Текст книги "Тайна Кристин Фоллс"

Автор книги: Джон Бэнвилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Энди Стаффорд никогда не считал себя умником.

Нет, он был далеко не идиот, но и не гений тоже, скорее, счастливый представитель золотой середины. Энди знал и пустоголовых парней, и чересчур мозговитых – и тем и другим приходилось несладко, а он чувствовал себя ребенком, который спокойно стоит на середине качелей, вместо того, чтобы глупо качаться вверх-вниз. Раз не глуп, как же он согласился на удочерение? Как сразу не просек, насколько затея Клэр подмочит его репутацию?! Насмешки начались однажды вечером в баре «Фоли», и Энди не сомневался: теперь им не будет конца.

Энди только вернулся из рейса и заглянул в бар по дороге домой, где теперь постоянно пахло мокрыми пеленками. Как всегда по пятницам в баре было людно. По пути к стойке Энди прошел мимо столика, за которым сидели шестеро, такие же дальнобойщики, как он и, можно сказать, знакомые. Один, дюжий детина с длинными баками по фамилии Маккой, после того фильма прозванный Настоящим, сказал что-то ему вслед, и все сидящие за столом громко заржали. Энди купил пиво и, прижав локти к барной стойке, лениво оглядел бар, как бы между прочим посмотрев на столик Маккоя. «Спокойно, – велел он себе, – без глупостей!» Разве он уверен, что смеялись над ним? Впрочем, сейчас Маккой ухмылялся именно ему, да еще крикнул:

– Привет, чужак!

– Привет, Маккой! – откликнулся Энди. Звать его Настоящим он не желал: глупо как-то. Впрочем, сам Маккой кличкой гордился, словно она делала его настоящим героем или кинозвездой. – Как дела?

Маккой сделал затяжку, сел поудобнее и, запрокинув голову, выпустил к потолку струйку дыма. Он явно готовил очередную хохму.

– Что-то тебя не видно в последнее время. Переехал на Фултон-стрит и нос задрал?

«Спокойно, – снова велел себе Эдди. – Без паники», а вслух сказал:

– Ну, знаешь ведь, как оно бывает.

Маккой ухмыльнулся еще шире и смерил Энди насмешливым взглядом. Дружки ухмылялись вместе с ним и явно ждали продолжения.

– Я тут говорил ребятам, у вас на Фултон-стрит случилось чудо.

Энди выдержал небольшую паузу.

' – Какое еще чудо? – тихо спросил он.

Маккой уже откровенно ржал.

– Твоя благоверная родила, не успев забеременеть. Разве это не чудо?

Дружки сдавленно захихикали. Энди уставился в пол, потом взял свое пиво, подошел к столу и застыл перед Маккоем, одетым в джинсовый комбинезон и клетчатую рубаху. Энди знобило, словно он покрывался холодным потом, хотя кожа была совершенно сухой. Его захлестнуло знакомое, но совершенно необъяснимое чувство – счастье вперемешку с непонятным, пропитанным радостью страхом.

– Прикуси язык! – процедил он.

– Неужели ты хочешь сделать со мной то, что со своей благоверной не смог? – Маккой изобразил удивление и поднял руки.

Дружки благоразумно отползли в сторону: р-раз – Энди выплеснул пиво в лицо Маккою, расколотил край стакана о стол и прижал «розочку» к его жирной шее. По бару быстро растеклась тишина. Женский смех оборвался. Перед мысленным взором Энди возникла четкая картинка: за его спиной бармен нащупывает спрятанную за стойкой биту.

– Опусти стакан! – Маккой корчил из себя храбреца, а в глазах плескался страх. Энди подбирал остроумный ответ, ну, что-нибудь про Ненастоящего Маккоя, когда кто-то шарахнул его по виску, сильно, но неловко – в ушибленном ухе загудело. Энди оглушили, а перепуганный Маккой так резко отпрянул от «розочки», что стул перевернулся, и дюжий детина рухнул на пол. Вопреки боли и гулу в ухе, Энди чуть не захохотал: круглая голова Маккоя с грохотом ударилась о паркет, ноги поднялись так, что подошвы ботинок теперь смотрели в потолок. Трое или даже четверо обошли Энди с тыла. Он хотел поцарапать их «розочкой», но упустил момент. Один из нападавших схватил его за пояс, другой – за руки и вывернул запястья, словно шею курице. Энди бросил стакан, но не от боли, а из страха пораниться. Тем временем Маккой поднялся, и с самодовольной улыбкой подошел к обезвреженному противнику. «А он, оказывается, левша», – рассеянно отметил Энди, глядя на занесенную руку, сжатую в кулак. Трое или даже четверо держали его в железных тисках, чтобы Маккой мог спокойно прицелиться и нанести первый удар под дых.

Очнулся Энди в узком, пропахшем мочой и кислым пивом коридоре. Он лежал на спине и смотрел в окно на полоску неба, темноту которого разбавляли звезды и бегущие облака. Во рту чувствовался мерзкий привкус крови и рвоты. Ныла каждая клеточка тела, настойчиво требуя внимания. Над ним кто-то склонился и спрашивал, хорошо ли он себя чувствует. Энди расхохотался бы, но сейчас не рискнул. Это же бармен! Приличный парень, семьянин, он не любит поднимать шум, вот только имени его Энди не помнил. Бармен хотел вызвать такси, но Энди покачал головой, медленно сел, а потом с помощью Пита – вот как звали этого парня! – встал. Энди сказал, у него машина перед главным входом, да и, вообще, уже поздно, жена ждет, а чувствует он себя нормально. Пит зацокал языком: мол, «нормально» больше похоже на сотрясение мозга, но, видя, что Энди не слушает, показал на стальную дверь в конце коридора. За дверью начинался переулок, вдоль бара тянущийся к пустынной улице и стоянке, на которой тосковала фура. Она взглянула на Энди с укоризной: где, мол, тебя носит? Энди казалось, распухший мозг давит на череп, а мышцы живота – первый удар Маккой нанес именно туда – превратились в кулачки.

Ближе к полночи Энди свернул на Фултон-стрит и остановился у дома. На втором этаже было темно, зато в спальне Коры Беннетт из-под жалюзи пробивался лучик света. Энди подозревал, что одинокая Кора спит при свете. Когда он выбрался из кабины, в ноющем от боли теле еще не стих жар и трепет драки. Ночной воздух обжигал холодом, но Энди домой не спешил, даром что был в тонюсенькой ветровке. Волоча левую ногу – в баре кто-то больно пнул его по лодыжке, – он поднялся на крыльцо и сел на качели, стараясь не скрипеть цепями. Не хотелось, чтобы Клэр выходила из дома в одной ночной рубашке и хлопотала над ним, по крайней мере, пока не хотелось. Болели голова, левое колено, левая лодыжка, рассеченную губу саднило, зуб шатался, но Энди считал, что отделался «легким испугом». Сам он тоже не сплоховал – двинул Маккою по яйцам и чуть не оторвал кому-то нос, пока один из тех идиотов не подкрался сзади и не ударил по затылку, вероятно, ножкой стула. Энди откинулся на спинку сиденья и тяжело вздохнул, прижав ладони к ноющей груди. Порывистый ветер гнал по небу тучи, блестящие, как от свежих чернил, ореховое дерево шелестело сухими листьями. Из-за туч то и дело проглядывала полная луна, напоминающая жирное лицо Маккоя. «У вас случилось чудо», – сказал он. Да уж, всем чудам чудо!

Энди обдумывал ситуацию, точнее, думал о том, что теперь нужно взвешивать каждый шаг – все ведь знают, что ребенок не его, вот досада! – когда дверь за его спиной распахнулась. Энди даже не шевельнулся, он так и сидел, глядя на бегущие тучи, и на миг увидел сцену точно со стороны – осеннюю улицу, выглядывающую из-за туч луну, залитое сумраком крыльцо, мрачного себя и Кору Беннетт, застывшую на пороге в старом пальто поверх ночной рубашки. Кора легонько коснулась его плеча. Сцена получилась не хуже, чем в кино: зрители догадываются, что будет дальше, но даже вздохнуть не решаются, так велико напряжение. Энди не шевельнулся, даже когда пальцы Коры нащупали шишку на затылке – именно туда попала ножка стула. Почему-то Кора не села рядом с ним на качели, а встала на колени, да так, что между их лицами осталось не больше дюйма. От нее пахло несмытой косметикой. Распущенные волосы напоминали штору с брешью посредине. Энди бросил окурок, который начертил во мраке красную спираль.

– Тебе больно, – проговорила Кора, – у тебя лицо горит. – Осторожно, самыми кончиками пальцев, она провела по синякам на его челюсти и рассеченной губе. Кора придвинулась чуть ближе, и ее обрамленное волосами лицо утонуло во мраке. Ее губы оказались сухими, холодными и целовали совсем иначе, чем губы Клэр – ни жара тебе, ни трепета. Энди даже подумал, что они не целуются, а скрепляют официальное соглашение. – М-м-м, – отстранившись, промычала Кора, – у тебя кровь на губах.

Энди легонько сжал ее плечи. Он ошибся: под пальто у Коры не было ничего.

«Странно!» – думал Энди. Кора старше его лет на десять и, судя по шрамам на животе, рожала. Если так, где ребенок и его отец? Разумеется, Энди не спросил. На тумбочке стояла фотография в красивой серебряной рамке, но лишь одна, и не ребенка, а собачки: йоркширский терьер с бантом на шее «улыбался», показывая зубы и язык. «Это Фунтик, – проговорила Кора и бережно взяла фотографию с тумбочки. – Боже, как я любила этого пса!» Обнаженная, она сидела у изголовья кровати, прижав к коленям подушку, а Энди в одних боксерках устроился у изножья и пил пиво. На груди и лодыжках уже проступили синяки, и Энди живо представлял, во что превратилось его лицо. Единственным источником света был ночник на тумбочке. Вероятно, из-за его абажура все в спальне казалось обвислым, задушенным паровым обогревателем, который гудел и фырчал под окном. Целый час Энди разговаривал только шепотом, памятуя: совсем рядом спит жена. Кору Беннетт его нервозность явно забавляла. Она наблюдала за ним сквозь сизый дымок своей сигареты и скептически улыбалась. Ее небольшая, обвислая, как все в этой спальне, грудь в свете ночника сияла темным янтарем. Кора прижала к себе пылающее лицо Энди, капелька ее пота скатилась на его разбитые губы, и их засаднило. Никогда прежде он не спал со зрелой женщиной. В этом же есть нечто… возбуждающе постыдное, примерно как переспать с матерью лучшего друга (если бы такой друг у Энди был). Когда страсти улеглись, Кора баюкала измученного болью Энди на своей груди. Так Клэр баюкала малышку, а вот от родной матери Энди подобных нежностей не помнил.

Неожиданно для себя Энди поведал Коре о своем грандиозном плане, которым не делился ни с кем, даже с Клэр. Он прислонился спиной к холодной стене, и, придерживая бутылку коленями – пиво согрелось, а он даже не замечал, – выложил почти все. Он купит дорогущую машину, «линкольн» или «кадиллак», и откроет элитную службу проката. Деньги можно занять у старика Кроуфорда, он же любит корчить из себя Джона Рокфеллера, доброго гения рабочего класса. Энди не сомневался: через год первая машина окупится, он выплатит долг Кроуфорду, а на остаток купит вторую машину и наймет водителя. Лет через пять у него будет целый парк. Энди написал в воздухе его название: «Элитные авто Стаффорда – мечта напрокат». Себя он видел за рулем малинового «спайдера-550», летящего по шоссе на запад… Кора Беннетт слушала с надменной улыбкой, которая при других обстоятельствах дико бы его разозлила. Вероятно, тайком она посмеивалась над радужными мечтами дальнобойщика, но ведь Энди кое о чем умолчал. Например, об обещании матери-настоятельницы поговорить с Джошем Кроуфордом о переводе его, Энди, на работу получше. Вообще-то речь шла о такси, но просто таксистом он в жизни не станет. Вдруг монахиня устроит ему встречу с Кроуфордом? Энди не сомневался, что убедит старика дать ему взаймы. Ведь ни Джош Кроуфорд, ни сестра с мудреным именем, ни кто другой не подозревали, насколько Энди осведомлен о приютских делах. Энди представлял себя в Норт-Скайтуэйт – там ведь живут Кроуфорды? – на встрече со стариком. Он будет пить вкусный чай в просторной гостиной с пальмами и окном во всю стену и спокойно объяснит мертвенно-бледному, дрожащему старику, что знает о торговле детишками. Джош Кроуфорд прикован к инвалидной коляске – спорить он не станет и легко согласится купить его молчание тысяч за десять…

Кора Беннетт отлепилась от спинки кровати, положила стопу на бедро Энди и едва не засунула ее под боксерки. Энди встал, быстро надел рубашку и брюки. Он уже обувался, когда Кора всем телом прижалась к его спине и обняла за плечи. Энди чувствовал тепло ее груди, выпуклость живота. Клэр тоже так делала… «Уже поздно», – буркнул он, надеясь скрыть нарастающее раздражение. Кора хрипло засмеялась. Да, в мастерстве этой женщине не откажешь – ее тонкие губы творили настоящие чудеса. Разве от Клэр такого дождешься?! Энди в жизни не испытывал ничего подобного! Кора спросила, когда они встретятся, но Энди молча поцеловал ее в губы, встал и решительно застегнул ремень. «Тогда пока, ковбой!» – Кора снова надменно улыбнулась. Обнаженная, она стояла на коленях среди простыней и одеял, в свете ночника грудь казалась особенно плоской и обвисшей, а соски напоминали синяки. Энди не понравилось, что Кора назвала его ковбоем: прозвучало это как-то по-издевательски.

Энди вышел на улицу, обогнул дом – среди ветвей орехового дерева кто-то прыгал – поднялся по дубовым ступенькам и скользнул за стеклянную дверь. На втором этаже, как он с удовлетворением отметил, царили мрак и тишина. Энди смертельно устал, левое колено и рассеченная губа сильно болели. Как ни хромал, в спальню он пробрался почти беззвучно, только Клэр, конечно же, проснулась и, приподнявшись на локте, взглянула на светящиеся стрелки часов.

– Так поздно, – пролепетала она, – где ты был?

– Нигде.

Клэр сказала, что у него странный голос. Энди отмолчался, тогда она зажгла лампу на тумбочке, увидела рассеченную губу, распухшую щеку, и пошло-поехало… Что случилось? Кто это сделал? Неужели снова драка? Энди застыл посреди спальни, бессильно опустил руки и, потупившись, ждал, когда Клэр угомонится. У женщин, правда, невероятная интуиция, или они верещат и суетятся, чтобы скорее оправиться от шока и включить мозги? Клэр быстро успокоилась, принесла из ванной вату и теплую воду в эмалированной чаше. Усадив Энди на краешек кровати, она обработала раны дезинфицирующим средством, которое сильно жгло и щипало. Энди вспомнилась Кора Беннетт, озаренная тускложелтым светом ночника. Энди чувствовал себя слабым, точно позволил ей забрать то, что никому даже показывать не следовало. Больше всего злило не произошедшее в спальне Коры, а то, что он поделился с ней заветной мечтой.

– Что случилось? – во второй раз спросила Клэр, но куда спокойнее, наверное, потому, что занималась делом. – Рассказывай! – чуть ли не скомандовала она. – Из-за чего подрался? – Склонившись над мужем, Клэр прикладывала к его лицу влажную вату, и Энди ощущал тепло ее тела. Руки у Клэр умелые, удивительно сильные для такой худышки. Вот тебе и вторая мамочка за ночь, только в другом стиле – никаких фокусов и африканских страстей. Чтобы утихомирить Энди, Клэр положила ладонь ему на затылок и ненароком задела шишку. Энди вздрогнул и вдруг догадался: по затылку его огрел не дружок Маккоя, и не ножкой стула, а бармен, чертов бармен Пит бейсбольной битой. В вонючем коридоре этот ирландец спрашивал, хорошо ли Энди себя чувствует. Ну, конечно, он принял сторону Маккоя и его дружков! Предатель! Злоба душила Энди сильнее, чем когда он разбил стакан и прижал «розочку» к жирной шее Маккоя. Он живо представил, как мерзкий ублюдок Пит выползает из-за стойки, становится в позу бэттера[12]12
  В бейсболе – игрок нападения с битой.


[Закрыть], поднимает биту и, дождавшись момента, бьет его по затылку. Что же, Пит свое получит! Однажды вечером он закроет бар и двинет домой к ирландской жене и детишкам, а Энди с монтировкой наготове подкараулит его в темном проулке.

Клэр убрала вату со лба Энди и смотрела на него сверху вниз.

– Ну же, Энди, что стряслось?

Живот Энди пронзила раскаленная стрела боли. Он вскочил и, оттолкнув Клэр, проковылял к окну.

– Что стряслось? – зло захохотал он. – Что стряслось? Надо мной весь Бостон смеется – вот что стряслось. Энди Стаффорд – полное ничтожество, даже жену обрюхатить не способен!

Клэр пискнула, как придушенная крыса.

– Господи, это же… – начала она, но осеклась. – Как они могут так говорить?!

Энди мрачно смотрел, как ветер раскачивает ореховое дерево. Клэр знала! В ее голосе явственно слышалось: она знала, знала, что люди будут болтать, переворачивать все с ног на голову и смеяться за его спиной – знала, но не предупредила. Гнев не ослепил Энди: холодный рассудок точно со стороны наблюдал за происходящим, анализировал, решал, что делать дальше. У Энди с детства было так – гнев вперемешку с ледяной отрешенностью. Он вспомнил Кору Беннетт, и злоба вспыхнула с новой силой, подогреваемая обидой на Кору, Клэр, этот дом, юг Бостона, свою работу, Господи, даже на Уилмингтон и никчемных родителей – босяка-отца и мать, с ее коричневым фартуком – точь-в-точь как у Коры Беннетт – в девять утра пахнущую дешевым спиртным и ментоловыми сигаретами. Страшно захотелось шарахнуть кулаком по окну – Энди легко представил, как битое стекло прорезает его плоть до чистой белой кости.

Клэр стояла так тихо, что Энди едва не забыл о ее присутствии.

– Мы попробуем снова, – начала она тоненьким голоском, от которого Энди хотелось лезть на стенку. – Я пойду к другому доктору…

–.. который скажет то же самое, – договорил за нее Энди, так и не отвернувшись от окна. – Сделаю себе плакат и повешу на шею, – невесело рассмеялся он. – Текст будет такой: «Не умею брюхатить, помогите!»

Клэр судорожно вздохнула, явно потрясенная до глубины души, и Энди стало легче.

– Энди, мне очень жаль, – прошептала она.

– Мне тоже. Жаль, что я разрешил тебе взять ребенка. Кстати, кто его мать? Небось шлюха ирландская?

– Пожалуйста, не надо! – Клэр прижала ладонь к его затылку, чтобы помассировать: иногда Энди нравился массаж. Сегодня он дернул головой: отстань, мол, и тут же об этом пожалел, но не из-за Клэр, а из-за боли. Казалось, в макушку залили что-то густое и жирное, колышущееся от малейшего движения. По улице медленно проехала машина с горящими фарами, включенными на ближний свет. Бледно-зеленый «студебекер» с белым верхом… «Кто в четыре утра катается на "студебекере" по Фултон-стрит?» – удивленно подумал Энди.

– Пойдем спать! – тихо и устало проговорила Клэр. Энди вдруг почувствовал себя выжатым как лимон и покорно шагнул за ней к кровати. «Интересно, Клэр уловит запах Коры?» – лениво подумал он, снимая рубашку, и понял, что ему совершенно наплевать.

Глава 18

Квирк не считал себя ни бесстрашным, ни просто смелым. Настоящему испытанию его смелость пока не подвергалась, и он искренне верил, что не подвергнется. Войны, убийства, вооруженные ограбления, физическое насилие и членовредительство – любимые темы журналистов, но, по мнению Квирка, они существовали в некоем параллельном мире, управляемом и населенном людьми куда злей и опасней его знакомых. Впрочем, жертв того страшного мира ежедневно привозили в его отделение. Порой Квирк чувствовал себя фельдшером военного госпиталя, расположенного далеко за линией фронта, в который почему-то привозят не раненых, а только погибших. Ему ни разу не приходило в голову, что в один прекрасный день его самого привезут в секционный зал на каталке, изувеченным и окровавленным, как бедную Долли Моран.

Осенним вечером, когда два бандита аустились перед ним из тумана, Квирк сразу узнал обитателей мира, о котором прежде читал лишь в газетах. Они словно источали безжалостность – посмотришь на таких и сразу чувствуешь: эти двое не остановятся ни перед чем. Хроническая злость, обида и дефицит любви развились в равнодушие и своеобразную терпимость – чтобы убивать и калечить, бандитам не требовалось чувство враждебности. Это же работа, которую можно выполнять механически! Бандиты пахли чем-то сладким, тяжелым, несвежим. Квирк хорошо знал этот запах, но не понимал, откуда. На углу Фитцуильям-стрит он остановился буквально на секунду, сигарету закурить, поднял голову, а бандиты, вот они, уже взяли его в тиски. Тощий краснолицый стоял слева, а толстый с большой головой – справа. Ухмыльнувшись, Тощий поднял средний и указательный пальцы ко лбу в издевательском приветствии. Он до жути напоминал Панча[13]13
  Горбун с длинным крючковатым носом и в остроконечном колпаке, персонаж английского народного театра кукол.


[Закрыть] и красными щеками, и большим крючковатым носом, острый кончик которого едва не касался нижней губы.

– Добрый вечер, командир!

Квирк обвел их настороженным взглядом и, не говоря ни слова, зашагал через доршу. Бандиты без труда нагнали его, даже толстяк с непропорционально большой головой, глазками-бусинками и копной жестких, как конский хвост, волос. Если тощий – Панч, значит толстяк – Джуди[14]14
  Подруга Панча, также персонаж театра кукол.


[Закрыть]. Квирк велел себе не спешить и идти нормальным шагом, только разве такое возможно?

– Эй, мы тебя знаем! – бесцеремонно начал Панч.

– Ага, знаем, – поддакнул Джуди.

На углу Маунт-стрит Квирк остановился. Мимо, ежась от холода и сырости, шли офисные служащие. «Очевидцы, – думал Квирк, – молчаливые наблюдатели».

– Что вам надо? – спросил он вслух, – Денег у меня с собой нет.

Панча его заявление очень развеселило.

– Он считает нас нищими! – фыркнул он, обращаясь к толстяку Джуди.

Тот сокрушенно покачал головой и загоготал.

Квирку казалось, что самое разумное – до конца играть в недоуменное раздражение. Он, добропорядочный гражданин, возвращается домой после работы, а эти нахалы хотят помешать его заслуженному отдыху. Квирк огляделся по сторонам: за минуту вокруг стало темнее, а туман – гуще.

– Кто вы? – спросил Квирк. Очень хотелось изобразить праведный гнев, а получилось сварливо и раздраженно.

– Мы – живое предупреждение, – нахально ответил Панч. – Да, именно так.

Недовольно заворчав, Квирк выкинул сигарету – совершенно забытая, она успела потухнуть – и зашагал к своему дому. Примерно то же самое он ощутил в пабе «Макгонагл», осознав глубинный смысл послания Косгигана. Вокруг люди, до дома рукой подать – бояться нечего. Однако он почувствовал себя щепкой, которая наверняка пострадает, ведь кто-то начал рубить лес. Сбежать не получалось, совсем как в кошмарном сне: как ни прибавляй шагу, Джуди и Панч догоняли.

– Мы тебя видели! – голосом ябеды заявил Панч. – Зря околачиваешься, где не следует, особенно в такую погоду.

– Еще простудишься! – вставил Джуди.

Панч кивнул – огромный нос напоминал серп в ловкой руке жнеца.

– Ага, заболеешь и умрешь, бывает же такое? – спросил он приятеля.

– Еще как бывает! – заверил Джуди.

У своего дома Квирк остановился и лишь огромным усилием воли сдержался, чтобы вприпрыжку не побежать вверх по лестнице.

– Твоя берлога? – спросил Панч. – Шикарная!

В полном смятении Квирк гадал, захотят ли бандиты войти. Вдруг поднимутся с ним по лестнице, ворвутся в квартиру и… И что потом? Страх уже превратился в панику и спутал все мысли. Что делать? Залететь в холл с криками, чтобы мистер Пул вызвал полицию? В этот самый момент бандиты отступили, и Панч снова прижал средний и указатель-ный пальцы ко лбу.

– Ну, командир, до скорого!

Секунду спустя они исчезли, растворившись во мраке и тумане. Остался лишь слабый запах, и сейчас Квирк его узнал. Тяжелый, сладковатый, терпкий – так пахнет кровь.

Разбудила Квирка визгливая трель дверного звонка. Надо же, заснул в кресле у камина! Во сне он спасался от погони в незнакомом городе – бежал по широким шумным улицам и каменным галереям, мимо тенистых садов с мраморными статуями, прудов с декоративными рыбками и вычурного топиа-рия[15]15
  Искусство фигурной стрижки деревьев и кустарников.


[Закрыть]. Преследователей Квирк не видел, но знал: они неумолимы и остановятся, лишь загнав его в угол. Он проснулся в своем кресле: голова наклонена набок, рот раскрыт – ну и поза! Туфли и носки валялись на полу у кресла. В окно стучал дождь. Квирк взглянул на часы: неужели еще за полночь не перевалило? В дверь снова позвонили, на сей раз двумя короткими злыми трелями. Квирк не просто слышал трель, а, казалось, видел, как язычок электрического колокола бешено бьется о металлический купол. Господи, ну откуда взялись галереи и топиарий?! Глаза отчаянно слипались, но Квирк, часто-часто моргая, распахнул окно и высунул. голову под ночной ливень. Туман рассеялся, на улице бушевали дождь и ветер. Под окном стояла Фиби, зябко обнимая себя за плечи. Конечно, ей холодно: ни пальто, ни плащ не надела.

– Впусти меня! – закричала она. – Я же утону!

Квирк достал ключ из чаши, стоявшей на каминной полке, и бросил Фиби. Ключ блеснул в темноте, с металлическим лязгом упал на дороту, и девушка за ним наклонилась. Квирк закрыл окно и стал ждать Фиби у двери: спускаться в фойе, где, возможно, караулит не смыкающий глаз мистер Пул, совершено не хотелось. Когда Квирк высовывался из окна, ворот рубашки намок и сейчас приятно холодил шею и плечи. Он стоял босой, и стопы тоже наслаждались прохладой. Открылась парадная дверь, минуту спустя снизу прилетел свежий ночной ветерок и ласково скользнул по щеке Квирка. Ветерки, сквознячки, шелест листьев в верхушках деревьев он любил всегда, а сейчас, вероятно, еще не проснулся. Послышались голоса – Пул о чем-то спрашивал Фиби – потом неровные шаги на лестнице. Квирк вышел навстречу Фиби. Вот и она – длинные мокрые волосы – точь-в-точь как у Медузы горгоны – блестящие обнаженные плечи, босые ноги. Туфли Фиби несла в руках, подцепив ремешки указательными пальцами, сумочку зажала под мышкой. Темно-синее бархатное платье промокло насквозь.

– Боже милостивый! – пролепетал Квирк.

Фиби приехала сюда на такси с вечеринки. Там, вероятно, и осталось ее пальто.

– Видишь ли… – с трудом пролепетала Фиби. – Я немного пьяна.

Квирк усадил ее на диван – мокрый бархат так и хлюпал. Девушка озиралась по сторонам и глупо улыбалась.

– Боже милостивый! – снова прошептал Квирк, гадая, как бы от нее избавиться, и поскорее. Из ванной он принес полотенце и швырнул Фиби на колени. Девушка все озиралась по сторонам с озадаченным видом.

– У меня в глазах двоится! – гордо объявила она.

– Вытри волосы! – процедил Квирк. – Ты мне мебель портишь.

– Я вымокла, потому что ты заставил меня ждать, – объявила Фиби из-под полотенца. – Ну, еще потому что по ошибке вышла из такси на Лоуэр-Маунт-стрит.

Квирк ненадолго отлучился в спальню, надеясь подобрать Фиби какую-нибудь одежду. Когда вернулся в гостиную, она уже бросила полотенце на пол и со стоящими дыбом волосами еще больше напоминала Медузу горгону.

– Что это за тип внизу? – спросила девушка. Наверное, мистер Пул.

– Пожилой такой, в галстуке-бабочке?

– Да, это точно он.

– Он спросил, куда я иду. Я сказала, что к дяде, но, по-моему, он не поверил! – Фиби захихикала, но вдруг простонала: – О-ох, у меня из носа течет! – Она вытерла нос тыльной стороной ладони, – а потом попросила выпить.

Квирк прошел на кухню, засыпал кофе в кофеварку, поставил на огонь и приготовил поднос для Фиби – чашку, сахар, молоко в молочнике.

– А где была вечеринка? – крикнул он.

– Не твое дело, – голос Фиби звучал приглушенно – Квирк заглянул в гостиную, но тут же отпрянул, увидев девушку в одном белье. Она подняла руки и снимала платье через голову. «Фигурка типично кроуфордовская!» – про себя отметил Квирк. Подобно матери и тетке, осиной талией Фиби похвастаться не могла, зато ей достались красивые длинные ноги. Кофе уже фырчал, но Квирк не торопился его подавать: пусть Фиби переоденется.

Когда он принес кофе в гостиную, Фиби, вырядившаяся в его свитер и брюки – на ней они сидели, как клоунские штаны – вертела в руках деревянную фи гурку на шарнирах.

– Не трогай! – выпалил Квирк. Девушка оставила фигурку и, не обернувшись, застыла с понуро опущенной головой, руки у нее самой болтались, как на шарнирах. – Вот твой кофе, – куда мягче проговорил Квирк. Фиби наконец обернулась: по щекам текли слезы размером с горох. Тяжело вздохнув, Квирк опустил поднос на пол перед диваном и осторожно прижал ее к себе. Девушка не сопротивлялась. Уткнувшись в его плечо, она что-то пролепетала.

– Что? – спросил Квирк, надеясь, что прозвучало не слишком раздраженно. Господи, ну почему женщины вечно плачут?! – Прости, я не расслышал.

Фиби отстранилась и, драматически всхлипывая, проговорила:

– Они не позволяют мне выйти… Не позволяют выйти за Конора Каррингтона!

Квирк повернулся к каминной полке и достал сигарету из серебряной сигаретницы, которую Сара и Мэл подарили на свадьбу.

– Они не позволяют выйти за него, потому что Конор – протестант, – рыдала Фиби. – Даже встречаться с ним запрещают.

В зажигалке не осталось бензина. Квирк похлопал по карманам. Э-эх, последняя спичка ушла на розжиг камина… На столе с мраморной столешницей лежал вчерашний номер «Ивнинг мейл». Квирк Тайна Кристин Фоллс оторвал полоску от страницы, обнажив театральную афишу, напечатанную на следующей, и зажег обрывок от камина. Хорошо, хоть руки больше не тряслись! Сигарета показалась безвкусной, и он подумал, что нужно наполнить сигаретницу свежими.

– Ну? Что ты на это скажешь? – в голосе Фиби звучал страх и возмущение.

«"Джуди и Панч", популярнейшая комедия на все времена! – вещала афиша. – Последние три представления!» Ах, тощий Панч, что ты натворил?!

– Что, по-твоему, я должен сказать? – вяло спросил Квирк.

– Хоть удивление изобрази!

Рыдать Фиби перестала и теперь громко шмыгала носом. Поддержки она не ждала, но надеялась на сочувствие. Девушка смерила Квирка возмущенным взглядом. Казалось, в этой обстановке Квирку неуютно. Сколько она помнила, дядя всегда жил здесь. Совсем маленькую мать приводила ее в гости – даже в том возрасте Фиби чувствовала, что играет роль дуэньи. Стрлько лет прошло, неужели ему по-прежнему неуютно? Босой, с широкими плечами, сильной спиной и неожиданно маленькими стопами он напоминал дикого зверя – медведя, нет, скорее, невообразимо красивую белую гориллу, которая выросла в неволе, но к клетке так и не привыкла.

Девушка встала рядом с Квирком, облокотившись на высокую каминную полку, к которой он прижимался спиной. Опьянение прошло – по-настоящему пьяной она и не была, хотя отчаянно убеждала себя в обратном – накатили усталость и грусть. Девушка всмотрелась в стоящие на полке фотографии.

– Тетя Делия была такой красавицей! – проговорила она. – Она при тебе… Ну… – Квирк покачал головой, даже не взглянув на нее. «Профиль у него как на старой монете, – подумала Фиби. – Такому любой император позавидует!» – Ну, расскажи! – попросила она.

– Мы поссорились, – холодно, чуть раздраженно начал Квирк. – Я убежал в паб и напился. Потом помню больницу – я держал Делию за руку, но она уже умерла. Умерла, а я даже протрезветь не успел…

Фиби снова посмотрела на фотографии в дорогих серебряных рамках. Вот четверка в теннисной форме – Фиби обвела их силуэты кончиком пальца – отец, мама, Квирк и бедная тетя Делия – молодые, улыбающиеся, беззаботные.

– А они очень похожи, ну, мама и тетя Делия, даже для сестер… Обеих ты любил, обеих потерял. – Разумеется, Квирк промолчал. Фиби пожала плечами, гордо подняла голову, взяла со стола газету и притворилась, что читает. – Тебя ведь не волнует, что мне не позволяют выйти за Конора? – Фиби бросила газету и, сев на диван, скрестила руки на груди. – Квирк опустился на одно колено и налил ей кофе, но Фиби по-детски демонстративно отвернулась. – Я просила настоящую выпивку! – Квирк поставил чашку на поднос, взял еще одну сигарету, оторвал от газеты еще одну полоску – на сей раз саму афишу – и зажег ее от камина.