Текст книги "Тайна Кристин Фоллс"

Автор книги: Джон Бэнвилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21

Впоследствии Квирк пытался собрать происшествие по кусочкам, как головоломку, но она до конца не складывалась. Почему-то лучше всего запомнились незначительные кусочки-эпизоды, например, промокший лавр за оградой, испещренное дождем отражение фонаря в луже, холодные жирные ступеньки подвальной лестницы под его отчаянно цепляющимися пальцами. Все незначительные куски затмевало смущение, из-за него он и не позвал на помощь. Недоверчивое смущение и досада – это же не происшествие, а фантастика, только раны свидетельствовали об обратном. Квирк сполз по ступенькам и в сырой мерцающей тьме подвала решил, что смерть близка. Перед мысленным взором встал собственный труп: бледный, он лежал на секционном столе. Над ним склонился Синклер и разминал обтянутые латексом пальцы, словно пианист незадолго до концерта. Боль налетала со всех сторон, черная, костлявая, острая, и перед глазами мелькнула другая картинка – стая грачей, на закате кружащих над голыми деревьями. Нет, обо всем этом он думал позднее, когда головоломку составлял, а в самые страшные минуты вообще не понимал, что голова работает и лишь краешком сознания фиксировал разрозненные детали – мокрые лавровые ветви, отражение фонаря, скользкие ступеньки.

Сперва все напоминало жуткое дежавю, и сбитый с толку Квирк решил, что это розыгрыш. Сгустились сумерки, он шагал через площадь к дому, точнее, возвращался с больничной рождественской вечеринки, до занудного приличного мероприятия под председательством Мэлэки, источавшего тяжеловесное дружелюбие. Квирка разморило буквально с пары бокалов вина. Дул слабый ветер, накрапывал дождь, над домами вился дым из печных труб. Они появились примерно на том же месте, что и в прошлый раз – беззвучно выросли из мрака и взяли его в клещи. Оба были в дешевых клеенчатых дождевиках и без головных уборов. Тощий, он же Панч, укоризненно улыбнулся.

– Счастливого Рождества, командир! Что, опять гуляем среди дождя и мрака? Разве мы не предупреждали?

– Да-да, предупреждали! – Толстяк Джуди закивал круглой головой, на которой поблескивали капельки дождя.

Клещи постепенно сжимались, причем в буквальном смысле – Вскоре бандиты задевали Квирка плечами. Он был выше и сильнее, но в таком положении оказался беспомощным, как дитя.

– А ты парень любопытный, – зацокал языком Панч. – Повсюду суешь свой нос.

Почему-то Квирку казалось, что говорить нельзя, что это даст бандитам преимущество, хотя какое, объяснить не мог. Его довели до угла. Мимо промчалось несколько автомобилей, шурша шинами по мокрому асфальту. Один притормозил, и Квирк заметил горящий оранжевым светом поворотник. Почему он не закричал, почему не замахал руками? Если бы уцепился и заскочил на подножку, через минуту был бы в безопасности… Квирк не сделал абсолютно ничего, и машина поехала мимо, оставив за собой лишь змеящийся шлейф выхлопных газов.

Через дорогу перешли тоже втроем. Квирк чувствовал, что попал в абсурдный спектакль, они же как грио клоунов – двое съежившихся в серых клеенчатых дождевиках, третий – здоровяк в старомодном твидовом пальто и черной шляпе. Что запомнят студенты, спешащие по другой стороне улицы, смогут ли «своими словами» описать троицу на суде, ведь скоро их, возможно, попросят… Вопреки ночному холоду, лоб Квирка покрылся испариной. Он боялся, но словно не за себя, словно страх в качестве убежища выбрал его альтер эго, о котором ему, Квирку, надлежало заботиться, как о брате-двойнике или о взрослом сыне. А вдруг… вдруг он уже умер? Вдруг умер от страха там, на углу? Вдруг плененный бандитами здоровяк – пустая телесная оболочка, а он, то есть дух, со стороны наблюдает последние минуты ее существования, содрогаясь от стыда и жалости? Вообще-то смерть – область его компетенции, но, положа руку на сердце, что он о ней знает? Ничего страшного, в ближайшее время пробел восполнится.

В подвале было темно, пахло мочой, жухлой травой и сыростью. Квирк смутно различал зарешеченное окно и узкую дверь, которую наверняка не открывали десятилетиями. На миг он ощутил умиротворение: ноги вывернуты, как у надоевшей куклы, но разве не здорово лежать в тишине и смотреть на перила, очерченные светом ближайшего фонаря? Чуть дальше темнело хмурое небо, озаренное неяркой городской иллюминацией. В таком ракурсе бандиты, спускающиеся по лестнице, выглядели чуть ли не смешными – колени и локти двигались, как у роботов, клеенчатые дождевики шуршали. Джуди и Панч не стали терять времени на разговоры и тут же начали его пинать. В узком подвале нападающим не развернуться, а жертве не спрятаться, но Квирк старался не подставлять печень, почки, инстинктивно съежившиеся половые органы: он хорошо представлял, что увидит Синклер, когда его вскроет. В ударах бандитов чувствовались умение и опыт – Джуди делал тяжелую и грязную работу, а виртуозный Панч наносил последние штрихи. Впрочем, Квирк понимал: бандиты злятся, но себя сдерживают – ноги и плечи они пинали нещадно, а голову старались не трогать. Очевидно, убивать его им не велели. Квирка эта догадка не обрадовала, а, наоборот, разочаровала. Боль казалась страшнее смерти, как же ее вытерпеть, как же – на ум пришло странное слово – приспособиться? В итоге сознание выбрало простейший вариант – отключилось. Последним, что он видел, было лицо, круглое и холодное, как луна. Лицо возникло над перилами и взирало на него с полным равнодушием. Знакомое лицо, но чье именно? Вспомнить так и не удалось.

Когда Квирк пришел в себя, лицо по-прежнему на него взирало. Тьма стала другой – мягче, прозрачнее, дождь кончился. В Принципе все стало другим. «Где я? – недоумевал Квирк и узнал бледное лицо – Мэл. – Как он меня нашел?» Кто-то держал его за руку, но едва он приподнялся, чтобы посмотреть, подкатила тошнота, и Квирк поспешно зажмурился. Глаза он открыл буквально через минуту, но Мэла уже не было, а тьма обернулась сероватым туманом, в сердце которого что-то пульсировало. Это он, он пульсирует в центре бесконечной, огромной, не постижимой уму боли. На сей раз глаза он открыл с большой осторожностью. Фиби… Она сидела рядом и держала его за руку, но на миг полусонный, одурманенный наркозом Квирк принял ее за покойную жену. Делия сидит на ведущих в подвал ступеньках? Их разделял туман или облако, но такое плотное, что их руки сквозь него не проваливались. Квирк едва не разрыдался. Это не туман! Их разделяет одеяло в пододеяльнике.

Спать, ему нужно спать!

Когда Квирк очнулся в следующии раз, было светло, у кровати стоял Мэлэки, а на месте Фиби сидела Сара. За ее спиной расхаживали, переговаривались и даже смеялись какие-то люди. Под потолком натянули цветную бумажную гирлянду.

– Квирк, ты проснулся! – воскликнула Сара и улыбнулась явно через силу, словно превозмогая боль.

Мэл, с мрачным видом стоявший рядом, шумно втянул воздух.

– Ты в университетской клинике, – объявил он.

Квирк шевельнулся, и левое колено загудело, как улей.

– Дело серьезное? – спросил он, удивляясь, что голос не пропал.

– Жить будешь, – пожал плечами Мэл.

– Я имел в виду ншу, точнее, колено.

– Ничего страшного, тебе спицу поставили.

– Кто это сделал?

– Полиция не в курсе, – спрятав глаза, ответил Мэл. – Пока говорят о вооруженном ограблении.

Если бы не боль в ребрах, Квирк бы захохотал.

– Я о спице, Мэл! Кто спицу поставил?

– А-а, – смущенно протянул Мэл, – Билли Клинч.

– Мясник Билли?

– Он отдыхал на лыжном курорте, – смущение Мэла исчезло без следа. – Мы очень попросили его вернуться.

– Спасибо.

К кровати приблизилась крупная рыжеволосая медсестра.

– Ну, слава богу! – выдохнула она. – Простите, как вас, Корк, Кэрри? Мы боялись, что вы не проснетесь! – Медсестра измерила пульс и ушла, а Квирку, Мэлу и Саре стало еще тяжелее: напряженность заметно усилилась. Мэл поджал губы, запустил руки в карманы плотно застегнутого пиджака и, выпростав большие пальцы, уставился на носки туфель. На Сару он ни разу не взглянул, она на него – тоже. Голубой костюм с желтым галстуком-бабочкой должен смотреться свежо и оптимистично, а на Мэле казался нелепым.

– Ты ведь придешь к нам в гости? Ну, после выписки? – спросила Сара, но и она сама, и Квирк понимали: это несерьезно.

На следующий день, едва Квирка перевели из реанимации в отдельную палату, его навестил судья. Рыжеволосая медсестра, потрясенная и взволнованная появлением высокого гостя, почтительно открыла дверь, забрала у Гаррета пальто и шляпу и предложила чай. От чая судья отказался, и медсестра пообещала оставить их в покое, напоследок добавив, что если пациент начнет буйствовать, Гаррету нужно только в колокольчик позвонить, и она «мигом явится».

– Спасибо, сестра! – Гаррет растянул морщинистый рот в улыбке, медсестра просияла и, наконец, впрямь ушла.

Старик взглянул на Квирка и вскинул брови.

– Значит, это правда? Правда, что докторам болеть нельзя? – Он опустился на стул у кровати, спиной к окну, за которым виднелись крыши, печные трубы и небо, облепленное мелкими снеговыми облакам. – Боже милостивый, Квирк, что с тобой случилось?

Квирк прижался спиной к баррикаде подушек и горестно улыбнулся.

– С лестницы упал.

Из-под одеяла проступала загипсованная левая нога, толстая, как бревно.

– Крутая же лестница попалась! – покачал головой судья. За его спиной к залатанному облаками небу взмыла стая черных птиц. Они покружили над крышами и по одной стали исчезать из виду – наверное, улетали восвояси. – Как себя чувствуешь? – Старик ерзал на стуле, нервно потирая крупные, усыпанные веснушками руки. – Может… может, нужно что-то особенное?

Квирк покачал головой, сказав, что очень рад его видеть. Веки и переносица подрагивали – в любую секунду могла начаться истерика. «Наверное, это отсроченный шок. Организм никак в норму не придет», – думал Квирк. Другого объяснения слезливому настроению он не находил.

– Мэл с Сарой заглядывали, – объявил он. – И Фиби тоже, я тогда еще в коме был.

Судья кинул.

Фиби – хорошая девочка! – категорично проговорил он, словно ждал возражений, и снова потер руки. – Она говорила, что летит в Америку?

У Квирка аж сердце екнуло. Он промолчал, и Гаррет пояснил:

– Ну да, Фиби летит в Бостон, к дедушке Кроуфорду. На каникулы. Отдохнет, обстановку сменит. – Судья вытащил из кармана кисет, трубку и бледной подушечкой большого пальца набил темный табак в чашу. Квирк внимательно за ним наблюдал. Короткий зимний день догорал, в палате быстро темнело. Гаррет чиркнул спичкой и поднес ее к трубке. Табак занялся, к потолку полетели искры.

– Так бойфренду окончательно дали от ворот поворот?

Судья озирался в поисках пепельницы: надо же куда-то спичку деть. Квирк и не думал ему помогать, он буравил его немигающим взглядом.

– Смешанные браки – полная чушь, – с деланной беззаботностью проговорил Гаррет, подался вперед и аккуратно положил спичку на край деревянной тумбочки. – Да и сколько лет Фиби, девятнадцать?

– Да, на следующий год двадцать исполнится.

Гаррет взглянул на Квирка, и в слабом свете догорающего зимнего дня его голубые глаза показались еще светлее.

– В таком юном возрасте легко наделать ошибок.

Не отрываясь от подушек, Квирк потянулся к тумбочке за сигаретами, но судья сам нашел пачку, вытащил одну и чиркнул спичкой. Квирк позвонил в колокольчик, и когда в дверях возникла медсестра, попросил пепельницу. Медсестра заявила, что ему нельзя курить, но Квирк и бровью не повел, тогда она пожаловалась судье на строптивого пациента, но буквально через минуту принесла жестяную тарелочку, мол, вот, ничего лучше нет. Оставшись наедине, мужчины какое-то время курили молча. Трубка Гаррета чадила, сигарета Квирка ароматом напоминала горелый картон. День почти догорел, из углов наползли тени, но лампу у кровати ни Квирк, ни судья не включили.

– Расскажите о кампании Рыцарей Святого Патрика, в которой участвует Мэл, – наконец попросил Квирк. Судья изобразил недоумение, но очень неубедительно. – Ну, о том проекте. Они вроде бы помогают американским католическим семьям на деньги Джоша Кроуфорда, так?

Старик вынул из кармана нож для сигар, тампером утрамбовал табак в трубке и, посасывая мундштук, выпустил облачка сизого дыма.

– Мэлэки – хороший человек, – с чувством проговорил он, заглядывая Квирку в глаза. – Ты ведь это знаешь?

Квирк ответил таким же пристальным взглядом и снова вспомнил, как Сара говорила о том же.

– Гаррет, одна женщина погибла, – напомнил он. – Другую зверски убили.

– Хочешь сказать, Мэл в этом замешан? – спросил судья таким тоном, словно ответ его ничуть не интересовал.

– Еще как замешан, я же объяснял! Он устроил Кристин Фоллс…

Старик устало отмахнулся.

– Да-да, я помню, что ты рассказывал. – Гаррет сидел спиной к окну, в полумраке его лицо напоминало безжизненную маску. Недокуренный табак в трубке то вспыхивал, то гас, словно пульсируя. – Мэлэки – мой сын, Квирк. Захочет чем-то со мной поделиться – непременно поделится.

Квирк осторожно потянулся к импровизированной пепельнице, которую медсестра оставила на тумбочке, и раздавил бычок, напоследок выпустивший струйку едкого дыма. Нервные окончания так и вибрировали: это никотин смешался с обезболивающим.

– Помню, мальчишкой я ходил в школу, повесив ботинки на шею. Берег их, износить боялся, – продолжал Гаррет. – Над такими историями сейчас смеются, мол, преувеличивают старики, только это не преувеличение. Ботинки на шее, на обед одна картофелина и молоко в заткнутой бумагой бутылке. Мы с Джошем Кроуфордом – земляки, в детстве оба были тощими, как борзые.

– Зато сейчас вы старший судья, а Джош – бостонский миллионер.

– Нам просто повезло. Люди вспоминают «старые добрые времена», только добрыми, положа руку на сердце, я бы назвал их с большой натяжкой. – Возникла пауза. За окном совсем стемнело, зато уже зажигалась городская иллюминация. – Квирк, долг каждого – сделать этот мир хоть немного лучше.

– Значит, Джош Кроуфорд и ему подобные хотят сделать мир лучше?

– Как подумаешь, чьими устами Господу приходится выражать свою волю, становится его жаль, – усмехнулся судья и сделал очередную паузу, словно обдумывая следующую фразу. – Впрочем, ты же не верующий… Хоть понимаешь, как горько мне оттого, что ты отвернулся от церкви?

Тонизирующее действие сигареты прошло, снова навалилась тупая усталость.

– Разве я когда-то принадлежал церкви? – слабеющим голосом спросил Квирк.

– Еще как принадлежал и, будь покоен, рано или поздно ты к ней вернешься. Господь живет в каждой душе, даже такой темной, как твоя! – хрипло засмеялся Гаррет.

– По долгу службы я вскрыл немало трупов, но ни одной души не видел.

Задетый за живое, судья обиженно замолчал, только Квирку было все равно: ему хотелось остаться одному и заснуть. Боль превратилась в пирамиду с тяжелым основанием и острой, как игла, вершиной, которая вонзалась в разбитую коленную чашечку. Судья вытряхнул содержимое трубки в жестяную тарелочку и покачал головой.

– Я надеялся, вы с Мэлом станете братьями.

Квирку казалось, он погружается в себя, в свою темную пещеристую глубину.

– Мэл вечно ревновал, – пробормотал Квирк. – Я тоже. Мечтал о Саре, а получил Делию.

– Да, и нам всем очень жаль. – Судья нажал кнопку звонка над изголовьем, вызвал медсестру и стал ждать, глядя на сильное, скрытое одеялом тело Квирка, слишком крупное для узкой больничной кровати. – Понимаю, Квирк, твоя жизнь пошла не так, как ты с полным основанием рассчитывал. Сколько ошибок ты наделал! Впрочем, кто не ошибается? Только не будь с Мэлом слишком строг, пожалуйста! – взмолился Гаррет, но, наклонившись чуть ниже, увидел, что Квирк спит.

Глава 22

Дни тянулись безликой серой вереницей, и наступление Нового года Квирк едва заметил. Суровая больничная палата напоминала череп: высокий потолок цвета старой кости, пустая глазница окна, взирающая на зимний город. Фиби принесла ему маленькую пластмассовую елочку, украшенную миниатюрными игрушками. Одинокий кусок праздника, яркая елочка стояла в оконном проеме, чуть наклонившись к стеклу, и с каждым днем бесконечно долгой недели между Рождеством и Новым годом казалась все нелепее. Навестил его и Барни Бойл. Смущенный, потеющий – «Боже, Квирк, я ненавижу больницы!» – он принес две мини-бутылки виски и целую охапку книг. Разумеется, Барни спросил, что случилось, и Квирк ответил то же, что другим – он упал с лестницы на Маунт-стрит и скатился в заброшенный подвал. Барни не поверил, но ни брата Эмби Торми, ни отстающего в развитии Галлахера не упомянул: он умел держать язык за зубами.

В новогоднюю ночь служащие университетской клиники устроили вечеринку на одном из верхних этажей. Медсестра, разносившая лекарства, была явно навеселе. В полночь Квирк услышал, как в честь наступления Нового года бьют колокола, прижался щекой к подушке и постарался не очень себя жалеть. Билли Клинч, маленький агрессивный терьер с рыжими волосами, накануне заглянул к нему и не без удовольствия объявил, что нога полностью не восстановится – «Еще бы, коленная чашечка на куски раскололась!» – и отныне Квирк пойдет по жизни, прихрамывая. «Радостную» новость Квирк воспринял спокойно. Снова и снова он прокручивал в голове минуты, да, не часы, а минуты, проведенные в сыром подвале. За считаные минуты произошло нечто важное – Квирк усвоил урок, но не тот, который по чьему-то наущению преподали тощий Панч и толстяк Джуди (там все было очевидно), а другой, куда проще и одновременно сложнее. Бандиты напоминали рубщиков мяса, разделывающих большую тушу, или кочегаров – они срывали на «работе» злость, пыхтели, обливались потом, порой мешали друг другу, мечтая поскорее разделаться с заданием. Квирк думал, что умрет, и, к своему удивлению, почти не боялся. Инцидент в подвале получился грязным, грубым и совершенно заурядным. Теперь Квирк не сомневался: именно такой будет настоящая смерть. В секционном зале трупы казались ему останками жертвоприношения, побочным продуктом страшного ритуала, окровавленной оболочкой, которую оставила улетевшая в иной мир душа. Теперь он не сможет смотреть на трупы через такую мрачную призму. За несколько минут смерть потеряла свое очарование и стала частью (пусть даже последней) повседневной жизни.

Каждый день затуманенные лекарствами мысли крутились вокруг одного вопроса – кто натравил на него Джуди и Панча? Квирк задавал его себе, понимая, что ответа нет и не будет. Кандидатура Мэла исключалась: невозможно представить его в темной подворотне Стоуни-Баттер, дающим указания Панчу и Джуди, однако другие варианты пугали еще сильнее. Квирк старательно воскрешал в памяти лицо, в ту ночь злорадно взиравшее на него сверху вниз. Вот черты лица изменились – или это он их менял? – и вскоре овальное, совсем не похожее на луну лицо Мэла превратилось в другое, грубое, квадратное. Костиган? Да, он самый. Но кто скрывался за его спиной? Кто отдавал ему приказы?

Первого января Квирка навестила Фиби. Порывистый ветер не швырял, а плевал в окно моросящим дождем, дым, едва вылетая из труб, тут же рассеивался. Фиби явилась в черном берете, сдвинутом набок и черном же пальто с меховым воротником. Она словно похудела с прошлого раза, когда у Квирка хватило сил ее рассмотреть, побледнела, от холода крылья носа порозовели. Были и другие, менее заметные изменения – Фиби стала настороженнее и сдержаннее, чем прежде. Внезапную суровость (если то впрямь была суровость) – суставы блестели, тонкие косточки едва не прорывали полупрозрачную кожу – Квирк списал на расставание с Конором Каррингтоном. Разумеется, девушка злилась, что проиграла войну за личную свободу, которую с таким пылом вела. Да, причина крылась не в расставании, а в проигрыше: Фиби явно коробило, что кто-то ее победил. Взрослое пальто Фиби и дорогой, лихо сдвинутый на бок французский берет, выбивали Квирка из колеи. Милая девочка неожиданно превратилась в женщину.

Фиби заявила, что о поездке в Америку говорить не желает. Когда Квирк ненароком упомянул Бостон, девушка скривилась и с равнодушной безысходностью пожала плечами.

– Они хотят от меня избавиться, – процедила она. – Хотят отдохнуть от моего обвиняющего взгляда, который сейчас, как им кажется, повсюду их преследует. А меня это больше не волнует.

– Что именно не волнует?

Фиби снова пожала плечами, скользнула сердитым взглядом по елочке на подоконнике, повернулась к Квирку и с тщательно просчитанным лукавством предложила:

– Поехали со мной!

Квирк заметил, что разбитое колено в гипсовой повязке стало настоящим будильником. В самые тревожные или ответственные моменты, которые он, одурманенный лекарствами, мог бы запросто пропустить, ногу пронзала резкая боль, как от щипка добродушного садиста-дядюшки: вроде игра, а синяки остаются. Фиби приняла его сдавленный сгон за снисходительный, означающий «нет» смешок, хмуро посмотрела в окно, потом в свою маленькую черную сумочку – «Все женщины заглядывают в сумочки одинаково», – подумал Квирк – достала изящный серебряный портсигар и такую же зажигалку. Ну вот, в полку курильщиков прибыло! Квирк благоразумно воздержался от комментариев, а Фиби ловко открыла портсигар большим и средним пальцем. Сигареты, тонкие и толстые, лежали внахлестку, как овальные органные трубы.

– «Пассинг Клауде»! – взяв одну, изумился Квирк. – Вот так вкус!

Фиби протянула ему зажигалку. Квирк подался вперед, одеяло откинулось, и он вдруг почувствовал свой новый запах, сырой, теплый, несвежий – эдакий больничный амбре.

– Думаю, нам обоим нужно выпить! – с фальшивой веселостью объявила Фиби, крутя сигарету с таким же фальшивым равнодушием. – Пара джинов с тоником будут очень кстати.

– Как дела дома?

– Какие дела дома? – На миг утонченная молодая женщина превратилась в дерзкую капризную девчонку. Фиби вздохнула, сунула мизинец в рот и стала кусать ноготь. – Ужасно, – секунду спустя прошелестела она. – Они почти не разговаривают.

– Почему?

Фиби вытащила мизинец изо рта, глубоко затянулась и зло посмотрела на Квирка:

– Откуда мне знать? Я же ребенок, детям ничего знать не полагается.

– А ты сама с ними разговариваешь? – спросил Квирк. Фиби насупилась и взглянула себе на ноги. – Вдруг им нужна твоя помощь?

Последний вопрос Фиби проигнорировала.

– Хочу уехать! Хочу оказаться за тридевять земель отсюда. Ах, Квирк, дома так ужасно! – зачастила она. – Кажется, они друг друга ненавидят. Они, как звери, как запертые в одной клетке звери! Сил нет терпеть, мне нужно уехать! – Поток слов иссяк. В окне мелькнула чья-то тень, вероятно, птицы. Фиби потупилась и стала наблюдать за Квирком из-под опущенных ресниц, определяя, проникся ли он ее горестями и поможет ли воплотить план в жизнь. Фиби – девушка бесхитростная, Квирк читал ее как книгу.

– Когда улетаешь в Бостон?

Фиби сжала колени и вздрогнула: у нее явно сдавали нервы.

– Не скоро, еще через несколько недель. Сейчас там погода плохая.

– Да, в это время года там пурга.

– Пурга, – повторила Фиби.

Квирк зажмурился, и перед его мысленным взором предстали Сара и Делия в зимних сапогах и русских меховых шапках. Взявшись за руки, они идут к нему под ледяной сечкой. Невероятно, но при этом светит солнце, вокруг переливается тысяча маленьких радуг. Носы у девушек порозовевшие, как сейчас у Фиби, зубы сверкают. Никогда прежде Квирк не видел таких ровных белых зубов, они представлялись воплощением всего, что ожидает его в этом мире достатка и беспечности. Он с девушками и Мэлом гулял в Коммон-парке. Вокруг с серебристым звоном падали крошечные льдинки. В каком году это было? В 1933? Тяжелые времена отступали в прошлое, страшные вести из Европы еще казались пустыми сплетнями. Их сердца переполняла невинность, вера в себя и прекрасное будущее. Квирк устало разлепил веки. «Вот Оно, прекрасное будущее, которого мы так ждали!» Мрачная Фиби ссутулилась, скрестила ноги и левой рукой подперла подбородок. Кончик ее сигареты покраснел от помады, вдоль лица вился сизый дымок. Девушка легонько сжала портсигар.

– Симпатичный, – проговорил Квирк.

– Что, портсигар? – Девушка машинально взглянула на серебряную безделушку. – Это он подарил. Возлюбленный, с которым меня разлучили, – добавила она клоунским басом, выжала из себя невеселый смешок и раздавила бычок в жестяной тарелочке-пепельнице. – Я пойду.

– Уже?

Фиби на него даже не взглянула. Интересно, за чем она пришла? Не просто же так? В любом случае «того самого» она не получила, хотя, возможно, сама не знала, чего хочет.

За окном сгущались сумерки.

– Подумай об этом, – посоветовала Фиби. – Ну, о том, чтобы поехать со мной в Бостон. – На этом она ушла, оставив лишь сизое облачко дыма, свой пахнущий табаком призрак.

Квирк смотрел, как снежные хлопья танцуют за окном и исчезают в темноте. За чем же все-таки приходила Фиби, и что он не сумел ей дать? А что он вообще дал ей и другим людям? Квирк заерзал на кровати. Загипсованная нога тянула, как капризный, несговорчивый ребенок. Ревизию и подсчеты он начал невольно, а результаты привели его в шок. Взять хотя бы несчастного Барни Бойла, разочарованного жизнью, мечтающего утонуть на дне бутылки, разве он пытался помочь ему, подбодрить или успокоить? Молодой Каррингтон боялся, что Мэл Гриффин и старший судья погубят его карьеру. Зачем он издевался над ним, зачем выставил трусом и идиотом в глазах Фиби? Зачем пошел к судье и очернил Мэла в его глазах? Мэла, который и так с детства разочаровывал отца? Мэла, который сидел с матерью на кухне, в то время как он, кукушонок Квирк, грелся у камина в кабинете судьи и сосал ириски из бумажного пакета, специально для него припрятанные Гарретом в ящике стола… А чем он отблагодарил бабушку Гриффин? Она сочинила сказку о слабом здоровье Мэлэки в надежде обеспечить сыну если не любовь отца, то хоть немного его внимания. А Сара, нежными чувствами которой он играл, как забавной игрушкой? Невероятно красивая, невероятно несчастная в браке Сара… А Мэл, угодивший в бог знает какое болото проблем и страданий. А Долли Моран, убитая из-за дневника Кристин Фоллс, и ее малютка, погибшие и почти забытые? Всех их он презирал, игнорировал, недооценивал, даже предавал. А сам Квирк, точнее его отрицательная ипостась? Квирк, который вечерами убегает в «Макгонагл», чтобы попить виски и посмеяться над некрологами в «Ивнинг мейл» – чем он лучше тощего любителя скачек и мастурбации или пьяного поэта, топящего неудачи в спиртном? Нога у него в гипсе, а душа в плотном коконе эгоизма и равнодушия. За темным окном зловещей луной возникло до боли знакомое лицо, блеснули очки в роговой оправе и покрытые налетом зубы. Лицо заклятого врага… Квирк чувствовал: теперь его никаким ластиком не стереть.