Текст книги "Тайна Кристин Фоллс"

Автор книги: Джон Бэнвилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 23

Обманщик-февраль поманил теплом, и, наконец получив свободу, Квирк отправился гулять вдоль канала под неяркими лучами зимнего солнца. В день прогулки рыжая медсестра Филомена – ее лицо он первым увидел сквозь туман наркоза и послеоперационной слабости – подарила ему трость из терновника, принадлежавшую ее покойному отцу. «Негодник был под стать вам». С этой крепкой помощницей Квирк побрел по бечевнику от моста Хьюбенд к Бэгтот-стрит, потом обратно, чувствуя себя стариком. Сжимающие трость пальцы побелели, от натуги Квирк даже нижнюю губу закусил. Шаг, еще шаг – на каждом боль заставляла по-детски хныкать и ругаться.

Трость оказалась не единственным подарком зеленоглазой Филомены. За день до выписки Квирка она дежурила в ночную смену, шмыгнула к нему в палату, подперла дверную ручку стулом и с невероятной скоростью скинула форму – словно специально для таких целей пуговицы были спереди. Под формой скрывался бледно-розовый комплект с бюстгальтером на косточках. От игривой улыбки под подбородком у Филомены появились складки, а в воспаленном воображении Квирка затеплились мысли о складках, которые чуть ниже.

– Мистер Квирк, вы страшный человек! Смотрите, что вы со мной делаете!

Филомена – девушка крупная, с сильными ногами и широкой спиной, но к его загипсованной ноге приспособилась с трогательной изобретательностью. Пояс и чулки она не сняла и эдакой рыжеволосой Годивой[24]24
  Англосаксонская графиня, жена графа Мерсии, которая, согласно легенде, проехала обнаженной по улицам города Ковентри ради того, чтобы ее муж снизил непомерные налоги для своих подданных.


[Закрыть] уселась на Квирка верхом. Туго натянутый нейлон терся о бока Квирка. Филомена умирала от восторга: большой сильный мужчина попал в плен ее ритмично работающих бедер. «Давно же я не был с женщиной», – подумал Квирк и услышал смех Филомены. Ему тоже хотелось засмеяться, но удерживала не столько боль в колене, сколько недавно обострившееся дурное предчувствие.

На следующий день Филомена встретила его со страдальческим лицом (Квирк понимал, этот спектакль исключительно для него) и заявила: она, мол, уверена, за воротами клиники он мигом ее забудет. Она проводила его до двери и, придерживая за локоть, позволяла «ненароком» касаться своей груди. Чисто из вежливости Квирк попросил ее адрес, но Филомена сказала, что живет в общежитии, а по выходным ездит домой, в глухую деревню на юге страны. Квирк невольно вспомнил других деревенских девушек – медсестру Бренду Раттледж и, менее охотно, Кристин Фоллс. Образ бедной Кристин неуклонно стирался из памяти: каждый новый день уничтожал малый кусочек того малого, что он о ней знал.

– К тому же дома у меня парень, – вздохнула Филомена и хриплым шепотом добавила: – хотя до вас ему, как до луны.

Дату выписки Квирк никому не сообщил. Разве хочется ему увидеть у больничных ворот Сару, улыбающуюся храброй улыбкой боевой подруги; или внезапно посуровевшую Фиби, или, боже упаси, Мэла, как ярмом задавленного грузом тайных проблем. Внезапно душу захлестнула волна гнева, который последние несколько недель дремал, а тут вдруг расправил крылья. Опираясь на тросгь отца Филомены, Квирк брел вдоль канала под неожиданно ярким солнцем, заставившим глупых камышниц начать брачные игры, придумывал разнообразные планы мщения и удивлялся изощренности своей фантазии. В мельчайших, почти садистских подробностях он представлял, как разыщет Джуди и Панча, по одному столкнет в тот самый подвал на Маунт-сгрит и будет бить, пока их мышцы не порвутся, кости не расколются, а из ртов и ушей не потечет кровь. Он предвкушал, как снимет с Костигана очки, сорвет значок трезвенника с лацкана пиджака и вонзит сперва в правый глаз, потом в левый. Глаза, как упругое желе, острие войдет легко, а Костиган завопит от боли. Потом он разберется с другими, которых не знал, не видел и лишь чувствовал за спинами Джуди и Панча, Мэла и Костигана. Да, безликих Рыцарей Святого Патрика пора вытащить на свет божий и заколоть их собственными копьями. Теперь Квирк не сомневался: все, что случилось с ним, Кристин Фоллс и Долли Моран, касается не только Мэла и его бедной, трагически погибшей служанки – тут целая сеть, огромная, на целый город, а то и больше, и он в нее угодил.

Откладывать планы в долгий ящик Квирк не любил и вскоре после выписки на такси приехал к прачечной Пресвятой Богоматери. Гипс еще не сняли, но разве это помеха? Начинался холодный сырой день, солнце, пробивавшееся сквозь утреннюю дымку, казалось белым. Была суббота, запертая дверь погруженной в тишину прачечной напоминала закрытый рот. Квирк шагнул было к парадному крыльцу, собираясь позвонить и ждать, пока не откроют, но в последний момент обогнул здание, толком не представляя, что найдет с заднего фасада. Нашел он коренастую девушку с копной рыжих волос, которая в прошлый раз чуть не задавила его тяжелой корзиной с бельем. Сегодня она выливала в канаву мыльную воду из лохани. Она изменилась, хотя в чем именно дело, Квирк не понимал: серый халат тот же, ботинки те же. Толстые лодыжки отекли, туго натянутая кожа лоснилась. Как же ее зовут? Она отшатнулась от Квирка, склонила голову набок и заслонила грудь пустой лоханью. На невыразительном лице выделялись зеленые глаза, такие же прозрачные, как у медсестры Филомены. Квирк растерялся – что сказать, о чем спрашивать? Целую минуту оба молча буравили друг друга недоуменными взглядами.

– Как вас зовут? – наконец спросил Квирк.

– Мэйзи, – чуть ли не с вызовом ответила девушка, но быстро смягчилась. – Я тебя помню, ты к нам как-то приходил. – Она взглянула на трость и покрытое синяками лицо Квирка. – Где это тебя так угораздило?

– Просто упал.

– Ты спрашивал сестру Доминику о той Моран.

О той Моран… Внутри Квирка что-то перевернулось, словно он стоял на палубе попавшего в шторм корабля.

– Да, – осторожно проговорил он, – о Долли Моран. Вы ее знали?

– И старая карга сказала, что никогда о ней не слышала! – девушка усмехнулась – сморщила аккуратный нос пуговкой и оскалилась. – Вот так дела, Моран ведь раз в две недели являлась сюда за младенцами.

Квирк поглубже вдохнул и достал сигареты. Мэй-зи впилась в них голодным взглядом.

– Дай одну!

Сигарету она держала неловко, щепотью, и когда Квирк щелкнул зажигалкой, наклонилась к огню.

– Так Долли Моран являлась сюда за младенцами? – осторожно уточнил Квирк.

В утреннем тумане дым сигарет казался темносиним.

– Ага, чтобы потом отправить в Америку. – Девушка помрачнела: – Только моего они не получат!

Так вот что в ней изменилось – живот вырос!

– А когда у вас срок? – спросил Квирк.

Девушка снова сморщила нос и по-заячьи подняла верхнюю губу.

– Какой срок?

– Ну, когда малыш родится?

– А-а… – Девушка пожала плечами и потупилась. – Скоро. – Потом она заглянула ему прямо в лицо, бледно-зеленые глаза вспыхнули. – Тебе-то что?

Квирк посмотрел через ее плечо на серый двор: много ли ему удастся вытянуть из этой девушки?

– Они заберут вашего малыша? – спросил он голосом благодетеля, которые периодически появлялись в Каррикли, интересовались, как мальчики питаются, как укрепляют тело и часто ли причащаются.

– Черта с два! – снова фыркнула Мэйзи.

Ну вот, обмануть ее удалось не больше, чем благодетелям – самого его в детстве.

– Как вы сюда попали? – спросил Квирк.

– Папа отослал! – ответила девушка, с жалостью взглянув на Квирка.

Можно подумать, этот печальный факт должны знать все!

– Зачем?

– Хотел от меня избавиться, чтобы лишнего не наговорила.

– Лишнего о чем?

– Так, ни о чем, – глядя в пустоту, отозвалась девушка.

– А отец ребенка? – Девушка покачала головой, и Квирк понял, что промахнулся. Следовало немедленно исправить положение. – Вы не хотите отдавать малыша… Что собираетесь делать?

– Бежать! У меня и деньги отложены…

Серый халат, мужские ботинки без шнурков, покрасневшие от холода ноги, натруженные руки с ободранными костяшками – Квирк едва не задохнулся от жалости. Он попытался представить себе побег этой девушки, но перед мысленным взором вставали кадры викторианской мелодрамы – молодая закутанная в шаль женщина с лицом отверженной бредет по разбитой дороге, прижимая к груди драгоценный сверток, а с дерева за ней следит малиновка. В реальности ее ждет почтовое судно и арендованная комната в английской глуши. Хотя до этого вряд ли дойдет: девушке и за ворота прачечной не выбраться.

Квирк хотел заговорить, но девушка предостерегающе подняла руку, склонила голову набок и прислушалась. Где-то рядом скрипнула и захлопнулась дверь. Раз – девушка умело стряхнула обкуренный кончик сигареты, спрятала бычок в карман халата и развернулась, чтобы уйти.

– Подождите! – вскинулся Квирк. – В чем дело? Чего вы боитесь?

– Забоишься тут, – мрачно отозвалась девушка. – Видели бы вы их!

– Кого их? Кого их, Мэри?

– Мэйзи! – От ее взгляда повеяло холодом.

– Да-да, Мэйзи, извините! – Квирк стукнул себя по лбу и снова оглядел двор. – Видите? Никого нет, – проговорил он с отчаянием.

Увы, поздно, Мэйзи уже отворачивалась.

– Здесь всегда кто-то есть, – парировала она. Опять скрипнула невидимая дверь: на сей раз ее открывали, и Мэйзи замерла, как бегун на старте. Квирк протянул ей сигареты. Мэйзи смерила его холодным, мрачным, едва ли не презрительным взглядом, сунула сигареты в карман и исчезла.

Глава 24

Горы манили Квирка. Каждый день во время прогулок он с тоской на них смотрел. Казалось, они совсем рядом, за мостом на Лисон-стрит, покрытые снегом, словно парящие над землей. Сара предложила свозить его и однажды приехала за ним на «ягуаре» Мэла с кожаной обивкой салона, по мнению Квирка, пахнущем, как владелец машины – тонко, но по-медицински резко. Сара вела «ягуар» с нервной сосредоточенностью – уперлась спиной в сиденье, словно отодвинувшись от руля, который держала за верхнюю четверть так, что руки едва не соприкасались. Когда поворачивала налево, ее выбившиеся пряди касались щеки Квирка, обжигая, как оголенные провода. Сара молчала, явно о чем-то размышляя, и Квирк сидел как на иголках. По телефону она объявила, что им нужно поговорить. Она расскажет то, что ей известно о таинственных делах Мэла? Сейчас Квирк не сомневался: она в курсе, она разоблачила мужа, или Мэл сам не выдержал и признался. Квирку ничего слушать не хотелось – только не от нее! – не хотелось сочувствовать, держать за руку, смотреть в глаза, говорить, как много она для него значит. Хватит нежных рукопожатий, томных взглядов и признаний – все это в прошлом. Сара тоже в прошлом, он спрятался от нее в темной пещере, наподобие той, в которую не раз и не два она тщетно его приглашала.

Они проехали Эннискери и Гленкри. Болотистые участки еще дремали под снегом, а на склоны уже выпустили новорожденных ягнят, крошечные, совершенно беспомощные комочки черно-белой шерсти с куцыми, безостановочно виляющими хвостиками. Даже сквозь окна «Ягуара» с резиновыми уплотнителями слышалось их тоненькое блеяние. Горные дороги расчистили, но кое-где еще блестел черный лед. На крутом повороте у узкого каменного моста машину занесло. «Ягуар» оказался упрямее осла – выровнять корпус удалось лишь за мостом, с парапетом которого левый брызговик разминулся буквально на пару дюймов. Сара остановилась у обочины, закрыла глаза и прижалась лбом к рулю, аккурат между руками.

Мы что-то сломали? – шепотом спросила она.

– Нет, – ответил Квирк. – Если бы сломали, то непременно бы почувствовали.

– Слава богу! – хрипло засмеялась Сара. – Драгоценная машина Мэла отделалась легким испугом.

Сара вытащила ключ из зажигания, – остывающий двигатель застрекотал. Вскоре несильный порывистый ветер засвистел в передней решетке и забренчал ржавой колючей проволокой, натянутой вдоль дороги. Сара откинулась на спинку сиденья и, не открыв глаз, запрокинула голову. Ее лицо казалось совершенно бескровным, и вряд ли причина была только в опасной ситуации на мосту. Квирк заволновался сильнее, да еще нога заболела то ли из-за разреженного горного воздуха, то ли потому что от самого города пришлось сидеть неподвижно. Он предложил прогуляться. Сара засомневалась, по силам ли ему прогулка, но Квирк возмутился, разумеется, мол, по силам! Он тут же распахнул дверцу и, чертыхаясь, опустил больную ноту на землю.

Они попали на пологий склон, у основания которого лежало озеро, сейчас похожее на разбитое зеркало. Рядом невысокий, заснеженный холм словно жался к земле в страхе перед темно-серым небом. Колтуны шерсти пристали к колючей проволоке и трепетали на ветру, сквозь снег настырно пробивались вереск и утесник. К вершине холма поднималась тропа торфорезов, по ней они и пошли. Квирк, опираясь на трость, осторожно ступал по мерзлой, обледеневшей земле, а Сара крепко держала его за руку. От холода жгло ноздри, а глаза и губы точно стекленели. На полпути к вершине Сара заявила, что нужно вернуться, зря, мол, они прогулку затеяли: у него нога в гипсе, на ней совершенно неподходящие туфли, но Квирк, сделав упрямое лицо, тащил ее дальше.

– Как дела у Фиби? – спросил он.

– На следующей неделе отправляется в Бостон. Билет уже забронирован. До Нью-Йорка летит самолетом, потом на поезде доберется до Бостона. – Сара заставляла себя говорить спокойно.

– Ты будешь по ней скучать.

– Да, ужасно. Впрочем, я уверена: поездка пойдет Фиби на пользу. Пусть обстановку сменит. Она до сих пор злится из-за Конора Каррингтона… Я даже боюсь, как бы она не натворила чего ужасного: от истерзанных любовью девушек с разбитым сердцем жди всякого.

– Истерзанных любовью?

– Ты понял меня, Квирк. Вдруг Фиби бросится в объятия первого встречного парня и испортит себе жизнь? – Сара затихла. Одной рукой она размахивала в такт ходьбе, другой сжимала запястье Квирка. Она была в черных шелковых перчатках, а элегантные легкие туфельки совершенно не подходили для пршулки по горам. – Как бы мне хотелось… Как бы мне хотелось, чтобы ты, Квирк, поехал с ней.

– В Бостон? – спросил он, вглядевшись в ее профиль.

Сара поджала губы и кивнула.

– Если бы там за ней кто-то приглядывал, мне было бы спокойнее, – проговорила она, тщательно подбирая слова.

– Фиби к дедушке едет. Старик Джош не даст ей ни на кого броситься, всех кавалеров распугает.

– Я имела в виду человека, которому доверяю. Не хочу… Не хочу, чтобы она стала такой, как они.

– Кто, «они»?

– Мой отец и люди его круга. – Сара горько улыбнулась. – Клан Кроуфордов.

– Так не пускай ее!

– Силенок не хватит. – Сара стиснула его запястье. – Мне их точно не одолеть!

– А как насчет Мэла?

– А что с ним? – Неожиданно в ее голосе зазвенел лед.

– Он хочет, чтобы Фиби уехала?

– Кто знает, что хочет Мэл? Мы с ним об этом не говорим. Мы больше вообще ни о чем не говорим.

Квирк остановился, и заставил остановиться Сару:

– В чем дело? Что-то случилось: ты ведешь себя не так, как всегда. Это Мэл?

Казалось, лопнул туго натянутый провод – так резко прозвучал ответ:

– При чем тут Мэл?

Они зашагали дальше. Под ногами предательски блестел лед. «А если поскользнусь и упаду?» – думал Квирк, понимая: самостоятельно ему не подняться. Саре придется искать подмогу. Он здесь умрет… Панику эта мысль не вызвала.

Сара с Квирком поднялись на вершину холма. Перед ними лежала долина, застланная морозной дымкой. Они стояли и смотрели в сверкающую серую бесконечность, точно в пучину отчаяния.

– Так ты поедешь в Америку? – спросила Сара и, не дождавшись ответа, содрогнулась так сильно, что почувствовал даже Квирк, которого она до сих пор держала за руку. Судорожно вздохнув, она упала на него, и он испугался, что нога не выдержит.

– Господи! – с досадой и страхом прошептала она, но глаз не открыла. Ее веки трепетали, как крылья бабочки.

– Сара, Сара, что с тобой?

Сара жадно глотнула воздух.

– Прости, мне показалось…

Квирк локтем оперся на трость и взял Сару за – руки. Пальцы у нее ледяные. Сара попыталась улыбнуться и покачала головой.

– Ничего страшного Квирк. Правда, ничего страшного.

Квирк повел ее прочь от тропки к большому валуну, одиноко стоявшему на голом склоне холма. Под ногами хрустел наст. Квирк стряхнул с валуна снег и усадил на камень Сару. Она уже немного порозовела и заверила, что все в порядке, мол, просто голова закружилась.

– Очередной припадок, как сказала бы Мэгги, – негромко засмеялась Сара. Ее левая щека задергалась, а лицо стало очень печальным. – Очередной припадок.

Квирк нервно закурил. На большой высоте дым сотней лезвий вонзился в легкие. Крупная серая ворона с острым, как металлический резец, клювом, села на столб ограждения и насмешливо каркнула. Сара разглядывала свои руки, замком сложенные на коленях.

– Квирк, я должна что-то тебе сказать. Речь пойдет о Фиби, только с чего начать, я ума не приложу. – Сара подняла переплетенные руки и встряхнула ими, словно собиралась бросить кости, заранее зная, что выпадет не то. – Квирк, она не моя дочь, и не Мэла тоже. – Квирк был неподвижным, как камень, на котором она сидела. Сара медленно и потрясенно покачала головой. – Она твоя дочь, твоя и Делии. Ты думал, что ребенок умер, а он выжил. Делия умерла, а Фиби выжила. Судья, то есть Гаррет, в ту ночь позвонил нам в Бостон и сообщил о смерти Делии. Я ушам своим не могла поверить! Он попросил нас с Мэлом присмотреть за малышкой, временно, пока ты, как он выразился, в себя не пришел. Вскоре из Дублина приехала монахиня и привезла Фиби. – Сара огляделась по сторонам, словно мечтая сбежать – нырнуть в какой-нибудь тоннель или нору в рыхлом CHeiy. – Напрасно я ее присвоила, но я считала, так лучше. Ты ведь пил, не просыхая из-за того, что Делия оказалась не такой, как ты ожидал, и вот она умерла. Умерла, оставив тебе грудную малышку. – Окаменевший Квирк отвернулся, сделал несколько шагов по рыхлому снегу и уставился вниз на замерзшую долину. Ворона на столбе наклонила голову, подняла крыло и хрипло каркнула, то ли с мольбой, то ли с печальным неодобрением. – Мне хотелось иметь частичку тебя, – вздохнув, сказала Сара широкой ссутуленной спине Квирка. – Маленькую частичку… Понимаю, с моей стороны это ужасно. – Она засмеялась, словно удивленная собой и своим признанием. – Все эти годы… – Сара встала и, прижав руки к бокам, стиснула кулаки. – Прости, Квирк! – произнесла она нарочито громко: ей чудилось, что разреженный горный воздух глушит слова, что застывший над долиной Квирк ее не слышит. Квирк не обернулся: в черном, как вороново крыло, пальто, он стоял спиной к ней, понуро наклонив голову. – Прости меня! – повторила Сара, на сей раз обращаясь к себе самой.

Часть III

Глава 25

Энди Стаффорду казалось, он на суде. Они с Клэр сидели на стульях с жесткой спинкой перед большим дубовым столом, за которым восседала сестра Стефания. За ее спиной стоял рыжий священник Харкинс, который однажды «случайно заглянул» к ним, а на самом деле приезжал шпионить. Другая монахиня – ее имени Энди не помнил, но, увидев на шее стетоскоп, решил, что это доктор – стояла у окна и точно любовалась погожим зимним днем: на ее лице играло отраженное снегом солнце. Снова и снова Энди рассказывал, как все произошло – у ребенка случился какой-то приступ, он встряхнул ее – он едва не сказал «его», но вовремя спохватился – за плечи, чтобы помочь, но девочка взяла и умерла. Мол, это чудовищное недоразумение, самый настоящий несчастный случай. Да, он был пьян, тут и отрицать бесполезно, вероятно это – одна из причин трагедии. Если трагическую случайность можно поставить кому-то в вину, то он признает себя виновным. Даже сидя, как и они с Клэр, сестра Стефания казалась самой высокой в кабинете.

– Вам обоим нужно поскорее забыть ту ночь, – со вздохом проговорила она. – Маленькую Кристин призвал к себе Господь, и сейчас она на небесах.

Монахиня со стетоскопом отвернулась от окна и взглянула на Клэр, но та не отреагировала. С тех пор, как их усадили за дубовый стол, Клэр не шевельнулась и не сказала ни слова. Мертвенно бледная, она положила руки на колени и сжалась в комочек, словно замерзла Клэр смотрела в одну точку и хмурилась от натуги – неужели узор на ковре разглядывала?

– Энди, сейчас ваша главная задача – помочь Клэр, – продолжала сестра Стефания. – Трагедия ваша общая, но она пострадала больше, понимаете?

Энди энергично закивал: да, да, он настроен серьезно, полон решимости исправлять свои ошибки и помогать жене.

– Да, сестра, понимаю. Я прекрасно понимаю, только… – Энди судорожно поднял подбородок и очертил пальцем внутренний контур воротника рубашки. На сегодняшнюю встречу он надел рубашку, темные брюки и пиджак спортивного кроя в светло-коричневую клетку, даже галстук повязал, чтобы произвести хорошее впечатление.

Сестра Стефания не сводила с него глаз, блестящих и немигающих, точно замороженных.

– Только? – переспросила она.

Энди с шумом втянул воздух и снова поднял подбородок.

– Вы не говорили с мистером Кроуфордом по поводу моей работы? Ну, то есть по поводу новой работы поближе к дому?

Сестра Стефания оглянулась на Харкинса – тот вскинул брови, но промолчал.

– Мистер Кроуфорд очень болен, – ответила монахиня. – Смертельно болен.

– Очень жаль, – проговорил Энди чересчур равнодушно, как самому ему показалось, замялся, но быстро взял себя в руки и бросился в атаку. – Наверное, вам сейчас трудно, ну, из-за болезни мистера Кроуфорда и других неприятностей. – Энди взглянул на Харкинса, потом снова на монахиню. – Без него небось как без рук! А вообще странно, что о такой большой организации, как ваша, ни разу не написали в газетах.

– В газетах не пишут об очень многих вещах, – после небольшой паузы проговорил Харкинс тягучим занудным голосом. – Порой даже о серьезнейших происшествиях не сообщают.

Только Энди его не слушал.

– Мне нужно морально поддерживать Клэр, – начал он, обращаясь исключительно к сестре Стефании, – значит, никаких дальних перегонов и сверхурочных исключены. Никаких поездок на Великие озера и в Канаду.

Монахиня снова взглянула на Харкинса, и он снова молча поднял брови.

– Хорошо, мы подумаем, как вам помочь, – проговорила она, повернувшись к Энди.

– Самое главное, ни о чем не рассказывать посторонним. У нас в приюте Пресвятой Девы Марии свои порядки, порой непонятные простым обывателям.

– Ясно, – кивнул Энди, и позволил себе ухмыльнуться, – все ясно.

Сестра Стефания встала так резко, что черная ряса с шумом заколыхалась.

– Вот и отлично, – проговорила она. – Будем постоянно держать связь. Энди, хочу прояснить один момент: и ваша, и наша первоочередная задача сейчас – забота о благополучии Клэр.

– Естественно, я только «за», – с нарочитой небрежностью проговорил Энди, чтобы немного осадить этих святош. Он встал и повернулся к Клэр: – Пойдем, милая, нам пора.

Клэр не шевельнулась – она по-прежнему изучала узор на ковре. Сестра Ансельм шагнула к ней и осторожно коснулась ее плеча.

– Клэр, ты как, ничего?

Клэр с явным трудом оторвала взгляд от ковра, пытаясь сосредоточиться, посмотрела на монахиню и медленно кивнула.

– С ней все в порядке! – рявкнул Энди. Вопреки его стараниям, прозвучало грубо, почти угрожающе. – Я позабочусь о ней, правда, милая? – он схватил Клэр за локоть и рывком поднял. На миг показалось, что она упадет, но Энди не позволил – положил руку на плечо и повернул к двери. Сестра Стефания вышла из-за стола, чтобы их проводить. Секундой позже они втроем скрылись в коридоре.

– У девушки явные проблемы, – тихо сказала сестра Ансельм.

– Думаете, она… – с тревогой в голосе начал отец Харкинс, но не договорил.

– Нет, – в голосе сестры Ансельм звенело раздражение, – я думаю, она близка к нервному срыву, очень-очень близка.

Вернулась сестра Стефания.

– Боже милостивый, ну и ситуация! устало проговорила она и повернулась к Харкинсу: – Архиепископ уже…

– Да, я позвонил в его канцелярию, – перебил священник. – Представитель его милости побеседует с высоким комиссаром. – Вмешательство полиции совершенно не в наших интересах.

Сестра Ансельм презрительно фыркнула. Сестра Стефания устремила на нее полный тревоги взгляд.

– Что вы сказали, сестра?

Вместо ответа сестра Ансельм демонстративно вышла из кабинета. Харкинс и сестра Стефания молча переглянулись: ну что тут скажешь?

Ступеньки крыльца обледенели, и чтобы Клэр не поскользнулась, Энди придерживал ее за плечи. После той роковой ночи она замкнулась в себе, и Энди не представлял, что с ней делать. Клэр целыми днями просиживала в трансе или смотрела по телевизору детские программы и мультфильмы про Багса Банни. А как она смеялась – раскатисто, хрипло, наверное, именно так хохочут ее немецкие родственники. Бессонными ночами Клэр лежала рядом с ним, и Энди чувствовал, как в ее голове крутится одна и та же мысль, от которой ей никак не удается избавиться. На вопросы Клэр отвечала односложно или вообще молчала. Однажды ночью, когда Энди вернулся из Буффало, дом стоял прогруженный во мрак и тишину. Клэр он застал в детской: она сидела у окна, прижав к груди розовое одеяльце. Энди начал кричать, даже не потому что разозлился, а потому что испугался: озаренная голубоватым снежным сиянием, Клэр напоминала призрака. Энди орал, а она едва повернулась к нему, сосредоточенно насупив брови, словно услышала зов издалека.

Единственной отдушиной стала Кора. Именно она утешила Энди в ту роковую ночь и помогла пригладить объяснительную байку. Порой она сидела с Клэр днем и уже несколько раз готовила ужин – Энди заставал Кору на своей кухоньке, а Клэр в вечном халате. Заплаканная и причесанная, его жена лежала на смятой постели, свесив ноги на пол. Почему-то ее бледные стопы с белесыми мозолистыми пятками вызывали омерзение. Вот у Коры стопы длинные, загорелые, узкие у пятки, а к носку плавно расширяются. Кора хотела лишь физической близости – никаких тебе признаний в любви, вопросов о том, что будет завтра. Характером она напоминала мужчину и даже в постели проявляла мужской аппетит.

Когда Энди вел Клэр по подъездной аллее, навстречу им попалась Бренда Раттледж. Длинное пальто из альпаки, вязаная шапка, отороченные мехом сапоги – Энди не узнал медсестру, с которой столкнулся после рождественской вечеринки у Кроуфордов, он, вообще, мало что запомнил, лишь отдельные эпизоды. Клэр помалкивала – не разберешь, узнала она ее или нет. Зато Бренда Раттледж прекрасно запомнила странную пару – молодую бледную женщину с ребенком и ее злого, явно переборщившего с пивом мужа: лицо у него было совершенно детское. Сегодня молодая женщина выглядела ужасно – лицо серое, осунувшееся, точно изъеденное страхом или горем. Она едва передвигала прямые, негнущиеся ноги, муж вел ее, обняв за плечи.

Бренда надеялась, что Америка не похожа на ее родину, что жители Нового света открытые, счастливые и дружелюбные. Увы, американцы оказались такими же, как ирландцы – злыми, мелочными пессимистами. «Хотя это же Бостон, – напоминала себе Бренда. – Здесь одни ирландцы с жуткими воспоминаниями о картофельном голоде[25]25
  Великий голод, который произошел в Ирландии в 1845–1849 гг. Спровоцирован эпидемией картофельного патогенного микроорганизма, вызывающего фитофтороз.


[Закрыть] и «плавучих гробах»[26]26
  Корабли, в годы картофельного голода отправлявшиеся из Ирландии к берегам США и Канады. Из-за антисанитарных условий и нехватки продовольствия большинство пассажиров на подобных судах погибали.


[Закрыть]… Все, хватит думать о плохом! И о доме, и о своем одиночестве – тоже».

Дверь распахнула молодая монахиня с лошадиными зубами – та самая, которая открыла в первый раз, когда Бренда принесла сюда малышку. Хотелось спросить, как ее зовут, но Бренда не знала, можно ли задавать такие вопросы, да и имя, наверняка будет не настоящее, а какой-нибудь не известной ей святой. Улыбка монахини очень красила ее свежее личико. «Улыбаться ее здесь скоро отучат», – с тоской подумала Бренда. Как и молодые супруги на подъездной аллее, монахиня Бренду не вспомнила, хотя прошло уже несколько месяцев, за это время она, наверное, открыла дверь сотням молодых женщин и девушек.

– Могу я увидеть сестру Стефанию?

Бренда опасалась, что молодая монахиня спросит, зачем, но та лишь пригласила ее войти и пообещала выяснить, на месте ли мать-настоятельница. Монахиня улыбнулась, обнажив лошадиные зубы, и на пухлых щечках появились ямочки.

Монахиня отсутствовала, казалось, целую вечность, а вернувшись, сообщила, что матери-настоятельницы сейчас нет. Ложь Бренда почувствовала сразу и растерялась – ну как после такого смотреть в молодое улыбчивое лицо?

– Я хотела справиться об одной малышке. Ее зовут Кристин.

Молодая монахиня стояла, аккуратно сложив руки на животе, и вежливо улыбалась. Бренда поняла, что она не первый курьер – а как еще себя назвать? – который приходит в приют Пресвятой Девы Марии справиться о бывшем подопечном. Вспомнился начальник интендантской службы, предупредивший, что не стоит привязываться к ребенку. Старик едва взглянул на документы, откинулся на спинку стула и с вожделением уставился на грудь Бренды. «Милочка, я сотни раз такое видел. Молодые девушки, порой вчерашние школьницы, пересекают границу, а, добравшись до Штатов, уже считают ребенка своим». «Разве я привязалась к Кристин? – спросила себя Бренда, шагая обратно по подъездной аллее. – Нет, просто иногда о ней думаю и вспоминаю, как впервые взяла ее на руки в Дан-Лэри. Интересно, где ребенок тех молодых супругов?» Вспомнив бледное лицо и пустые, мертвые глаза незнакомой женщины, Бренда содрогнулась.