Текст книги "Тайна Кристин Фоллс"

Автор книги: Джон Бэнвилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 7

Молодая монахиня с лошадиными зубами распахнула дверь и отступила в сторону, жестом пригласив войти. Длинная узкая комната разбудила смутные воспоминания, и на миг Бренда ощутила себя девчонкой, дрожащей на пороге кабинета матери-настоятельницы. Массивный стол из красного дерева, шесть стульев с высокой спинкой, на которых никто никогда не сидел, вешалка без одежды… В нише статуя Богоматери. Размером в три четверти человеческого роста, несчастная в своем бело-синем одеянии, она держала большим и указательным пальцами лилию, символ невинности. В другом конце комнаты под потемневшим от времени портретом какого-то святого мученика стоял антикварный столик, а на нем – лампа, книга записей в кожаном переплете и два телефонных аппарата – зачем два? Молодая монахиня незаметно исчезла, беззвучно притворив дверь за спиной Бренды. Завернутая в одеяло малышка спала, и Бренду окружала тишина. «Что это за деревья? – гадала она, глядя в окно. – Может, они только кажутся незнакомыми? Здесь ведь все такое!»

Дверь, которую Бренда сразу не заметила, распахнулась настежь, будто за ней дул сильный ветер. Вошла монахиня, высокая, не по-женски широкоплечая, с узким, мертвенно-бледным лицом. Черная ряса с шумом колыхалась. Она протянула руки навстречу Бренде и улыбнулась. При этом на ее лице мелькнуло удивление, словно улыбка была на нем редкой гостьей.

– Мисс Раттледж, я сестра Стефания. – Монахиня сжала в ладонях свободную руку Бренды. – Приветствую вас в Бостоне и в приюте Пресвятой Девы Марии!

От сестры Стефании, как и от других монахинь, пахло чем-то несвежим, и Бренде вспомнились истории, которыми в приюте потчевали подружки. Мол, монахини никогда не раздеваются догола и даже моются в специальных купальниках.

– Я очень рада, что приехала, – проговорила Бренда и внутренне поморщилась: ну откуда в ее голосе столько смирения?! Она давно не ребенок, нечего бояться настоятельницы! Бренда расправила плечи и смело взглянула в холодное сияющее лицо монахини. – В Бостоне очень красиво. – Последняя фраза прозвучала глупо и неубедительно. Малышка сучила ножками, словно требуя, чтобы ее представили. Вот тебе и характер! Ледяной взгляд монахини скользнул по свертку.

– А это, наверняка, тот ребенок, – проговорила она.

– Да, – ответила Бренда и осторожно отодвинула край одеяла, чтобы показать красное личико с голубыми, постоянно испуганными глазками и крошечным розовым ротиком. – Это маленькая Кристин.

Часть II

Глава 8

«Правильно ли я платье выбрала? – гадала Клэр Стаффорд. – Монахинь ведь не поймешь». Платье было зеленое с белой оторочкой подола и фестончатым вырезом, возможно, слишком обнажающим шею и веснушчатую грудь. Пожалуй, она задрапирует шею зеленым шарфом, а снимать его не станет, и жакет тоже, если позволят. Мнением Энди интересоваться не хотелось: обычно он вообще не замечает, в чем она, но в самый неподходящий момент бац, и ляпнет какую-нибудь глупость, чаще всего, мерзкую. Например, однажды он заявил, что Клэр похожа на шлюху. Такое до самой смерти не забудешь! В ту пору они жили в меблированных комнатах на Скрантон-стрит. Клэр надела джинсы и белые сабо, а алую блузку повязала узлом на талии. Энди тогда только вернулся из долгой поездки в Олбани, злой от жары и усталости. Он прошагал мимо Клэр на крошечную кухню, достал из холодильника пиво и, оглянувшись, процедил: «Милая, ты похожа на десятидолларовую шлюху!» Такие оскорбления Клэр прежде слышала лишь от отца, но заплакать не решилась: Энди разозлился бы еще сильнее. Даже смертельно обиженная, она невольно им любовалась: он стоял у холодильника в ковбойских сапогах, рабочих брюках и испачканной белой толстовке, кожа на сильных руках так и сияла, смоляная прядь упала на лоб. Клэр в жизни не видела парня красивее!

Сегодня Энди надел любимые ковбойские сапоги, темные брюки со стрелкой, к ним – белую рубашку с шерстяным галстуком и пиджак спортивного кроя в светло-коричневую клетку с широкими лацканами. Клэр сказала, что он прекрасно выглядит, а Энди обжег ее хмурым взглядом и заявил, мол, чувствует себя клоуном Бозо[8]8
  Персонаж комикса, созданный в 1946 г. американцем Аланом Ливингстоном.


[Закрыть]. Пока шли по подъездной алее к монастырю, он то и дело поправлял ворот рубашки, поднимал подбородок и вздыхал. Чувствовалось: Энди сейчас молча щурился на осеннее солнце. С каждым их шагом ровный, без выступов, фасад приюта казался все выше. Клэр тоже немного боялась, но вовсе не места: приют Пресвятой Девы Марии она знала, как свои пять пальцев.

Дверь открыла молодая монахиня, представившаяся сестрой Анной. Если бы не лошадиные зубы, она наверняка считалась бы красавицей. Из широкого фойе Анна коридором повела их в кабинет сестры Стефании. Знакомые запахи – мастики для полов, карболового мыла, казенной еды, младенцев – разбудили в душе Клэр целый сонм воспоминаний. Она была здесь счастлива, точнее, не несчастна. Где-то наверху дети нестройным хором пели гимн.

– Вы ведь здесь работали? – полюбопытствовала сестра Энн. Ее выговор Клэр определила как южно-бостонский. На Энди молодая монахиня почти не смотрела, завороженная, как догадалась Клэр, красотой молодого ковбоя. – Нравится быть домохозяйкой? – вполне добродушно спросила сестра Энн.

– Ну, я очень скучаю по приюту! – засмеялась Клэр.

Едва они с Энди переступили порог кабинетах сестра Стефании оторвалась от стопки документов, которые лежали перед ней на столе. «Занятость изображает! – подумала Клэр, но тут же одернула себя: Зачем думать о человеке плохо»

– Вот ты и пришла, Клэр! И Энди с тобой!

– Доброе утро, сестра! – отозвалась Клэр, а Энди молча кивнул. За его откровенно угрюмым видом скрывалась тревога и неуверенность. На миг Клэр неожиданно для нее самой захлестнула волна ликования: здесь и сейчас главная она, а не он!

Сестра Стефания предложила им сесть. Один стул уже приготовили, и Энди придвинул для себя второй из того же комплекта.

– Вы оба наверняка очень волнуетесь, – начала монахиня. Она сложила руки замком, подалась вперед и ободряюще улыбалась то Клэр, то Энди. – Не каждый день родителем становишься!

Клэр кивнула и заставила себя улыбнуться. Энди закинул ногу на Hoiy, и стул под ним жалобно застонал. Как же ответить сестре Стефании? Она говорит странные вещи, пожалуй, слишком откровенно. За годы, проведенные в приюте – после того, как мама умерла, а отец сбежал, Клэр сперва работала на кухне, потом в яслях – она так и не прониклась взглядами сестры Стефании, да и других монахинь тоже. В чем их призвание, Клэр не поняла. Однако монахини были к ней очень добры, а она – обязана им всем, то есть всем, кроме Энди. Стройного, темноглазого, с гнусавым выговором, опасного мужа она нашла сама. Запретам совести вопреки, услужливая память воскресила картинку, точнее, его отражение в зеркале, которое Клэр увидела сегодня, когда он одевался. Гладкая, медового цвета спина, мускулистый живот, а еще ниже… Ее муж – само совершенство!

Сестра Стефания открыла папку из коричневого картона, лежавшую перед ней на столе, и надела очки с такими острыми дужками, что Клэр подумала: «Двойной укол себе делает!», но тотчас покраснела: какие странные мысли! Сестра просмотрела документы, то и дело останавливаясь, чтобы прочесть внимательнее, потом подняла голову и впилась взглядом в Энди.

– Энди, вы ведь понимаете ситуацию? – спросила она медленно и четко, словно обращаясь к ребенку. – Это не удочерение, по крайней мере, не в общепринятом смысле. Клэр подтвердит: у нас в приюте свои правила. Я люблю повторять: Господь – наш единственный законодатель. – Сестра вскинула брови и посмотрела в пространство между Клэр и Энди, словно ожидая восторженной реакции на шутку. Клэр растянула губы в вежливой улыбке, а Энди заерзал, закинув сначала правую ногу на левую, потом левую на правую. С тех пор, как они вошли в этот кабинет, Энди не проронил ни слова. – Еще вы должны знать, что когда настанет пора, вопрос об образовании ребенка будет решать мистер Кроуфорд и его люди. Разумеется, они обратятся к вам за советом, но окончательное решение будет за ними.

– Да, сестра, мы понимаем, – отозвалась Клэр.

– Это очень важно, – произнесла сестра тем же серьезным, неумолимо строгим голосом. Клэр казалось, она слушает не живого человека, а радио или магнитофонную запись. Еще она считала, что у сестры Стефании (выросшей на юге Бостона) британский выговор. По мнению Клэр, именно так говорят англичанки – четко и правильно. – Порой молодые люди забывают, откуда ребенок и кто решает его судьбу.

Повисла напряженная тишина. Со второго этажа снова донеслось детское пение: «Святая благодать любви Господней…» Клэр почувствовала, как мысли начинают роиться, еще немного, и разлетятся по сторонам, как осколки перегоревшей лампы. «Господи, пожалуйста! – беззвучно взмолилась она. – Спаси меня от мигрени!» Клэр велела себе сосредоточиться. Все, о чем говорила сестра Стефания, она уже слышала и искренне считала, что сегодняшняя встреча – лишь формальность: надо же в последний раз обсудить все условия, тогда потом недоразумений не возникнет. Сестра прочла в досье что-то еще и опять взглянула на Энди.

– Тут еще один момент… Ваша работа, Энди. Вы ведь часто бываете в разъездах, причем в длительных?

Энди с опаской посмотрел на монахиню, заговорил было, но сбился и, прочистив горло, начал снова.

– Обычно уезжаю на пару дней, ну, или до границы. Если через Великие озера переправляемся, выходит чуть больше недели.

– Так далеко! – потрясенно воскликнула сестра. Судя по виду, ответ ее расстроил.

– Но я каждый день звоню домой, правда, дорогая? – Энди повернулся к Клэр и впился в нее взглядом, словно запрещая возражать. Клэр и не думала возражать, хотя со звонками было не совсем так. Как красиво говорит Энди! «Пра-авда, дорога-ая?» – наверное, именно так шепчут ветра на западных равнинах.

Сестра Стефания, видимо, тоже уловила дикую мелодичность ветра в его голосе – теперь она прочистила горло.

– Тем не менее, – проговорила монахиня и не повернулась к Клэр, а, скорее, отвернулась от Энди, – порой тебе бывает трудновато.

– Так ведь теперь легче станет! – не подумав, выпалила Клэр и тут же прикусила язык. Нужно было сказать, что жизнь с Энди – сплошное удовольствие. Только бы потом он ей это не припомнил! – Ну, то есть с ребенком-то веселее, – проблеяла она.

– А вот переедем, Клэр подруг заведет, станет еще веселее! – заверил Энди. Он уже пришел в себя и, растянув губы в кривоватой улыбочке под Джона Уэйна[9]9
  Творческий псевдоним Мэриона Роберта Моррисона (1907–1979 гг.), знаменитого американского актера, которого называли королем вестерна.


[Закрыть], играл в бравого ковбоя. «Сестра Стефания – женщина, – с легкой горечью подумала Клэр, – а из женщин Энди при желании веревки вьет».

– А если вам найти другую работу? – проговорила монахиня, словно рассуждая вслух. – Водители везде нужны. Можно ведь в таксисты перепрофилироваться.

Энди тотчас перестал улыбаться и сел прямо.

– Из «Кроуфорд транспорт» я ни ногой, – проговорил он. – Клэр у вас больше не работает, теперь малыш появится – нам… нам нужны деньги. В «Кроуфорд транспорт» платят и за сверхурочные, и за дальние поездки, например, на Великие озера или в Канаду.

Сестра Стефания откинулась на спинку стула, переплела пальцы и посмотрела на Энди, словно определяя, звучит ли в его голосе, искренняя тревога или скрытая угроза.

– Впрочем, – она чуть заметно пожала плечами и снова уткнулась в документы, – я могла бы поговорить с мистером Кроуфордом…

– Да, было бы здорово! – Энди сам чувствовал, что перебил монахиню слишком опрометчиво. Та осадила его гневным взглядом, и он, захлопав ресницами, вжался в кресло. Энди заставил себя успокоиться и снова растянул губы в ковбойской ухмылке. – То есть было бы славно работать поближе к дому, жене и ребенку.

Сестра Стефания все буравила его взглядом. Казалось, накрывшая кабинет тишина скрипит. Клэр вдруг поняла, что все это время сжимала в руке носовой платочек, а сейчас, разжав кулак, увидела влажный комок. Сестра Стефания захлопнула папку и встала.

– Ладно, пойдемте, – проговорила она и вывела Клэр и Энди из кабинета. В конце коридора сестра остановилась и распахнула дверь в длинную узкую комнату с низким потолком и ослепительно белыми стенами, заставленную рядами кроваток. – Вы ведь здесь впервые? – спросила она Энди. – Монахини в белых рясах сновали меж кроваток. Некоторые держали в руках запеленатых малышей, причем не опасливо, а с непринужденностью, приходящей лишь с опытом. В улыбке сестры Стефании появились сила и страсть. – Это ясли, сердце приюта Пресвятой Девы Марии, наша радость и наша гордость.

Потрясенный Энди чуть не присвистнул. Они'с Клэр словно попали в фантастический фильм, к маленьким инопланетянам на тарелочках. Сестра Стефания выжидающе на него смотрела.

– Столько малышей… – проблеял Энди, на большее его не хватило.

Звонкий смех монахини прозвучал не горестно, а безумно.

– Э-эх, это лишь капля в море детишек, нуждающихся в нашей помощи и защите.

Энди неуверенно кивнул. Обо всех этих потерянных, брошенных, требующих внимания, сжимающих кулачки, сучащих ножками младенцах думать совершенно не хотелось. Монахиня завела их в ясли, и Клэр превратилась в настоящую крольчиху, с волнением озирающуюся по сторонам. «У нее даже ноздри дрожат!» – с отвращением подумал Энди.

– А наша… – начала Клэр, но как закончить, не придумала. Впрочем, сестра Стефания ее поняла.

– На последнем, перед началом новой жизни, медосмотре.

– Хотела спросить, – робко начала Клэр, – если мать…

Сестра Стефания подняла длинную белую ладонь, тише, мол, тише.

– Понимаю, Клэр, ты хочешь узнать о ее прошлом хоть что-то, однако…

– Нет, нет, я только…

– Однако, – неумолимо продолжала монахиня, в голосе которой звенел дед, – существуют правила, и их нужно соблюдать.

Скомканный платочек в кулаке Клэр стал горячим, как вареное яйцо. Она решила настоять.

– Я только хотела спросить… – Клэр судорожно глотнула воздух. – Что сказать ей, когда вырастет?

– Ах, это! – монахиня зажмурилась и пренебрежительно покачала головой. – Разумеется, когда придет время, ты решишь, стоит ли говорить ей, что вы с Энди не ее биологические родители. А подробности… – Сестра Стефания открыла глаза и почему-то обратилась к Энди. – Поверьте, некоторые вещи лучше не знать. А вот и сестра Ансельм!

К ним приближалась низкорослая коренастая монахиня. С правой стороной ее тела было что-то не так – она двигалась судорожно, волоча ногу, как мать – непослушного ребенка. Широкое лицо казалось мрачным, но не злым. На шее у нее был стетоскоп, на руках – ребенок, туго завернутый в белое хлопковое одеяло. Клэр вздохнула с облегчением и тепло поприветствовала монахиню: как бы ей жилось в приюте, без опеки сестры Ансельм?

– Ну, а теперь самое главное! – с преувеличенной бодростью проговорила сестра Стефания.

Все остановилось, как во время таинства, когда священник подносит прихожанам гостии[10]10
  Особый пресный хлеб в католицизме латинского обряда, использующийся во время литургии для таинства Евхаристии.


[Закрыть]. Себя Клэр видела будто издалека: вот она протягивает руки и забирает ребенка. Какой он тяжелый и при этом легче пушинки, почти невесомый. Сестра Стефания что-то говорила, а Клэр заглянула в нежно-голубые глаза малышки: они словно смотрели в другой мир. Клэр повернулась к Энди, но не смогла сказать ни слова. Она чувствовала слабость и приятную боль: ей казалось, она действительно стала матерью, действительно родила ребенка.

– Это Кристин, –  представила сестра Стефания, – ваша дочь Кристин.

Проводив Стаффордов до парадной двери, сестра Стефания не спеша вернулась в свой кабинет, села за стол и закрыла лицо руками. Она позволит себе маленькую слабость, буквально минуту отдыха. Пристроишь очередного ребенка – накатывает оцепенение, тяжесть. Нет, не грусть и не сожаление: глубоких чувств к этим несчастным созданиям, находившимся под ее опекой считаные дни, монахиня не испытывала, лишь тягостную пустоту, которая потом быстро заполнялась. Именно так: они ее опустошали.

Сестра Ансельм вошла, не удосужившись постучать, добрела до ближайшего к письменному столу окна, вытащила из кармана подрясника пачку «Кэмела» и закурила. Сколько лет пролетело, а из-под облика благочестивой монахини то и дело проступала несчастная Пегги Фаррелл, страх и ужас Самнер-стрит. Ее отец был портовым грузчиком. Микки Фаррелл из ирландского графства Роскоммон пил, избивал жену, а зимней ночью столкнул дочь с лестницы, оставив калекой на всю жизнь. «Надо же, как четко я все это помню! – подумала сестра Стефания. – А ведь зачастую свое имя едва вспоминаю». Она искренне надеялась, что Пегги, то есть сестра Ансельм, явилась не лекции читать, и, решив подстраховаться, сказала:

– Ну вот, сестра, еще одного пристроили!

Сестра Ансельм раздраженно выпустила к потолку сизую струйку дыма.

На родине этой крошки полно таких же.

«Эх, не пронесло!» – с досадой подумала сестра Стефания и демонстративно сосредоточилась на лежащих перед ней документах.

– Значит, хорошо, что праведницы, вроде нас, устраивают их судьбу?

Только от сестры Ансельм так легко не отделаться! Это же Пегги Фаррелл, которая вопреки всем трудностям с отличием закончила медицинскую школу и попала в престижнейшую Массачусетскую больницу, но потом сестра Хаус, тогдашняя настоятельница, вернула ее в приют.

– Мать-настоятельница, я должна заметить… – начала сестра Ансельм, всегда произносившая титул сестры Стефании с преувеличенным пиететом, то есть насмешливо. – Выходит, современные ирландки глубоко аморальны, раз к нам попадает столько… столько плодов их маленьких неприятностей.

Сестра Стефания приказала себе молчать, но напрасно: Пегги Фаррелл умела ее провоцировать еще в пору, когда они, дочь не слишком успешного адвоката и дочь грузчика, вместе играли на парадном крыльце дома на Самнер-стрит.

– Ну, не все они результаты маленьких неприятностей, как вы изволили выразиться, – возразила она, принципиально не отрывая глаз от документов.

– Тогда, черт подери, материнская смертность там столь же велика, сколь низки моральные принципы незамужних женщин! Иначе откуда все эти ничейные дети?

– Сестра, не нужно так говорить! – спокойно попросила сестра Стефания. – Мне очень не хотелось бы накладывать дисциплинарные взыскания!

Повисла тишина, которую нарушила сестра Ансельм. С недовольным ворчанием она отлепилась от подоконника, затушила сигарету и, сильно хромая, вышла в коридор. Оставшись одна, сестра Стефания завороженно наблюдала, как из торопливо раздавленного бычка в стеклянной пепельнице змеится бледно-голубой дым.

Глава 9

Квирку нравилось, что в отделении патолого-анатомии царит вечная ночь. Порой казалось, это единственное, что ему нравится в своей работе. Вообще-то Квирк не особенно любил ночь – «Я не извращеннее других патологоанатомов!» твердил он в пабе, вызывая взрывы хохота. Скорее, его привлекал покой, даже уют отделения, притаившегося почти на два этажа ниже шумной городской улицы. Еще казалось, он посвящен в некое древнее таинство и обладает секретным знанием, которое можно использовать лишь под покровом тьмы.

Вскрытие Долли Моран Квирк поручил Синклеру, сам не зная почему, но уж точно не потому что не мог заставить себя резать тело знакомого. Синклер рассчитывал лишь помогать Квирку, но тот вручил ему скальпель и сказал: «Действуй!» Молодой человек испугался: вдруг это какая-то проверка или ему намеренно приготовили ловушку, чтобы уличить в некомпетентности? Но Квирк ушел в свой кабинет, бормоча, что у него завал с отчетами и прочей канцелярщиной, и Синклер с энтузиазмом взялся за работу. На деле Квирк надменно проигнорировал стопку документов, требовавших его внимания, и целый час просидел, закинув ноги на стол, курил и размышлял. Из секционного зала доносилось насвистывание Синклера, который орудовал пилой и скальпелем.

По причинам, большинство которых анализировать не хотелось, Квирк решил, что убийство Долли Моран с историей Кристин Фоллс не связано. Подозрительно, конечно, что Долли погибла через несколько часов после его второго появления на Краймиа-стрит. Она знала об угрожающей ей опасности? Поэтому не впустила его? Тогда через дверь она выдала Квирку нечто, до сих пор не выходившее у него из головы. Квирк прильнул ухом к почтовому ящику – плевать ему на бездельников-соседей, подсматривающих из-за тюлевых занавесок! – и потребовал правду о ребенке Кристин Фоллс. «Что с ним стало?!» – вопрошал он с непонятной сейчас злостью, хотя, наверное, свою роль сыграл выпитый в «Джаммете» кларет. «Ничего тебе не скажу! – ответила Долли Моран. "Вдруг она сквозь отверстие в гробу шептала?" – подумал Квирк. – Я и так лишнего наговорила». Что же из сказанного в грязном дымном пабе Долли сочла «лишним»? А когда он корячился у почтового ящика, за ним следили?

«Я влез не в свое дело!» – с горечью подумал Квирк. В знакомом ему мире люди не ломают друг Другу пальцы и не прижигают запястья сигаретами. Его приятелей не забивают до смерти на собственных кухнях. Много ли ему известно о Долли Моран? Лишь то, что она любила джин и много лет назад работала у Гриффинов.

Квирк принялся расхаживать у стола, но в кабинете ему было слишком тесно, впрочем, как и везде. Собственное тело представлялось огромным трагикомическим волчком, неугомонным и лишь поэтому сохраняющим равновесие. От малейшего прикосновения такой волчок раскачивается, бьется о мебель, потом останавливается в темном углу. Своего тела Квирк всегда стеснялся. Он с детства был сущим увальнем и невольно раздражал сперва приютских, потом школьных хулиганов, потом качков на танцах и забулдыг в пабах перед закрытием. В серьезных драках он пока не участвовал, а чужую кровь лил только за секционным столом, зато целыми реками.

Увиденное на кухне Долли Моран потрясло Квирка до глубины души. За годы службы он сталкивался с множеством трупов, порой изуродованных еще сильнее, но жуткий, пафосный театр, который устроили у Долли, вызывал злость вперемешку с чем-то вроде жалости. Несчастную привязали к стулу, опрокинутому у кухонного стола; голова Долли оказалась в липкой луже ее собственной крови – если доберется до того, кто это сделал, он… он… Воображение пасовало. Что же он придумает? Он ведь не мститель! «С мертвяками работаешь, – сказала Долли. – С ними проще».

Синклер постучал в стеклянную дверь кабинета и вошел. Квирк ценил его за основательность – «Парень трудится, что твоя пчелка!» – уверял кто-то из уборщиков – и аккуратность – на клеенчатом фартуке и зеленых лабораторных туфлях не было ни пятнышка. Квирк достал из шкафа виски и немного плеснул в стакан. Обычай пить после вскрытия он ввел много лет назад. Сейчас маленькая церемония превратилась в своеобразные поминки.

– Ну что? – спросил Квирк, протягивая Синклеру стакан.

Синклер ждал, что шеф и себе нальет, только Квирку не хотелось поминать Долли, останки которой отлично просматривались сквозь стеклянную дверь: вон они, на столе, еще блестящие от слизи.

– Ничего особенного, – пожал плечами Синклер. – Травма от удара тупым предметом, интрадуральная гематома. Вероятно, убивать ее не собирались – погибшая опрокинула стул и разбила голову о каменный пол. – Синклер посмотрел на виски, которое едва пригубил: его очень смущало воздержание Квирка. – Вы ведь ее знали, да?

Квирк испугался. Разве он говорил Синклеру о встречах с Долли Моран? Что отвечать теперь? Неприятные мысли прервались: у двери кабинета, как раз за спиной Синклера, возникла фигура в непромокаемом пальто и шляпе. Квирк распахнул дверь – инспектор Хакетт, как всегда в отличном настроении, протиснулся бочком, словно зритель, опоздавший к началу спектакля. Он был таким же мощным, как Квирк, но фута на полтора ниже, и, очевидно, ничуть из-за этого не переживал. Квирк давно привык к уловкам, которые люди среднего роста использовали, оказываясь рядом с ним, – они слегка подавались назад, энергично расправляли плечи, вытягивали шею, а Хакетт словно не знал о них. Инспектор испытующе смотрел на Квирка, точно это он, Хакетт, имел превосходство в росте, точно это он был здоровяком, пусть даже неуклюжим и немного смешным. Рот инспектора напоминал кривоватую полоску, нос – мятую, побитую плесенью картофелину, а бархатные карие глаза – объективы камеры, которая ловит и фиксирует все. Под пристальным взглядом Хакетта Синклер поставил на стол стакан с почти не тронутым виски, пробормотал извинение и ушел. Повернувшись к стеклянной двери, Хакетт наблюдал, как молодой человек пересекает секционный зал, на ходу снимает фартук, ловко накидывает простыню на тело Долли Моран и скрывается за зеленой вращающейся дверью.

– Поручили работу подчиненному? – спросил инспектор, повернувшись к Квирку.

– Ему нужна практика, – ответил Квирк, тщетно разыскивая в ящике стола сигареты. Хакетт вытащил свои. Оба закурили, и Квирк пододвинул пепельницу. Квирку казалось, он начинает шахматный матч, в котором будет и игроком, и фигурой. Непринужденные манеры и тягучий выговор Хакетта его бдительность не усыпляли: он уже видел инспектора в действии.

– Ну, каково заключение? – спросил Хакетт.

Квирк повторил ему то, что слышал от Синклера. Инспектор кивнул и опустился на краешек стола – с его габаритами это было непросто – а шляпу так и не снял. После недолгих колебаний Квирк сел в свое кресло. Хакетт задумчиво смотрел на оставленный Синклером стакан с виски: на самом дне сияла крошечная звездочка ослепительно белого света.

– Хотите выпить? – предложил Квирк.

Инспектор не ответил, зато задал свой вопрос:

– Ее подвергали насилию?

– Насилию? – коротко хохотнув, переспросил Квирк. – Если имеете в виду сексуальное, то нет, не подвергали.

Хакетт смерил его пустым, ничего не выражающим взглядом, и дружеской непринужденности как ни бывало. Казалось, невидимый болт, отвечающий за поддержание комфортной атмосферы, с силой затянули.

– Я имел в виду именно это, – тихо сказал инспектор; смеяться над ним явно не следовало. Свет настольной лампы падал на него сверху и превращал лицо в маску с выступающим подбородком, раздутыми ноздрями и пустыми темными глазницами. Услужливая память Квирка с путающей четкостью воскресила жуткую картинку: на полу лежит женщина, на запястьях следы ожогов, в свете голой лампы кровь вокруг головы кажется почти черной. – Значит, они приходили не развлекаться, – резюмировал Хакетт.

Квирка аж передернуло.

– Неужели вы это предполагали? – раздраженно спросил он. Инспектор пожал плечами. – Что значит «они»? Сколько было убийц?

– Двое. Предвосхищая ваш вопрос, скажу: мы определили это по следам в саду. Соседи, разумеется, ничего не видели и не слышали. Хотя, готов спорить, старая карга из дома напротив каждый шорох слышит. Впрочем, ясно: в чужие дела никто не лезет. Связывали бедную Долли, наверняка, тоже двое. Предполагаем, что в то время она была в сознании. Если сами не пробовали, поверьте на слово: связать ноги женщине ой, как нелегко! Даже немолодые, вроде Долли, куда сильнее, чем кажутся. – Квирк пытался рассмотреть эмоции, скрытые в плохо освещенном лице-маске, но не смог. – Случайно не знаете, что искали убийцы? – чуть ли не задумчиво поинтересовался Хакетт. – Очевидно, что-то важное: они дом наизнанку вывернули.

Квирк докурил сигарету, и когда Хакетт предложил вторую, взял почти без колебаний. Сизый дым стелился над столом, как ночной туман – над морем, в ушах Квирка звучал голос Долли Моран: «У меня все записано…»

– Понятия не имею, что они искали, – проговорил Квирк, как самому показалось, слишком громко. Лицо Хакетта еще больше уподобилось маске. Над головой, где-то на верхних этажах больницы, раздался грохот. «Вот так дела! – подумал Квирк, на миг забыв о Долли. – Чего только не услышишь!» Хакетт явно принял грохот за сигнал к действию, отлепился от стола, подошел к двери и уставился на накрытый простыней труп Долли Моран. Люминесцентные лампы мощного светильника источали белый свет, похожий на пульсирующий туман.

– Получается, Долли знала ту девушку, как бишь ее… – продолжил разговор Хакетт, словно никакой заминки не было.

– Кристин Фоллс, – подсказал Квирк, чересчур поспешно, как сам тотчас почувствовал.

– Да, верно, – не обернувшись, кивнул Хакетт. – А теперь скажите: вы часто даете визитки друзьям и подругам умерших?

Квирк не знал, что ответить, а отвечать следовало. Свой голос он услышал будто со стороны.

– Меня заинтересовала та умершая, ну, Кристин Фоллс.

Хакетт не обернулся и тогда, он завороженно смотрел на секционный зал, слово там творилось нечто невероятно интересное.

– Почему? – только и спросил он.

Квирк пожал плечами, хотя отвернувшийся детектив не мог этого видеть.

– Из любопытства. В нашем деле оно не редкость: работаешь с мертвыми и задаешься вопросом: как же они жили. – Объяснение прозвучало фальшиво, только что с этим поделаешь? Хакетт наконец обернулся. «Сказать ему, что ли? Пусть снимет чертову шляпу!» – подумал Квирк.

– От чего же умерла она? – с дружелюбной полуулыбкой поинтересовался Хакетт.

– Кто?

– Та девушка, Кристин Фоллс.

– От легочной эмболии.

– Сколько ей было лет?

– Немного, только эмболия и молодых не щадит.

Хакетт задумчиво рассматривал носки своих ботинок. Плечевые накладки пальто сошлись на спине: он заложил руки в карманы синего, застегнутого на все пуговицы пиджака.

– Ладно, – он взялся за дверную ручку, – мне пора.

Изумленный Квирк вскочил, оттолкнув кресло.

– Вы ведь сообщите мне… Сообщите, если что-то выясните? – спросил он дрожащим от отчаянья голосом.

Детектив снова обернулся, и на его грубом лице расцвела улыбка.

– Мы многое выясним, мистер Квирк! – бодро и радостно пообещал он. – Очень-очень многое. – С той же улыбкой он скользнул за дверь и прикрыл ее за собой быстрее, чем Квирк выбрался из-за стола.

Чуть ли не машинально Квирк взял стакан Синклера и осушил. Затем он подошел к шкафу, вытащил бутылку и налил себе новую порцию. «Мэл Гриффин! – с горечью и досадой подумал он. – Ты никогда не узнаешь, какую услугу я тебе оказал!»