Текст книги "Огненный котёл (ЛП)"
Автор книги: Джон Шеттлер
Жанр:
Альтернативная история
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПЕРВАЯ КРОВЬ
«Так долог путь, так труден он,
Когда вернусь, я не могу сказать.
До той поры не быть нам вместе,
И лишь в ночи тоска и тягость,
Но ты не плачь по мне…»
ГЛАВА 1
20 августа, год не установлен
Адмирал Леонид Вольский поднялся по трапу на верхнюю палубу, появившись на юте корабля в ясную звездную ночь. Теплый средиземноморский ветер был намного желаннее суровых ветров, к которым они привык на севере. Он глубоко вздохнул, погружаясь в сладость ночного воздуха и спокойствие моря.
Они шли на восток десять дней, пересекая Атлантический океан и направляясь к берегам Европы, дабы узнать больше о странных последствиях их плавания. Блуждая по воспоминаниям последних нескольких недель, он едва мог поверить в то, чему стал свидетелем – катастрофа, отправившая корабль в ледяной туман бесконечности и невозможные последствия. Случайная встреча со старым истребителем бросила их прямо в котел Второй Мировой войны. Несколько дней корабль и его экипаж вели бой не на жизнь, а насмерть с все нарастающими силами британского флота, а затем и их американских союзников. Приступ головной боли и странного головокружения отправил его в лазарет доктора Золкина, что позволило его верному заместителю капитану Карпову втянуть корабль в еще более тяжелый бой. К тому времени, как он оправился, погибли тысячи. Смертоносный арсенал современного вооружения «Кирова» был применен в полном объеме.
Карпов…
Адмирал покачал головой, размышляя об этом человеке и надеясь, что ему, наконец, удалось понять его несколько дней назад. Он пришел к нему всего несколько дней назад, с тысячами вопросом, идущих и от разума, и от сердца. Ему вспомнилось это сейчас, пока он медленно шел к вертолетной площадке на корме.
– Зачем, Карпов? – Сказал он тогда. Его глаза горели от боли и гнева за предательство, которое ему довелось испытать.
Капитан задумчиво молчал, отведя глаза и сложив руки на груди. На его лице все еще читался сдерживаемый гнев.
Вольский подался вперед, словно расстроенный отец к блудному сыну.
– Никто больше не участвовал в этом, – ровно сказал он. – Роденко, Самсонов, Тарасов – их не в чем обвинять. Орлова я понять могу, – медленно произнес он. – Орлов абсолютный валенок, когда доходит до дела. То, что он смог дорасти до главного корабельного старшины, меня уже напрягает. Он готов следовать за любым, кто ему понравится, и вообще явно привык больше полагаться на мышцы, чем на ум, когда нужно решить проблему. Да, он жесткий человек, но бесхитростный. Он бы никогда сам даже не задумался бы о том, что сделал ты, Карпов. Нет. Это все ты. Орлов был просто приспешником, и я готов поспорить, что тебе пришлось надавить на него, чтобы втянуть в это дело.
Они находились в каюте, где Вольский приказал привести мятежного капитана под охраной из карцера. «Киров» шел на восток, прочь от черного ужаса Галифакса.
Карпов резко посмотрел на адмирала и снова отвел глаза, все еще угрюмый и невосприимчивый. Он был погружен в себя и раздавлен множеством чувств – гневом, подавленностью, возмущением и, под всеми ними – ноткой стыда, которая словно осадила его, но и сделала мрачным, как никогда.
– То, что вы сделали, называется мятежом, – сказал Вольский. – Другого слова быть не может. И офицера в вашем положении не может ожидать светлое будущее.
– Будущее? – Карпов говорил тихо, с едва ли сдержанным тоном. – О каком будущем ты говоришь, старик?
Вольский мощно ударил кулаком по тонкому дереву стола, и капитан отпрянул от неожиданности.
– Обращайтесь по уставу, капитан! Вы разговариваете с командующим Северным флотом!
– Командующим флотом? И где тот флот, которым вы должны командовать, товарищ адмирал? Мы сами по себе, один корабль, потерянный среди моря и вечности. Один Бог знает, где мы сейчас, но могу вас заверить, что флота давно больше нет, и никто в Североморске не ждет нас. Этого больше нет, Вольский. Нет! Поймите это. Если вы хотите понять, зачем я это сделал, просто посмотрите правде в глаза. Все, что у нас осталось, товарищ адмирал, это этот корабль, и никто другой не мог сделать большего, чтобы защитить его. Если бы я не сделал то, что сделал, весьма вероятно, что мы были бы сейчас на дне моря. Вы не думали об этом? Делайте что хотите. Расстреляйте! Заприте на губе навсегда!
Он с болезненным видом указал на дверь, у которой застыл морской пехотинец, делая вид, что ничего не видит и не слышит, стальной манекен, и который, тем не менее, сейчас в полной мере символизировал власть адмирала. Вся эта дискуссия в конечном итоге сводилась к борьбе за власть между стареющим адмиралом флота, желавшим покоя и выхода на пенсию, и напористым склонным к интригам капитаном, всегда стремившимся лишь к следующей ступеньке служебной лестницы.
Карпов попытался захватить контроль над кораблем и почти преуспел. Если бы не удачное появление Федорова у двери в лазарет, и обнаружение того, что она была заблокирована снаружи, план капитана, возможно, вызвал бы еще больший хаос. За короткий промежуток времени, пока адмирал изо всех силы пытался освободиться и вернуть контроль над кораблем, капитан успел обрушить ад на союзные эскадры, приближавшиеся к ним со всех направлений. И в результате они сами оказались в каком-то далеком и забытом уголке ада, царстве жуткого безмолвия, где остались лишь опаленные войной берега.
Адмирал недовольно отвел глаза, в которых еще читалась боль. Затем встал и подошел к морпеху, что-то тихо сказав.
– Так точно, – четко ответил тот и быстро вышел, оставив двух офицеров наедине.
Вольский посмотрел на Карпова. Тот сидел молча, опустил голову на поставленные локтями на стол руки. Он медленно отодвинул стол и снова сел напротив, глядя на капитана с тем же болезненным выражением, однако Карпов казался безразличным к происходящему, смирившись с любой судьбой, которая его ожидала. Он собрал все запасы мужества без остатка тогда, в тот пьянящий момент, когда повесил замок на запорный механизм люка в лазарет, заперев там и Золкина и адмирала. Теперь он был полностью опустошен и выжат, в голове не осталось ничего, кроме подавленности, боли, и ужасного ощущения пустоты. Будучи намного моложе адмирала, он выглядел сломленным и усталым, глядя пустыми глазами на пустой стол.
– Я уже говорил, – сказал Вольский. – Что пришел не позорить вас и не стыдить. Однако мятеж это мятеж, и вы должны понимать, что, как любой человек, несете ответственность за то, что сделали. Нет, капитан. Я не стану вас душить или расстреливать. Но посидеть в карцере вам будет полезно. Понятно, что я не могу просто освободить вас. Что подумают остальные? Я думаю пока перевести вас в каюту, но пока посидите на губе. Да. Посидите и подумаете, прежде, чем вспомните, что вы человек, Карпов, а затем, может быть, снова сможете обрести чувство собственного достоинства вместе с раскаянием в том, что сделали.
– И чего ради? – Глухо сказал Карпов. – Чтобы я с нетерпением ждал, когда вы меня выпустите, чтобы потом вернуться к вам обычным матросом и надеяться однажды снова получить свое звание? Разве вы не понимаете, насколько это глупо? Я держал время за горло, и дал ему вырваться. – Он сжал руку в кулак. Взгляд его снова стал твердым и холодным. – Разве вы не понимаете, что мы могли сделать с этим кораблем?
– Я все еще пытаюсь понять, что мы уже сделали, – быстро ответил Вольский. – Вы были заперты, когда мы вошли в Галифакс, а у меня не было времени разбираться. Я был нужен на ГКП, и слава Богу, что у нас есть Федоров. По крайней мере, есть хотя бы кто-то, на кого я мог рассчитывать в этом безумии. Да, Золкин и Федоров. Спасибо Богу за них обоих.
– Не забудьте про Трояка, – сказал Карпов с сарказмом в голосе. – Без него я все еще мог бы оставаться в том кресле, товарищ адмирал, – он указал пальцем в сторону главного командного поста, расположенного где-то над ними.
– И вот, к чему это привело, – сказал Вольский. – Вы и я, с пальцами на спуске, и Трояк между нами. Но, по крайней мере, он знает значение слова «долг», верно? Он, по крайней мере, смог сохранить трезвую голову, чтобы распознать сумасшедшего, потому что вы, Карпов, рехнулись. Вы хоть представляете, сколько людей погибло в тех боях, которые вы с такой радостью развязали? По крайней мере… – Адмирал тяжело вздохнул и повернул голову, услышав тихий стук в дверь.
– Войдите, – он подождал, пока морпех снова вошел в каюту, держа в руках бутылку водки и две рюмки. Вольский указал на стол, он поставил их и вытянулся по стойке смирно.
– Ждите снаружи.
– Есть! – Ответил морпех и вышел, со стуком закрыв за собой дверь.
Вольский посмотрел на бутылку и рюмки, затем снова на Карпова. Он медленно протянул руку к бутылке, отвинтил пробку и наполнил обе рюмки, после чего подтолкнул одну через стол к Карпову, искоса следящему за происходящим.
– Давайте, – сказал он. – Это нужно нам обоим.
Он поднес рюмку ко рту и выпил, выдохнув обожженным водкой горлом и ощутив некоторое удовлетворение, которое был способен понять только русский. Карпов проследил за ним взглядом, глубок вздохнул и быстро опрокинул свою рюмку, ничего не сказав. Вольский, тоже ничего не ответив, налил по второй.
Что-то в этом простом действии изменило всю атмосферу в помещении. Они смотрели друг на друга, и за небольшой промежуток каждый утратил свою собственную внутреннюю музу, потерявшись в собственной toska, как русские называли грустное погружение в себя, окрашенное меланхолией.
Наконец, Вольский заговорил снова, уже мягче, без упрека в тоне.
– Я понимаю, зачем вы сделали это, Карпов. Я не могу оправдать этого, но я, по крайней мере, вас понимаю. Однако теперь все изменилось. Мы пересекли Атлантический океан, потому что я решил как можно скорее уйти от этих недружественных вол, и, возможно, от тени вины, которую мы все ощущаем в равной степени после того, что увидели в Галифаксе. Кто знает, мы ли это сделали? Федоров полагает, что нас приняли за немцев, и американцы вступили в войну раньше. Он полагает, что использование нами ядерного оружие вызвало обжигающий страх у Союзников, и они пошли на все, чтобы заполучить бомбу самим. Возможно, они преуспели в этом, и война закончилась по-другому. Мы этого не знаем. Знаем мы только одно: не этот корабль выпустил ядерную ракету по Галифаксу.
Он сделал паузу, наполнив свою рюмку.
– Мы зашли на Азорские острова… Мадалена также была разрушена, я полагаю, зарядом малой мощности. Я отправил партию на остров Пико за свежей водой, но они мало что нашли… Несколько зданий уцелели, там вроде бы не было никаких признаков войны… Но людей не было – только кости… Только кости.
Он опрокинул рюмку.
– Поэтому я решил направиться в Средиземное море. Да, я понимаю, что там слишком много целей, чтобы считать, что что-либо могло уцелеть, раз уж кто-то решил потратить целую ракету на удаленный островной аванпост вроде Мадалены, но ведь интересно, верно? Вы оставались здесь и ничего не видели, но когда мы подошли к Гибралтарскому проливу, я надеялся увидеть огни Танжера, сверкающие над побережьем, но темнота была черной, как уголь. Как только мы подошли ближе, появился туман, густой, как хороший борщ. В проливе стояла мертвая тишина. Сам Гибралтар был сожжен и разрушен почти до неузнаваемости. Мы шли всю ночь в этом тумане, когда наступил тусклый серый рассвет. Некоторое время мы обходили побережье Северной Африки. Оран и Алжир также были разрушены – кто знает, почему?
– Я приказал направиться на север, в Балеарское море. Не знаю, что я хотел увидеть после всего, что мы встретили… Возможно, просто подтвердить свои худшие опасения. Я всегда любил южное побережье Франции. Когда-то я мечтал купить там дом и выращивать виноград на вино. Но этого больше нет… Там не растет уже ничего. – Он замолк, держа губы на краю рюмки. Капитан выпил одновременно с ним, медленнее, чем ощутить жгучий вкус водки и убрать от горла подступившую желчь.
– Мы сделали это? – Вольский махнул рукой в сторону невидимого берега. – Нет, не мы. Мы просто сделали возможным то, что сделали другие – все эти генералы, адмиралы, премьеры и президенты. Мы показали им силу, и они захотели иметь ее, Карпов. И вот мы видим результат. По правде говоря, я не могу винить вас больше, чем себя. В конце концов, перед нами стоит лишь вопрос выживания.
Карпов кивнул. Они оба некоторое время молчали, затем он посмотрел на адмирала и моргнул. Что-то в его лице сказало больше, чем мог сказать он сам. Вольский был достаточно мудр, чтобы увидеть это – горе, муку и стыд.
– Я хочу взглянуть на Рим прежде, чем снова направиться в Атлантику, – сказал он.
– Я полагал направиться через Эгейское море в Севастополь, но не вижу в этом смысла. Если на Земле что-то еще осталось, оно будет в южных широтах. Мы пройдем вдоль побережья Италии, а затем снова направимся на запад через Тирренское море. Кто знает, куда.
– К острову, товарищ адмирал? – Карпов выдавил из себя улыбку.
– К острову.
Вольский встал и направился к выходу, обернувшись через плечо.
– Будет лучше, чтобы экипаж увидел последствия того, что вы сделали, а также, чтобы вы поняли это сами. Со временем, вы вернетесь в капитанскую каюту. Что будет дальше, зависит только от вас.
Прежде, чем уйти, он протянул капитану последнюю рюмку. Затем слегка поправил фуражку и двинулся к выходу.
– Товарищ адмирал…
Вольский снова обернулся через плечо.
– Я был не прав. Я… Я совершил идиотскую ошибку.
Вольский тяжело кивнул. Вероятно, это было для Карпова чем-то, наиболее близким к подлинному осознанию своих поступков и раскаянию. Однако он ничего не ответил.
ГЛАВА 2
Вольский прохаживался по юту корабля, размышляя о разговоре с Карповым, и сам ощущал вину за то, что не смотрел на многие вещи более трезво.
Я должен был видеть это, думал он. Карпов был слишком уязвлен, слишком напорист, слишком жаждал продвижения. Я был занят попыткой разобраться в безумии происходящего, но должен был понимать и то, что он планирует, что сделает, если представится шанс. Да что теперь говорить. Он сможет оправдаться и может быть полезен в предстоящие дни. Однако пусть пока лучше посидит в каюте, чтобы самому придти к такому выводу.
В эту ночь он испытывал мало энтузиазма. Они прошли северное побережье Италии, и, наконец, прошли мимо легендарного города на семи холмах – Рима. Он смотрел на Эсквилин, самый большой из семи холмов, на одном из склонов которого император Нерон построил свой «Золотой дом», а на другой чернели ямы, в которые сбрасывали тела преступников на поживу птицам. Это была подходящая метафора для человеческой жизни, мрачно подумал он, то, насколько одно и то же могло быть приспособлено к совершенно разному. Затем когда-то были разбиты Сады Меценатов, чтобы скрыть остатки мертвых, но теперь не осталось ничего. Он противился стремлению отправить людей на берег, не желая выслушивать доклады и лицезреть свидетельства того, что они там найдут. Все ушло, он понимал это – город, памятники архитектуры, амфитеатры, соборы, картины, статуи, Ватикан и вся его долгая история, не говоря уже о людях, которые там жили.
С тяжелым сердцем он отдал приказ двигаться дальше, пройдя мимо в равной степени опустошенного Неаполя, а затем сдался и скомандовал изменить курс на запад. «Киров» находился примерно в двухстах милях к юго-западу от Неаполя, когда Вольский ощутил странное смутное беспокойство, где-то в глубине разума. Он остановился у края палубы, держась за леера с ощущением странной тревоги. Какой-то звук вдали. Затем по кораблю прокатилась странная дрожь, и он, не задумываясь, бросился к переговорному устройству, дабы связаться с главным командным постом.
Он открыл заслонку и взял трубку, нажимая кнопку связи с цитаделью.
– Говорит адмирал Вольский.
– Старший помощник Федоров слушает, товарищ адмирал, – ответил голос.
– Что-то, о чем мне стоит беспокоится?
– Добрынин докладывает, что реакторы снова барахлят.
– Барахлят?
– Странная дрожь по кораблю, товарищ адмирал.
– Да, я также это заметил.
– Следуем на двадцати узлах. Запрашиваем указаний, товарищ адмирал.
– Поддерживайте ход, если Добрынин не запросит сбавить его. Можете связаться с ним и выяснить, нужно ли это сделать. Что-либо еще, капитан? – Он присвоил молодому лейтенанту звание капитан-лейтенант и должность старшего помощника после инцидента с Карповым, не более двух недель назад, и молодой офицер работал с неподдельным энтузиазмом, с каждым днем обретая опыт и компетентность.
– Так точно… – Федоров немного заколебался. – Фиксируем помехи, товарищ адмирал. Роденко и Тарасов фиксируют низкочастотный фоновый шум. Это… Их беспокоит. Возможно, вам стоит прибыть на ГКП, товарищ адмирал.
– Хорошо, – сказал Вольский. – Следите за ситуацией. Я скоро буду.
Вольский повесил трубку, закрыл ящик и развернулся, направившись к ближайшему трапу. Пройдя мимо спасательных шлюпок[3]3
На крейсерах проекта 1144 нет спасательных шлюпок, есть шесть катеров различного назначения. Для спасения членов экипажа применяются надувные плоты, хранящиеся в рядах контейнеров на верхней палубе в центральной части корабля
[Закрыть], он вдруг порадовался, что для них не нашлось применения, несмотря на испытания, которые они прошли в последние недели. Добравшись до центра корабля и поднявшись на несколько уровней, он подумал, что было бы неплохо установить лифты, дабы облегчить жизнь его плотным усталым ногам, вынужденным переносить его значительный вес. Он направился дальше, но внезапно понял, что море вокруг них странным образом поблекло. Он остановился, ощутив нечто неправильное, и снова ощутил эту странную дрожь, словно исходящую из недр корабля.
Сознание лихорадочно заметалось по последним сообщениям, которые он получил, уйдя с ГКП. Погода ожидалась благоприятной, без признаков шторма или сильного ветра. Но темнота вокруг корабля словно рассеялась, и появилось странное неуместное свечение. В это время должна была стоять темнота.
Море все больше светлело, постепенно приобретая молочно-зеленый оттенок, и он ощутил, как его сковывает страх. Что-то было неправильно. Вместо того, чтобы воспользоваться лабиринтом проходов внутри надстройки корабля, он решил подняться по длинной вертикальной лестнице, идущей вдоль фок-мачты к служебному коридору, который привел бы его прямо на главный командный пост. Начав подниматься, он услышал еще один странный звук, нарушивший долгую застывшую тишину окружающего моря и неба. Он застыл на месте, напрягая все чувства, и глаза инстинктивно начали обыскивать стремительно светлеющее небо. Что такое? Звук наполнил его ужасом и волнением. Он понял, что это было – идущий на малой высоте летательный аппарат!
Кто это мог быть? Господи, неужели кто-то все же смог пережить этот ад? Но кто? Кто бы это не был, он приближался по серому небу. Серому? Куда исчезла ночь? Он взглянул на горизонт, в полном изумлении понимая, что небо светлело с каждой секундой. Он вышел на корму проветриться около часа ночи. Неужели он мог провести здесь четыре часа? Ему казалось, что это были несколько минут. Затем все вопросы затмила черная тень, приближающаяся с кормы. Он достиг следующей площадки, тяжело дыша. Сердце екнуло. Всеми фибрами души он ощущал угрозу, он ощутил прилив адреналина, давший ему силы начать взбираться быстрее.
Что теперь, думал он, устремившись мыслями на мостик. Видел ли это Федоров? Знает ли он, что делать? Раздавшийся рев боевой тревоги принес ему облегчение.
Вой двигателей становился все громче. Вольский остановился и повернул голову, глядя на зловещую крылатую тень в светлеющем небе. А затем она расцвела белыми вспышками пламени, и к кораблю понесся поток раскаленных трассеров. Ему вторил грохот, который мог быть только звуком огня крупнокалиберных пулеметов. Их атаковали!
11 августа 1942 года, Тирренское море, к востоку от Сардинии
Флайт-офицер[4]4
Звание в КВВС Великобритании, аналогичное лейтенанту
[Закрыть] Джордж Мелвилл-Джексон выполнял разведывательный полет на двухмоторном «Бристоль Бофайдер VIC». Недавно переведенный в 248-ю эскадрилью, он прибыл на Мальту из Гибралтара, где его эскадрилья действовала в составе сил Берегового командования. Теперь эскадрилья из шести «Бофайтеров» должна была поддержать отчаянные попытки провода еще одного конвоя через опасные воды Средиземного моря, чтобы доставить столь необходимые продовольствие, боеприпасы и, самое главное, топливо на осажденный островной форпост.
Он прошел на северо-запад над опасными водами Сицилийского пролива, а затем довернул на север, в сторону Тирренского моря, преодолел около 300 миль, а затем выполнил изящный разворот, ища признаки присутствия вражеских кораблей. Ввиду того, что конвой должен был прибыть всего через несколько дней, было жизненно необходимо поддерживать воды в районе Мальты свободными от тяжелых кораблей противника. И Мелвилл-Джексону не пришлось долго ждать. Его взгляд привлекло непонятное сияние на поверхности моря. Он двинул ручку управления вперед, слегка опустив нос самолета, чтобы лучше все рассмотреть.
– Что это, Лиззи? – Сказал он вслух, мысленно обращаясь к своей любимой жене, оставшейся дома. – Что это у нас тут?
– Томми, ты заснул? – Произнес он в гарнитуру, несколько раздраженный тем, что штурман не уведомил его о цели. – Что это там на три часа? И зачем нам новый радар, если мы не собираемся его использовать? – Он прищурился от странного сияния. Казалось, что-то поднималось со дна моря, взбаламучивая воду примерно в радиусе четверти мили. Он смутно различил нечто темное в центре вспененного участка. Это что, всплывала подводная лодка? Нет. Объект был слишком крупным, чтобы быть подводной лодкой.
Созданный как ночной истребитель, его «Бофайтер» был оснащен новейшим британским авиационным радаром Мк. VIII с новейшим концентрическим экраном, так что он хотел знать, видели ли они цель ранее. Все остальные «Бофайтеры» его эскадрильи были оснащены более старыми радарами Мк. IV, и немцы, опередив их частоты, начали неплохо глушить их в последние недели. Он надеялся, что его новый радар решит эту проблему.
– Ничего не видел весь полет, – ответил Томпсон. – Но сейчас… Вижу цель на удалении пять миль. Что довольно странно.
– Похоже, большой! Нужно снизиться и взглянуть.
Мелвилл-Джексон бросил самолет в резкое снижение, скользя по предрассветному небу и возвещая о своем появлении ревом мощных звездообразных моторов. Штурман и оператор радара переместился в верхнюю пулеметную точку, заняв место, положенное в боевой обстановке.
Джексон сжал зубы под густыми усами песочного цвета, ожидая, что по нему в любой момент может быть открыт огонь, но ничего не случилось. Мгновением спустя тень на поверхности моря четко оформилась в зловещий силуэт военного корабля. Дистанция сокращалась, и он уже отчетливо видел рад клинообразных надстроек.
– Что, неужто поймали макаронников? – Улыбнулся он, будучи уверен, что обнаружил крупный итальянский крейсер, выходящий на позицию для атаки конвоя. – Покажем и себя, Томми! – Крикнул он в гарнитуру.
«Бофайтер» был одним из наиболее мощных дальних истребителей Королевских ВВС. Убранный бомбоотсек позволил установить в нижней части фюзеляжа четыре 20-мм пушки, дополненные шестью 7,7-мм пулеметами в крыльях, что обеспечивало огромную огневую мощь, превосходящую любой другой истребитель, и даже многие тяжелые бомбардировщики.
Снижаясь, он не видел никаких флагов или обозначений, однако, как его заверили в предполетном инструктаже, в этих водах не было никаких союзных кораблей. В другой раз он, возможно, выполнил бы заход на опознание, прежде, чем открывать огонь, но не сегодня, не в свете ожидающихся боев и петли, затягивающейся вокруг осажденного острова, как никогда раньше. Роммель прорвался почти к самому Нилу, и джерри были жизненно заинтересованы в том, чтобы подавить все, оставшееся от сопротивления на Мальте, и обеспечить ему припасы для последнего рывка. Чтобы недавно принявший командование генерал Монтгомери получил возможность остановить его на подступах к Александрии, следовало поддерживать угрозу морским коммуникациям гитлеровского коалиции, и Мальта была ключевым узлом этих усилий – Мальта и такие люди как Мелвилл-Джексон и его «Бристоль Бо». Он положил палец на спусковую скобу, направляя нос самолета на корабль внизу, все еще окруженный странным пульсирующим светом.
– Доложить, – сказал он штурману. – Наблюдаю здоровенный крейсер, сообщи наши координаты. Поздороваемся, прежде, чем уходить домой. – Он не слишком торопился вернуться на аэродром Такали на Мальте, и, заходя на снижение, включил фотопулемет, зная, что разведка захочет чего-то большего, чем его слова. Жаль, что у нас нет торпеды, подумал он. Возможно, в другой раз.
Он нажал спуск, и четыре мощные 20-мм пушки взревели. Им вторил треск 7,7-мм пулеметов Браунига. Пушки обрушили шквал раскаленного металла прямо в центр корабля, ударив прямо в надстройку и вызвав море огня и дыма.
* * *
Вольский услышал грохот выстрелов, перекрываемый жутким воем самолета, пронесшегося над головой. На поверхности воды поднялось множество брызг в тех местах, где ударили первые снаряды, однако несколько следующих врезались прямо в надстройку в центральной части корабля, разбрасывая во все стороны алюминиевые осколки и раскаленные добела искры. Адмирал ощутил жгучую боль, когда что-то ударило ему в бок и ногу, и упал с высоты двух с половиной метров, сильно ушибив ноги, и ударился головой об ограждение. Ему повезло, что он не успел подняться выше, иначе падение могло его убить. Тем не менее, он лежал без сознания с несколькими кровоточащими ранами и не слышал панического грохота тяжелых ботинок по всему кораблю, когда члены экипажа бросились во все стороны, хватая спасательные жилеты и шлемы и занимая свои места по боевому расписанию.
На главном командном посту исполняющий обязанности старшего помощника капитан-лейтенант Антон Федоров услышал жуткий вой самолета и поспешил к иллюминаторам левого борта, ощущая смесь удивления и шока. Роденко доложил о странных помехах – как и Тарасов, но они не видели и не слышали ничего, до тех пор, пока отдаленный гул самолета словно не вылетел из густой темной ночи, загадочно сменившейся серым рассветом. Гул были низким и угрожающим, постепенно переходящим в протяжный резкий вой. Воздух словно наполнился треском статических разрядов, а по кораблю снова прокатилась странная дрожь. Море вокруг светилось потусторонним светом, освещавшим еще темное небо. Он бросил взгляд на хронометр. 1.37 ночи. Ночи, которая всего несколько мгновений назад была угольно-черной, а луна еще не взошла. Что это было?
Гул двигателей самолета показался ему злобным ревом, и инстинкты, наконец, побудили Федорова действовать.
– Боевая тревога! – Крикнул он.
А в следующую секунду ночное небо словно вспыхнуло огнем. Раскаленные белые полосы понеслись вниз, проходя сквозь стекла и переборки, словно лучи лазеров, исчезая во внутренностях корабля. Затем раздались четкие и безошибочно узнаваемые хрустящие звуки ударов металла о металл. Свет словно внезапно обрел материальность, превратившись в жидкий огонь, а затем в твердый металл, ударивший по кораблю.
Они ощутили глухие удары тяжелых снарядов по броне главного командного поста и решеткам хрупких антенных куполов над ним. Затем глухой рык двигателей самолета стал более тонким, исчезнув с правого борта корабля. Федоров обернулся, заметив, что все на посту смотрят на него, некоторые с выражением шока, другие со страхом и изумлением. Его собственное сознание судорожно пыталось понять, что только что случилось.
– Вы это видели? – Сказал Тарасов, указывая на место, где луч света пролетел через пост и исчез в палубе, не оставив, однако, никаких признаков повреждений.
Федоров не мог ответить. Он знал, что должен что-то сделать, принять адекватные меры для защиты корабля, но что именно? Он был штурманом. Он никогда не проходил боевой подготовки, хотя его инстинкты были верными, а суждения обычно здравыми, это не был реальный опыт командования кораблем в морском сражении. Он на мгновение снял шапку, вытирая рукавом холодный пот со лба. Все ждали, наблюдая за ним, пока он изо всех сил пытался вспомнить, что делал в подобной ситуации адмирал Вольский или как поступал в боевой обстановке Карпов.
– Роденко, – сбивчиво сказал он. – Вы сопровождаете цель?
– Я не видел его ранее, товарищ капитан-лейтенант, но сейчас наблюдаю. Сигнал слабый, уходит в южном направлении. Я не думаю, что он атакует снова.
– Тарасов? – Он хотел знать и то, что происходило под ними. Первым правилом, которое он мог вспомнить, было оценить обстановку и составить как можно более четкую картину происходящего вокруг корабля. Он видел, как Карпов делает это много раз, поэтому решил поступить аналогично, проверяя глаза и уши корабля и уясняя самые безотлагательные на данный момент вопросы.
Тарасов поправил гарнитуру и закрыл глаза, затем открыл их и сверился с экранами ГАК.
– Ничего, товарищ командир, – сказал он. – Подводных целей не наблюдаю. Вообще ничего. Что-то не так.
– Рулевой, пятнадцать влево.
– Есть пятнадцать влево. Курс 210.
Изменить курс, подумал он. Правильно. Он видел, как Карпов делал это, чтобы уклониться от любого приближающегося врага – самый элементарный маневр. Корабль занял новый курс, и напряжение немного уменьшилось. Федоров посмотрел на радиста.
– Николин, – спокойно сказал он. – Включить «Ротан» и дать полную картинку района по носу и корме. – Если радары не засекли самолета, подумал он, что еще они могли пропустить?
– Так точно, – Николин включил систему камер высокого разрешения, выводящую картинку на ЖК-монитор на главном командном посту. Стабилизированные антенные посты комплекса «Ротан» располагались на носовой и кормовой надстройках и обеспечивали панорамный обзор на 360 градусов в реальном времени. Изображение шло с небольшими помехами, видимо, из-за того, что статические разряды затронули всю электронику главного командного поста, однако Федоров смогу увидеть ясное спокойное море без малейших признаков опасных целей. И, тем не менее, было светло! Это, похоже, поразило младших членов экипажа, которые смотрели на экран широко раскрытыми глазами, периодически поглядывая на Федорова, чтобы оценить его реакцию. Свет проникал и сквозь обзорные иллюминаторы, смешиваясь с мягким ночным освещением. Федоров удивленно моргнул, но собрался, желая подать пример для личного состава.
– Итак, Николин, вам было явно нечего делать последние десять дней, – сказал он. – Теперь, будьте любезны начать проверку всего диапазона. Проверьте все, КВ, УКВ, после чего доложите мне о результатах.
– Так точно, – молодой mishman[5]5
Звание Николина вообще-то лейтенант, согласно прошлой серии
[Закрыть] вскоре занялся радиостанцией. Федоров повернулся к самому старшему гардемарину[6]6
В оригинале midshipman, что на английском означает «курсант военно-морского училища». Причем здесь это, учитывая, что Самсонов лейтенант? Да черт его знает
[Закрыть] этой вахты – Виктору Самсонову, их крепкой руке на посту командира боевого информационного центра.
