И только под конец строфы начали стремительно развиваться события, завершившиеся страшной трагедией. Каролина вдруг шагнула вперед, напряженно склонив голову набок, точно принюхивающийся зверь. Затем повернулась и направилась вдоль скамьи к проходу. Артур попытался остановить жену, но она легко стряхнула его руку и со странной решимостью устремилась дальше.

Двигалась Кэрри с энергией и живостью, каких я в ней даже не предполагала. Все происходило чрезвычайно быстро, но сейчас, когда я вспоминаю всю сцену, мне кажется также, что она разворачивалась с ужасной медлительностью, с почти балетной плавной неспешностью.

Достигнув прохода, Кэрри дико огляделась вокруг. Музыка продолжалась, но многие уже перестали петь и недоуменно воззрились на жену благородного лорда. Среди присутствующих нарастало смятение.

Преподобный смотрел на нее с совершенно неожиданным выражением в глазах: не с беспокойством, не с удивлением или раздражением, но с паническим страхом. Леди Годалминг бегом бросилась в заднюю часть церкви.

Артур последовал за ней, Джонатан тоже, но не столь решительно. Прошло не более нескольких секунд.

Кэрри упала на четвереньки и нырнула под самую последнюю, незанятую скамью. В ту минуту она являла собой недостойное зрелище – полубезумный вызов всем старомодным представлениям о поведении, приличествующем леди.

Через несколько мгновений она показалась вновь, с потрепанным коричневым саквояжем в руке. Траурное платье в пыли и паутине. Прелестное лицо испачкано грязью. Орган умолк, и пение прекратилось.

Все в ошеломленном молчании смотрели на леди Каролину. Она открыла рот, словно собираясь заговорить, объяснить свое эксцентричное поведение, но тотчас же его закрыла и выбежала из церкви.

– Кэрри! – крикнул Артур.

Она не оглянулась и вообще никак не показала, что услышала мужа, но продолжала бежать.

Артур и я первыми выскочили на улицу за ней следом. Она вприпрыжку неслась перед нами, по-прежнему крепко сжимая в руке саквояж, и направлялась не к дороге, а к пустырю за церковью. Она добежала до середины пустыря (чтобы свести к минимуму опасность для нас, как я теперь понимаю) и прокричала пять отчаянных слов:

– Стойте! Не подходите! Стойте все!

Что-то в ее голосе заставило нас подчиниться не задумываясь.

– Дорогая… – начал Артур.

– Прошу вас!.. – одновременно с ним начала я.

Но Каролина не дала нам договорить. К тому времени было уже слишком поздно.

– Разве вы не понимаете? – пронзительно возопила она. – Разве не видите? Он возвращается. Он жаждет мести, и он хочет забрать… забрать своего мальчика.

Едва прозвучали последние слова, чья-то рука задела мою руку. Я опустила взгляд. Рядом стоял Квинси, устремив на меня глаза, полные детского страха, какого я уже много лет в них не видела. Рисовальный альбом был зажат у него под мышкой.

Каролина подняла саквояж высоко над головой.

– Кэрри, пожалуйста! – взмолился Артур. – Прекрати! Иди ко мне.

– Ты – сосуд! – бессмысленно крикнула она. – Бедный мальчик! Ты должен стать сосудом!

Она наверняка сказала бы больше, но тут одновременно произошли две вещи. Во-первых, Квинси внезапно рухнул на землю и забился в очередном припадке, бешено вращая глазами и пуская слюни с пеной.

Второе событие было еще страшнее.

Саквояж над головой леди Годалминг взорвался. Бомба, находившаяся в нем, сделала свое черное дело. А потом все вокруг поглотил огонь, и дым, и ужас, словно всякое зло, которого мы когда-либо боялись, теперь начало свершаться.

Из личного дневника Амброза Квайра, комиссара лондонской полиции

11 января (продолжение). Когда отдаленный грохот взрыва возвратил меня к тревожной действительности, в моих мыслях наступила полная ясность, какой не было уже несколько недель – с тех пор, как я встал на этот темный путь. Ко мне пришло внезапное, но совершенно неоспоримое понимание, сколь преступно я нарушал свой служебный долг, сколь низко позволил себе пасть и сколь всецело был обольщен существом, в котором нет ничего человеческого.

При мысли о своем участии в гнусном сговоре и о своих предательствах я испытал единственно жгучий стыд. Я мгновенно понял, где должен находиться сейчас и что должен делать: за своим рабочим столом в Скотленд-Ярде, снова у штурвала корабля, направляя и воодушевляя подчиненных.

Тогда я принял ясность сознания за некоего рода освобождение. И только теперь, когда все закончилось, до меня дошло, что то была просто часть ловушки.

Я выбрался из-под одеяла. Я встал. Я крикнул камердинера, я подергал шнурок колокольчика, но все безрезультатно. Озадаченный, я крикнул еще раз, но опять не услышал в ответ ни звука. Да и вообще в доме стояла странная тишина, необычная для такого часа.

Томимый дурными предчувствиями, я, делать нечего, умылся и оделся самостоятельно. Рассмотрев себя в зеркале, я решил, что выгляжу немного лучше прежнего, несмотря на небритость и общее впечатление неухоженности и никем-не-любимости (остаточный след от нее, полагаю).

Думая о приглушенном грохоте взрыва, разбудившем меня, я с новой силой почувствовал необходимость действовать. Ведь говорила же о каком-то «двойном ударе» Илеана, сидя верхом на мне, такая соблазнительно гибкая и податливая.

Я заторопился выйти из дома, но напоследок еще раз крикнул камердинера или кого-нибудь из слуг. Никакого ответа. Наверное, мне следовало сразу же поспешить на улицу и взять извозчика до Скотленд-Ярда. Может быть, тогда мне удалось бы ускользнуть от нее. Вряд ли, конечно, но все-таки не исключено. Однако вместо этого, поскольку ко мне вернулась былая и, надеюсь, присущая мне порядочность, я решил перед уходом обыскать дом.

Время мое неумолимо истекает, а потому у меня нет возможности сколько-либо подробно описать свои поиски, которые с каждой минутой становились все лихорадочнее. Нет возможности обстоятельно рассказать, как я рыскал по всем комнатам и коридорам или как возрастала моя тревога, превращаясь сначала в страх, а потом в ужас. Достаточно будет просто сообщить, что в конце концов я нашел всех четверых своих слуг в судомойне – мертвыми и уложенными друг на друга с неуместной, прямо-таки издевательской аккуратностью. Все они были белее мела: полностью обескровлены. На полу вокруг них я не увидел ни пятнышка: где бы теперь ни находилось вещество жизни, еще недавно текшее у них в жилах, в моем доме его не было. Я попытался (правда, изо всех сил попытался) прочитать молитву за упокой душ этих несчастных, но ничего не вышло. Слова попросту застряли у меня в горле.

Я повернулся и бросился прочь из дома, на свет дня.

На улице меня охватило страшное замешательство – в прежние дни такое состояние я счел бы адовым проклятием, но в последнее время оно стало для меня слишком привычным.

Мне следовало бы взять кэб до Скотленд-Ярда. Но вместо этого я, повинуясь инстинкту, двинулся к центру города пешком.

Знакомый старый путь. Я – как почтовый голубь. Мои ноги, голова, душа лучше знают, где мое место сейчас.

С такими вот глупыми и губительными мыслями в голове я пустился в свой последний поход. Я надеялся, что еще можно что-то сделать, чтобы исправить мое предательство и восстановить справедливость. Но если я и питал какие-то надежды, все они были пустыми – пустыми, тщетными, беспочвенными.

Я торопливо шагал по улицам, в скупом свете январского дня. До вечера было еще далеко, но казалось, темнота с пугающим упорством вторгается в мир даже раньше, чем бывает в самую глухую зимнюю пору. Тени вокруг удлинялись с противоестественной скоростью, словно минуты текли гораздо быстрее, чем допускает наука. Температура воздуха, по ощущениям, стремительно падала, и я в своем теплом пальто начал дрожать от холода.

Я шел и шел вперед. Но идти становилось все тяжелее. Каждый следующий шаг давался все с большим трудом, требовал все большего напряжения сил. Даже не знаю, как описать это тому, кто ни разу не испытывал ничего подобного, – ну разве только скажу, что ощущение было такое, будто к поясу сзади у меня привязан незримый эластичный шнур и чем энергичнее я порываюсь вперед, тем сильнее меня тянет назад. Как долго это продолжалось, не могу сказать, но точно знаю, когда (уже в сумерках) и где (на углу Блайли-стрит) мне открылась истинная причина моего состояния.

Там, в быстро сгущающихся тенях, я услышал в своей голове хорошо знакомый голос с легким европейским акцентом, вызывающий в воображении картину густого леса и пустынной дороги.

– Мой милый Квайр, мой Амброз, тебе от меня не скрыться.

Илеана присутствовала рядом – и отсутствовала. Я не видел ее, но она была здесь, со мной. Словно тонкий туман или звуки далекой музыки. Голос ее звучал шипящим шепотом.

– Даю тебе последнее задание, которое ты выполнишь в обмен на наши щедрые дары.

Я воспротивился. Если когда-нибудь появится рассказ об этих печальных событиях, пусть все знают и понимают: я сопротивлялся до последнего. Я попытался побежать, но безуспешно. Я хотел закричать, но не сумел издать ни звука. Я изо всех сил постарался выбросить Илеану из головы, но лишь обнаружил, что она уже давно там поселилась и теперь полностью контролирует мой ум.

– Ты возьмешь это, поставишь под свой стол и дождешься… – Призрачная Илеана на миг умолкла, словно наслаждаясь забавным моментом. – Своего мученического подвига.

К концу фразы в моих руках – неведомо откуда – появилось что-то увесистое. Большой коричневый саквояж. Каким образом он возник из пустоты, не могу сказать, единственно замечу, что на память приходят заявления некоторых медиумов и спиритов о возможностях материализации. Я сразу понял, что это за саквояж и что он означает. Ведь по свидетельствам очевидцев предыдущих взрывов каждому из них непосредственно предшествовало появление какого-нибудь бедняги с точно таким вот вместилищем.

– А теперь ступай, – велела Илеана. – Иди и выполни Его дело.

Далее последовал черный провал в сознании, а когда я вернулся к действительности, то снова был один. Илеана исчезла, и я поднимался по ступеням к дверям Скотленд-Ярда.

Завидев меня, подчиненные расступались. Надо полагать, вид я имел странный, оглушенный, и в мою сторону было брошено много удивленных, неодобрительных и недоверчивых взглядов. Только тогда, на моем горестном пути в кабинет, где я сейчас сижу и пишу свои последние слова, я окончательно понял, что Илеана безраздельно властвует над моим умом и я уже полностью лишился свободной воли. Ибо, хотя при каждом следующем шаге внутри у меня все бушевало и кричало, я не мог издать ни звука и не мог заставить свои ноги отступить хотя бы на дюйм от предопределенного пути. Я стал безгласным пленником в своем собственном теле. Такова цена наслаждений, дарованных мне трансильванкой. Таковы последствия сделки с вампиром.

Коричневый саквояж стоит под моим столом. Я знаю, какой разрушительной злобой он кипит. Я знаю, чем все закончится для меня, и в этом есть своего рода темная свобода.

Свой дневник передам в почтовую комнату с приказом немедленно отослать Джорджу Дикерсону – вдруг он все же сумеет расстроить их планы? Я смирился с тем, что мне никогда не будет прощения, ни от него, ни от кого-либо другого. Но я не ищу искупления. Я проклят. И что еще хуже, я понимаю, что проклят уже очень, очень давно.

Из газеты «Таймс» (вечерний выпуск)

11 января

Лондон потрясен двойным террористическим актом

Сегодня вечером город погружен в траур после взрыва двух отдельных бомб, что стало продолжением череды атак, уже посеявших столько страха и ужаса в людских сердцах. Первое взрывное устройство – похоже, меньшей мощности – сработало утром, во время поминальной службы по голландскому профессору Абрахаму Ван Хелсингу в церкви Святого Себастьяна в западной части Лондона.

В данном случае большого количества жертв удалось избежать благодаря самоотверженным действиям леди Каролины Годалминг, ставшей единственной жертвой террористического акта.

Дальнейшие подробности и полный некролог будут опубликованы после установления всех фактов.

Вторая трагедия произошла ближе к вечеру. На момент сдачи номера в печать подробности остаются неизвестными, однако с места происшествия поступили сообщения, что зданию Скотленд-Ярда причинены значительные разрушения и ряды нашей полиции понесли огромные потери. Комиссар Амброз Квайр пока что числится среди пропавших, но следует опасаться самого худшего.

Мы при первой же возможности представим вам полную информацию об этом чудовищном злодеянии. Тем временем мы молимся о душах всех погибших, а также о скором возмездии для негодяев, сотворивших столь черное дело.

Дневник доктора Сьюворда (запись от руки)

11 января [58]58
  Дата приблизительная. Доктор находился в помраченном состоянии рассудка, когда писал нижеследующие строки. Привожу их здесь с его особого разрешения.


[Закрыть]

Первое, что осознал, когда наконец, бог знает сколько времени спустя, полностью возвратился к действительности, – я стою один посреди какого-то заброшенного поля. Небо уже темнеет. Земля холодная и бесплодная, на такой никогда ничего не вырастет. Ни следа человеческого присутствия кругом. Грачи и вороны над головой. Вздохи ветра.

Перенес ли я приступ сумасшествия? Думаю, да. По крайней мере, довольно долгое время я провел в состоянии, близком к безумию, причем оно сопровождалось видениями. Я читал о подобных случаях в малоизвестных медицинских журналах, но никогда не придавал им значения, считая комбинацией суеверия и ошибочного диагноза. Мой собственный опыт теперь доказал, что я был совершенно не прав. Даже после всех ужасов, свидетелем которых я стал в молодости, до последнего времени мой разум по-прежнему оставался закрытым для самых страшных проявлений реальности.

Путешествие, приведшее меня сюда, помню очень смутно. Значительную часть пути я проделал пешком, но были также и поезда, и люди. Были странные разговоры, которые не восстановить в памяти, и необъяснимое чувство срочности, которое сохраняется до сих пор. Больше ничего не помню. Думаю, я был не в своем уме. Да, совсем не в своем уме.

Дневник, теперь понимаю, был ловушкой, призванной убрать мою фигуру с шахматной доски. Тем не менее я ощущаю присутствие и другого игрока, который предлагает мудрое содействие и поддержку, если только найду силы сам помочь себе.

Я прислан сюда не просто так. А потому продолжу путь. Мне нужно достичь места назначения. И сыграть решающую роль.

Возможно, это просто мое воображение, но мне кажется, я слышу шум далекого моря.

Из «Пэлл-Мэлл газетт»

12 января

Говорит Солтер: С нас хватит – требуем положить конец кошмару!

Очередная страшная трагедия потрясла всех нас, еще один горестный повод для молитв и слез мы получили. На сей раз враги нашей нации нанесли сразу два удара в один день.

Друзья мои, так больше продолжаться не может. Почему наша полиция настолько несостоятельна, что сама оказалась легкой мишенью последней атаки? Почему такие злодеи разгуливают на свободе? Как так вышло, что супруга пэра королевства фактически казнена среди бела дня в самом центре Лондона – и ничего нельзя сделать?

Сколько еще мы, британский народ, должны терпеть столь гнусное посягательство на наше достоинство? Сколько еще мы должны безмолвно сносить боль и унижение? Ответ на эти вопросы один: ни секунды больше! Ни секунды, сэр! Ни единой секунды!

Отныне мы должны наметить новый внутриполитический курс. Нам, сотрудникам газеты, теперь представляется очевидным, что нынешний способ ведения дел попросту не отвечает задаче защиты нашей Империи.

Современные методы наших государственных лидеров показали свою полную неэффективность и непригодность. Не надлежит ли нам обратить взор в прошлое в поисках примера того, как следует себя вести в сложившейся ситуации? Почему бы нам не вернуться к методам, успешно применявшимся в прошлые века? Я всего лишь скромный писака, но я долго прожил на этом храбром маленьком острове, и я твердо убежден, что такой подход – единственный разумный ответ на кризис.

Решать же, с чего начать, я оставляю людям более толковым. Но даже я, человек самый обыкновенный, слышал о растущем влиянии Совета Этельстана. Даже я слышал о фракции Тэнглмира. И даже я – как, полагаю, и многие из вас, – в последнее время стал задаваться вопросом: а не сумеет ли Совет справиться с делом гораздо лучше, чем сборище беспомощных, некомпетентных деятелей, которые в настоящее время стоят у руля государства?

Дневник Джонатана Харкера

12 января. К некоторому моему удивлению, вчера вечером Мина, сделав запись в дневнике, почти тотчас же заснула глубоким сном.

После трагедии в церкви, едва до нас дошли новости о втором взрыве, жена сказала, что хочет обстоятельно поговорить со мной. Боюсь, я знаю о чем. Она видит между событиями связи, которых на самом деле нет – просто не может быть! Все просто совпадение, чудовищное совпадение.

Он мертв. Он мертв. Мы своими глазами видели, как он рассыпался в прах.

Признаться, я испытал облегчение, когда Мина мгновенно заснула, да так крепко, пушкой не разбудишь. Теперь меня занимает вопрос о природе такого беспробудного сна – особенно с учетом событий сегодняшней ночи.

Пять часов назад, в самом начале одиннадцатого, я лег рядом с женой и попытался закрыть глаза. Но даже это оказалось мне не по силам. Веки отказывались смыкаться. Меня одолевали разные нелепые мысли и смутные тревоги. В голову настойчиво лезли непрошеные воспоминания и собственные странные теории – в частности, одна из них все не давала мне покоя.

В последние недели я постоянно думал о Саре-Энн Доуэль и гадал, что же с ней произошло. История с ее внезапным побегом – в чем-то похожая на историю с исчезновением моего друга Джека Сьюворда – сразу показалась мне важной, сам не знаю почему. И не могу объяснить, по какой причине сейчас, когда я лежал во мраке незнакомой комнаты, мне на ум вдруг пришло два имени.

Первое? Имя далекого возлюбленного Сары-Энн: Том Коули.

Второе? Название банды, в которую входил молодой человек: Молодчики Гиддиса.

Именно с мыслью о Томе Коули и Молодчиках Гиддиса я тихонько встал с кровати, быстро оделся и целеустремленно вышел из комнаты.

Слишком долго я оставался пассивным участником трагических событий. Что-то нехорошее надвигается на нас, и я должен пошевелиться, чтобы выяснить правду.

Выйдя в коридор за дверью нашей супружеской комнаты, я направился к лестнице, собираясь спуститься в вестибюль и выйти в город. Однако не успел я пройти и дюжины шагов, как меня остановил голос сына, звучащий странно – ниже обычного.

– Джонатан? – произнес он.

– С чего вдруг ты обращаешься ко мне по имени? – строго спросил я. – И почему ты не в постели? Я думал, ты давно спишь. Надеюсь, с тобой не приключилось очередного… гм… приступа?

– Нет, папа. Ничего такого. Просто мне никак не успокоиться. Бедная леди Годалминг… Все, что мы видели сегодня…

Я немного смягчился.

– Постарайся не думать о таких вещах. Ложись спать, а завтра жизнь покажется не такой мрачной…

– Ты не понимаешь, папа.

– Так расскажи мне, – предложил я. – Расскажи, что тебя тревожит. Вот уже несколько месяцев ты и впрямь ведешь себя очень… странно.

В глазах Квинси затеплилась надежда.

– Я хочу рассказать. Но у меня такое ощущение… словно кто-то мне запрещает. Словно я пленник в собственном теле. Я уже пытался объяснить… не раз.

– Что ты имеешь в виду? Это как-то связано со школой?

– Нет. Дело вообще не в чем-то внешнем. А в том, что внутри меня.

– Разве мы с тобой не говорили на эту тему? Когда мисс Доуэль еще жила с нами?