Текст книги "Светские преступления"
Автор книги: Джейн Стэнтон Хичкок
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц)
Глава 5
Жарким августовским днем, в послеобеденный час, Нейт вошел в комнату, как фрегат входит в гавань – на всех парусах. Он сиял улыбкой и сыпал любезностями, а за ним шлейфом тянулась аура «милого друга». Он был в белых парусиновых брюках, удобно разношенных мокасинах и розовой майке и нес саквояж, откуда, как рукоять боевого топора, торчала ручка теннисной ракетки. Когда это соответствовало его интересам, Нейт был вполне обаятельным, хотя я находила его шарм слегка натянутым и неестественным, как у подростка, которому приходится хорошо себя вести. Наше продолжительное знакомство научило меня еще и тому, что можно недолюбливать человека и тем не менее находить его занятным. Впрочем, я ни с кем не делилась этим открытием.
– Повсюду пробки – кошмар! – провозгласил Нейт с подчеркнутым изысканным акцентом, которому старательно подражал. – Ну и куда же меня поместит леди Джо?
– На третий этаж, в голубую комнату. Оставь саквояж, его отнесут.
– Как? – Нейт изобразил вытянутое лицо. – Не в домик?
– Там занято.
– О! У нас то и дело важные гости! Кто на сей раз? Опять особа, приближенная к императору?
Это был прозрачный намек на случай трехлетней давности, когда мне пришлось выселить его из домика для гостей ради Никки Трубецкого, отдаленного потомка русского царя Николая II.
Пока Нейт смешивал себе джин с тоником, Моника вернулась с послеобеденной пробежки. Она впорхнула в комнату, вся блестящая от испарины, в низких спортивных трусах и высоко сидящем топе. Нейту хватило одного взгляда, чтобы потом весь вечер следовать за ней, как преданная гончая. Это не принесло заметных результатов – Моника на него не клюнула. В разговорах со мной она называла его не иначе как «эта розовая игуана».
Я и сама находила, что в Нейте есть нечто от рептилии, но только в его сущности, а никак не во внешности. Он был мужчина что надо – густая светлая шевелюра, зеленые глаза и нечто задорное, мальчишеское во взгляде. С ним держались настороженно (людей отпугивала манера Нейта вставлять в разговор неожиданные колкие замечания), но он умел и понравиться. Он был умен, богат и интересен в обществе, где не так-то просто встретить человека разнообразных достоинств.
Тем не менее Моника осталась к Нейту равнодушна. Ее обращение с ним временами граничило с грубостью. Это не оттолкнуло Нейта, как раз наоборот. Все выходные он старался расположить Монику к себе: усердно развлекал, приглашал то поплавать, то пробежаться, то сыграть в теннис, обещал повести на заседание Верховного суда и до тошноты замучил рассказами о двух своих выступлениях по телевидению. Он старался ради того, чтобы остаться с ней наедине.
В конце концов Нейту удалось навязать ей партию в нарды. Моника предложила ставку в пять долларов очко, Нейт охотно согласился, и они устроились у бассейна за компанию с Люциусом. Графиня не только мастерски играла, ей еще и везло. Готовясь бросить кости, она неуловимо менялась, в ней появлялось что-то хищное. Броски выходили один к одному, и Нейт, помнится, заметил, что она могла бы зарабатывать таким способом на жизнь. Люциус скрипел зубами и ерзал на стуле при каждом ее удачном броске. Мало-помалу и Нейт утратил непробиваемый вид – он не любил проигрывать, как и мой муж.
Кончилось тем, что Моника ощипала их обоих, выиграв что-то около трех сотен. Интересно, что это лишь подогрело пыл Нейта. Когда она поднялась, извинилась и собралась пойти к себе, он бросился за ней. Немного погодя можно было видеть, как эти двое прохаживаются по лужайке, болтая и смеясь. От меня не укрылась внезапная перемена в их отношениях. Казалось странным, что можно вот так вдруг сменить гнев на милость – и это после всего, что Моника говорила о Нейте за глаза.
– Тебе не кажется, что Нейт наконец встретил женщину своей мечты? – обратилась я к Люциусу.
– Что за чертовщину ты несешь? – рявкнул тот и посмотрел пронизывающим взглядом.
Его реакция удивила меня еще больше, чем перемена в Монике.
– Я только хочу сказать, что Нейт, судя по всему, подружился с Моникой. Он уже два дня ходит за ней хвостом. Ты не заметил?
– Это не твоего ума дело, Джо!
– Да что с тобой такое? – не выдержала я. – На что ты злишься? Каждый из них тебе нравится, и я думала… я думала, ты обрадуешься, что они спелись.
– Прекрати сводничать!
– Монике пора как-то устроить свою жизнь.
– Почему это пора?
– Чтобы остаться в Америке.
– Не вижу, какая здесь связь.
– Пойми, она не может жить с нами всю оставшуюся жизнь! Не то чтобы я возражала, конечно. Для меня радость принимать ее под своей крышей.
Люциус посмотрел на меня очень странным взглядом.
– Так она тебе в самом деле нравится?
– Что за вопрос? Конечно, нравится. А тебе разве нет?
– В общем, да… – сказал он нерешительно.
– Я думала, ты от нее в восторге, даже с учетом твоего отвращения к проигрышу. Кстати, сколько ты ей должен за сегодняшнюю игру?
Он не слушал, глядя в пространство. Чуть погодя, с тяжким вздохом, он произнес:
– Ты никогда не жалела, что у нас нет ребенка?
Надо признаться, я опешила.
– Боже мой, Люциус, ты сегодня такой странный!
– Не знаю, не знаю… Когда я наблюдаю за вами с Моникой, то невольно думаю, что из тебя вышла бы хорошая мать.
Мое изумление перешло всякие границы, и рот открылся сам собой.
– Ну, знаешь! Что бы ты там ни думал, я не настолько стара, чтобы годиться ей в матери!
– Жаль, что я не был малышу Люциусу хорошим отцом…
– Еще не поздно это изменить, – осторожно заметила я, вклиниваясь между ним и подлокотником парусинового шезлонга.
До сих пор Люциус не заговаривал ни о чем подобном, а если на эту тему заикалась я, он прихлопывал мои слова как муху. Я погладила его седую гриву и заглянула в глаза, какие-то беспокойные. Мне хотелось понять, что навело его на такие мысли, но он уклонился от ласки и отвел взгляд.
– Когда подумаешь о гадостях, которые могут случиться с ребенком в этом безумном мире…
– Что такое, милый?!
– Ничего… абсолютно ничего. – Он опять вздохнул, еще более тяжко. – Я просто задумался, вот и все. Можно тебя кое о чем попросить? Не суй свой нос в чужие дела.
– Например?
– Для начала не превращайся в сводню.
– Ох, ради Бога! Моника сказала, что не прочь устроить свою жизнь, и мне показалось забавным, что Нейт так на нее реагирует. Что же, мне и смотреть на них воспрещается?
– Послушай, Джо, я устал. Хочу вздремнуть.
Люциус начал с усилием подниматься из кресла. Я вскочила, чтобы помочь ему.
– Я провожу.
– Перестань суетиться! – крикнул он, выставив руку вперед ладонью так резко, что я отпрянула.
– Я просто хотела пройтись с тобой.
Он одернул рубашку, поправил шорты, тщательно разгладив морщинки.
– Однажды нам придется сесть и серьезно поговорить.
– О чем? – спросила я рассеянно, все еще переваривая предшествующий диалог.
– Не знаю… о переоценке ценностей.
– А их нужно переоценивать?
– Видишь ли… – Люциус запнулся и развел руки с таким видом, словно не находил слов. – Ну, не важно.
Он потащился к дому, я смотрела ему вслед. Все это было в высшей степени странно и не похоже на моего мужа. Поразмыслив, я списала это на усталость и чересчур долгое пребывание на солнце и выбросила из головы вплоть до следующего утра, когда Люциус вызвал меня в библиотеку.
Он сидел на диване в белой рубашке-поло и шортах, из которых ноги торчали, как две жерди с острыми выпуклостями коленок. Руки были сложены на набалдашнике трости черного дерева, с золотым тиснением, которой он иногда пользовался при ходьбе. У окна, как могучая статуя, стоял Каспер, по обыкновению глядя в пространство.
– Садись, – сказал Люциус, как только я вошла. – Нам придется кое-что обсудить.
Я уселась рядом, довольно настороженно, и он передал мне письмо. Оно было от Эдмона Норбо, директора Муниципального музея.
«Дорогая Джо!
Счастлив уведомить, что картина Фрагонара, которую мы вместе смотрели во время нашей последней встречи, была выставлена на продажу – в точности как мы и предполагали. Дирекция немедленно связалась с владельцем, и переговоры завершились к обоюдному удовлетворению. Думаю, вам будет приятно узнать, что покупка вполне уложится в сумму один миллион долларов, указанную в вашей дарственной на текущий год. Вам, как обычно, остается лишь скрепить обязательство подписью.
Передайте мои искренние симпатии Люциусу – я слышал, он быстро поправляется. В сентябре, по возвращении, мы с Кристин будем счастливы увидеться с вами обоими.
С глубочайшим уважением, Эдмон».
– Ну и что? – спросила я, возвращая письмо мужу.
– Как ты собираешься выполнить это обязательство? Где возьмешь деньги?
– Где и всегда – у тебя.
– Только не на этот раз. В этом году у меня другие планы.
– Какие?
– Не важно. Денег не будет – и дело с концом!
– У тебя финансовые проблемы?
– Никаких. Просто я больше не намерен кормить музеи. Они уже вытянули из моего кармана достаточно средств.
От неожиданности я громко расхохоталась.
– Что за нелепость! Откуда же тогда я возьму деньги? Своих у меня нет.
– Значит, придется позвонить Эдмону и объяснить, что картина ему не достанется.
– Но, дорогой, уже слишком поздно… – Я не могла поверить своим ушам. – Сделка совершилась!
– Прости, Джо, но я не имею к ней никакого отношения.
Люциус отложил письмо, опустил очки со лба, раскрыл газету и спрятался за ней, а я осталась сидеть с открытым ртом и круглыми глазами. Пауза затянулась.
– Люциус, – заговорила я, оправившись от первоначального шока, – я чего-то недопонимаю? Что происходит? Это, случайно, не относится к переоценке ценностей, на которую ты намекал вчера у бассейна? Если так, то выполнять свои обязательства – разве это не высшая ценность на свете?
– Речь идет о твоем долге, Джо, – сказал мой муж, выглянув из-за газеты, – но не о моем. Я не давал никаких обязательств.
– Ты же поддерживал все мои начинания!
– Да неужто? Я нес их как ярмо, Джо, но сегодня утром проснулся и сказал себе: а пошло оно все к такой-то матери! Мой список ценностей составлен не мной, а кем-то другим, и скверно отредактирован! За каким чертом мне помогать музеям? Уж лучше тогда вспомнить о людях!
– Ну и помогай на здоровье! Отличная и благородная идея. Но обязательство было дано еще в конце прошлого года, и ты о нем знал. Я обещала это сделать как член совета директоров и должна – понимаешь, должна! – выполнить во что бы то ни стало!
– Нет.
– То есть как это нет?!
– А вот так. Я предпочитаю пустить деньги на что-то более полезное. И конец дискуссии.
Люциус снова закрылся газетой.
Сеть благотворительных организаций и учреждений Нью-Йорка можно условно разделить на три части, примерно как Галлию времен Цезаря: на фешенебельную (то есть модную, популярную в высшем свете), нефешенебельную и всеобъемлющую. К фешенебельной относятся старейшие и наиболее уважаемые сообщества, ориентированные на культуру и искусство, такие, как Нью-Йоркская публичная библиотека, Метрополитен-музей, Музей современного искусства, Балет города Нью-Йорка, «Метрополитен-опера», «Карнеги-холл» и, разумеется, Муниципальный музей. Нефешенебельные организации, чересчур многочисленные, чтобы их перечислить, заняты помощью ближнему и проблемами повседневной жизни, в том числе нищетой, жестоким обращением, недостатком образования, профилактикой и лечением болезней. Последняя категория охватывает все остальное, от вымирающих видов животных до кое-как перебивающихся музеев и выставок, от танцевальных марафонов до театров одного актера. Время от времени какое-то нефешенебельное направление может найти богатого и влиятельного спонсора и войти в моду, как это случилось с кампаниями против рака груди и в защиту собак.
В то утро мне пришло в голову, что неожиданный поворот Люциуса в сторону нефешенебельной благотворительности – это запоздалая вспышка вины по отношению к Рут, активно помогавшей домам престарелых (к моменту нашей встречи Люциус ненавидел эту сферу всеми фибрами своей души, поскольку инстинктивно тянулся к блеску и славе мира светского и фешенебельного). Я могла его понять и верила, что он вполне серьезен в своих намерениях, но это не меняло положения дел.
– Дорогой, в следующем году, ради Бога, вкладывай деньги во что захочешь, хоть в застройку Луны, я и слова не скажу. Но сейчас нам придется купить картину.
– Еще раз повторяю, это твое обязательство, Джо. Ты и выполняй, – раздался голос из-за газеты.
Мне стоило труда сохранить хладнокровие.
– Если я не сдержу слова, то буду вынуждена выйти из совета директоров. Это будет настоящий скандал!
– Меня это не волнует.
– Люциус! Будь добр, отложи газету! Это не тот вопрос, от которого можно отмахнуться!
Он медленно и неохотно опустил газету.
– Тебя не волнует. Что именно? Что будет скандал или что моя репутация будет пущена на ветер?
Какое-то время муж смотрел на меня странно пустым, безжизненным взглядом. Я понятия не имела, о чем он думает, и потому продолжала, кусая губы, чтобы не сорваться на крик:
– Пойми, если я буду публично унижена, тем самым будешь унижен и ты. Из года в год я даю обязательство на определенную сумму денег, и всем известно, что это твои средства. Милый, в чем дело? Я чем-то огорчила тебя или обидела? Или происходит нечто такое, о чем я не имею ни малейшего понятия?
Голос мой сорвался. Люциус отвернулся к окну.
– Смотри на меня, я же с тобой разговариваю! – Я поняла, что больше ни секунды не могу держать себя в руках. – В чем дело?
Мой муж резко повернулся. Его яростный взгляд заставил меня проглотить все приготовленные слова.
– «В чем дело?! В чем дело?!» – передразнил он скрипучим, как у попугая макао, голосом. – Я скажу тебе, в чем дело, Джо! Дело в вещах! Тебя больше волнуют неодушевленные предметы, чем живые люди! Наша жизнь нашпигована вещами: картинами, мебелью, обязательствами «на определенную сумму»! А меня, мать твою, уже блевать от них тянет!
Он судорожно взлохматил волосы и снова отвернулся к окну. Я подумала: да он сошел с ума! Наша коллекция, Галерея Слейтер дарит радость и удовольствие множеству людей, это наше общее наследие, в определенном смысле ребенок, которого мы так и не завели. Это наш вклад в процветание нации! Люциус знал все это так же хорошо, как и я, и хотя на словах старался преуменьшить значение галереи, небрежно отмахивался от ее громадной стоимости и исторического значения, я знала: он всего лишь верит, что пренебрежительное отношение к собственным заслугам помогает снискать величие.
Это было чуточку нелепо, потому что уважение и почет он завоевал как раз благодаря Галерее Слейтер. Именно она стала свидетельством его вкуса, его истинной значимости, и все это благодаря мне. Мало кто слышал о Люциусе Слейтере при Рут. При мне он стал известен почти как коронованная особа. Да, я приобретала все это на его деньги, но и он воспользовался моими способностями. Возможно ли лучшее партнерство?
Учитывая все это, я не могла понять теперешней позиции Люциуса.
– Один Бог знает, что на тебя нашло, – сказала я, поднимаясь, – но я выполню обязательство, даже если придется заложить все, что есть в этом доме.
– Ну и черт с ним, какая разница…
– Как это понимать? Впрочем, не важно. Скажи, ты заплатишь по обязательству или нет?
– Ладно, – произнес Люциус с тяжелым вздохом.
– Обещаешь?
Он что-то буркнул в знак подтверждения и снова взялся за газету. Я наклонилась, чтобы его обнять.
– Не пугай меня так больше, милый. Впредь я не стану давать обязательств без твоего согласия.
Позже, вспоминая этот разговор, я не раз удивлялась тому, как ловко Люциус обвел меня тогда вокруг пальца. Он заставил меня вымаливать то, что само собой разумелось, а выпросив, еще и быть благодарной.
Глава 6
Через несколько дней Джун пригласила меня на чай. Для меня было большим облегчением хоть ненадолго покинуть дом – перемены в настроении мужа начинали меня изматывать.
День выдался сырой и прохладный, так что Джун пришлось разжечь камин. Ее дом напоминал антикварную лавку. Здесь было негде ступить от инкрустированных столиков, пухлых диванов, всевозможных безделушек. На мой взгляд, это было все, что угодно, только не «домик на пляже» (так это гнездышко называлось у моей подруги). Клара говаривала, что подлинная элегантность – это когда личный вкус гармонично уживается с полным комфортом. Здесь о комфорте речи не шло, но Джун обожала свой огромный и нескладный дом.
– У нас с Бетти сегодня утром был серьезный разговор, – сказала она, налив мне травяного чая, который пила всегда, несмотря на то что он пахнул коровьим навозом. – Я пообещала, что буду нема как рыба, но с тобой, Джо, скрытничать не могу – ты наша подруга.
Я собралась с духом.
– Джо, дорогая, я понимаю, что доносчику – первый кнут, но… ты должна знать, какие идут слухи.
– Какие?
Лицо Джун сморщилось – очевидно, ей было нелегко продолжать.
– Джо… каковы твои отношения с Моникой?
Ага, вот оно что. Я подозревала, что Бетти и Джун ревнуют меня к новой подруге, и потому заранее подготовилась к нападкам на нее. Отставив чашку, я не без вызова скрестила руки на груди.
– А в чем дело?
– Ну… не знаю, в курсе ты или нет, но Бетти выставила ее из дома, потому что она подъезжала к Гилу.
– Это Бетти так сказала?
– Она подслушала их разговор. Моника откровенно ему навязывалась.
Джун вгляделась в мое лицо, ища реакции, но мне совсем не хотелось предать доверие Моники. Оставалось только сидеть, как египетский сфинкс, не говоря ни слова.
– Ты как будто не удивлена, – осторожно заметила Джун.
– Если Бетти права, это ужасно.
– Если? – Моя подруга сузила глаза. – Интересно, что тебе наболтала эта… Ну же, Джо! Я вижу, у вас был разговор. Что именно она говорила?
– Ничего, – солгала я.
– Джо! – Она поставила чашку. – Мы дружим так долго! Я знаю, когда ты говоришь правду, а когда нет. Ты что-то скрываешь…
Я подумала, что мне еще ни разу не удалось увильнуть от ответа в разговоре с Джун.
– А не может быть, что Бетти все неправильно истолковала?
– Боже ты мой! – Моя подруга сердито тряхнула головой. – Ну и авантюристка, ну и штучка! Пари держу, она тебе сказала, что это Гил за ней ухаживал.
Я сочла за лучшее промолчать.
– Сказала или нет? Можешь не отвечать, и так ясно. А все потому, что рано или поздно ты должна была услышать эту историю от одной из нас. Эта дрянь решила пустить тебя по ложному следу!
– Мы обе знаем, что Бетти не склонна преувеличивать, – с иронией заметила я.
– Кому ты поверишь, Джо? – спросила Джун, внимательно вглядевшись в меня. – Тем, кого знаешь полжизни, или той, с кем знакома без году неделя? Очнись! Это змея! Ты что, совсем не понимаешь, что происходит?
– Нет. Сделай одолжение, объясни.
– Джо, я тебя очень люблю…
– Ложка меду в бочку дегтя? – рассердилась я. – Не надо преамбул насчет вечной дружбы, просто изложи суть дела.
– Как хочешь. Суть – это Моника и Люциус.
Надо признать, ей удалось меня ошарашить. Я не ожидала ничего подобного.
– В каком смысле?
– Всем известно, что у них роман.
– Тогда почему я первый раз об этом слышу? – Я хохотнула.
– Потому что так устроен мир. – Джун снова поднесла к губам чашку. – Мы с Бетти долго спорили, говорить или нет, и решили, что ты не услышишь этой новости от нас. Но потом я подумала: будь это Чарли, я бы предпочла знать. Мой тебе совет, Джо, поскорее избавься от этой гадины.
Я покачала головой, не зная, как быть дальше. Неприятно стать мишенью для сплетен, но поскольку у меня не было и тени сомнения в том, что все это чистейшая ерунда, я решила по крайней мере извлечь из этого удовольствие.
– Как же я могу избавиться от Моники, если мы живем «шведской тройкой»?
– Ха-ха-ха! – Джун возмущенно закусила губу. – Тебе смешно? Лучше отнесись к этому серьезно и будь начеку.
– Прежде всего у них нет ни шанса, – сказала я, посерьезнев. – Ты уж мне поверь. Чтобы согрешить, надо для начала остаться наедине, а этого просто не бывает. При Люциусе неотлучно находится Каспер, а я почти не расстаюсь с Моникой. Выброси из головы то, что я не могу назвать иначе как гнусной сплетней. Дик Бромир все еще не в тюрьме, вот наш кружок и заскучал. Их хлебом не корми, дай только позлословить!
– Отлично! Как знаешь. – Джун хмыкнула, но было видно, что она не верит мне. – Только потом не говори, что тебя не предупреждали.
– А чего ты ждала? Моника – моя подруга, а не Люциуса! Они практически не общаются, лишь изредка перекидываются словом!
– Вот! Вот оно! – с торжеством сказала Джун, так грохнув чашкой о блюдце, что фарфор задребезжал. – Да ведь всем известно, что как раз это и есть главное доказательство! Заведя интрижку, двое первым делом перестают общаться на людях!
– Джун, ни о каком романе нет и речи! – возразила я, сердясь все больше. – Люциус не способен к интимной жизни, а если бы и был, не стал бы рисковать! Для него это смерть!
– Я жалею, что начала разговор, – сказала Джун, чопорно поджав губы, и поскольку всегда оставляла последнее слово за собой, проворчала под нос: – Самый большой слепец – рогоносец…
Это привело меня в настоящую ярость.
– Ты уже забыла слухи двухмесячной давности?! Тогда говорили, что у Моники роман со мной! Нам приклеили ярлык лесбиянок! Ты и этому верила?
– Ах, оставь! – отмахнулась Джун. – Те слухи было настолько нелепыми, что их никто не воспринимал всерьез.
– Эти еще глупее!
Моя подруга снова поджала губы и приподняла брови, и это воплощенное благочестие окинуло меня уничтожающим взглядом и окончательно вывело из состояния равновесия.
– Моника – чудесный человек и хорошая подруга! – повторила я сквозь зубы. – Все лето она помогала мне, не жалея сил! Думаешь, легко быть женой инвалида? Люциус столько настрадался, что до сих пор не может опомниться! Настроение ни к черту, он то и дело ко мне цепляется, а порой даже угрожает всякой ерундой! И так целое лето! А где, скажи на милость, все это время были мои лучшие подруги?
– Ну, знаешь! – огрызнулась Джун. – Мы тебе звонили каждый день, прямо-таки навязывались с помощью! Ты сама не захотела! Из-за нее, чтобы не нарушать вашу идиллию!
– Так вот о чем на самом деле речь! – воскликнула я, ткнув в ее сторону пальцем. – Вам не по вкусу моя новая дружба! Если так, у меня для вас есть отличная новость! Я дружу с Моникой и буду дружить, и придется с этим смириться как вам с Бетти, так и Люциусу! Вы все ревнуете, он в том числе, теперь-то я это понимаю!
– Дурочка, – невозмутимо сказала Джун. – Это создание, объект твоей пылкой защиты, никогда не было тебе другом.
– А ты, Джун? Ты мне друг? По-твоему, дружба состоит в том, чтобы вываливать на голову сплетни?
– Я сделала это исключительно из добрых чувств к тебе.
– О! – Я встала, дошла до двери и обернулась только на самом пороге. – Помнишь, чем вымощена дорога в ад?
Вопрос повис в воздухе. Ничего не оставалось, как выйти. В машине я с треском хлопнула дверцей, откинулась на сиденье и поймала в зеркальце над стеклом свое отражение. Я была прямо-таки багровой от гнева, и неудивительно: близкая подруга повела себя как последняя сплетница. Мне и в голову не приходило, что Джун нравится раздувать ссоры.
Существует два прямо противоположных взгляда на вопрос, делиться ли с подругой слухами о том, что у ее мужа роман на стороне. Немало женщин полагают, что это их первейшая обязанность по долгу дружбы, зато другие совершенно уверены: нет, ни в коем случае! Я придерживаюсь второй точки зрения. На мой взгляд, брак – это нечто большее, чем принято думать. Брак затягивает. Не потому ли одни жены старательно закрывают глаза на все признаки измены, чтобы не оказаться с ней лицом к лицу? Не потому ли другие знают все и мирятся с происходящим? А как насчет третьих, таких, как я, кто ни сном ни духом не подозревает о том, что творится прямо у них под носом, и не воспринимает предостережение как искреннюю попытку помочь?
* * *
Когда я повернула на подъездную аллею, время близилось к пяти. Все машины были на месте, кроме одной – Каспера, потому что это был его выходной день.
Я поднялась по ступеням. Вошла в дом.
В холле было безлюдно. Тишину нарушало только тиканье старинных часов на промежуточной площадке лестницы. Серый день бросал на интерьер угрюмый отсвет – казалось, что промозглая сырость просачивалась и внутрь.
Я как раз просматривала стопку корреспонденции на серебряном подносе, занимавшем круглый столик в углу, когда вошла миссис Матильда с вазой ярких цветов. При виде меня ее морщинистое лицо озарилось улыбкой.
– С возвращением, миссис Слейтер!
– Спасибо, миссис Матильда. Вы не видели графиню де Пасси?
– Нет, мэм.
Голос экономки мгновенно заледенел, как бывало всегда при упоминании о Монике. Водрузив вазу рядом с подносом, она отступила на шаг, чтобы полюбоваться букетом.
– А что мистер Слейтер?
– Его я тоже не видела.
Я отклонила предложение выпить чашку чаю и отправилась в домик для гостей на поиски Моники. Однако уютный коттедж оказался пуст. Между тем свинцовый оттенок неба предупреждал о том, что собирается дождь. Где же тогда все? Мне вдруг показалось, что в воздухе носится что-то зловещее.
Поразмыслив, я вернулась к бассейну и почти дошла до него, когда послышался невнятный звук, нечто среднее между возгласом и птичьим криком.
Почти сразу звук повторился – приглушенный, словно оборванный…
Откуда он?
Я напряженно прислушалась. Все было тихо. У бассейна никого. Я пошла было дальше к дому, но вдруг уловила целый ряд звуков, похожих на возню. На этот раз я поняла, что они доносятся из беседки для переодевания в греческом стиле, с широким патио по фасаду и двумя секциями, мужской и женской. Над каждой дверью висела фарфоровая табличка ручной работы с соответствующей надписью, в данном случае «Rois» и «Reines» (короли и королевы).
Я приложилась ухом к двери под надписью «Rois». Оттуда доносились глухие ритмичные звуки наподобие отдаленного тамтама или рывков попавшего в западню животного. Я опасливо приоткрыла дверь, памятуя о том, как несколько лет назад в кабинку забрался больной бешенством енот. Внутри царил густой сумрак, и зрению понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться. Я оглянулась и увидела Люциуса. Он был голый, с полотенцем вокруг бедер.
– Джо! – прошептал он.
– Прости, милый, я не знала…
Я запнулась, сообразив, что он не один. В крохотной кабинке находился кто-то еще. Моника. Она стояла чуть в стороне и запахивала белый купальный халат.
Я услышала свой собственный голос словно со стороны.
– Что это значит? Моника, что?..
Она отвернулась.
Люциус потянулся ко мне и коснулся руки, но в тот же миг выпрямился, качнулся назад и прижал обе ладони к сердцу. Лицо его исказилось почти до неузнаваемости. Хватая ртом воздух, кашляя, давясь и дергаясь, он осел на пол как тряпичная кукла. Полотенце свалилось.
– Воздуха!.. – хрипел он, извиваясь на голубой плитке пола. – Воздуха!..
Я рухнула на колени и схватила его в объятия, растерянно покачивая, как ребенка, а он комкал на мне одежду, тянул к себе и между рыбьими зевками выталкивал из себя что-то вроде: «Дай мне… дай…» – что-то, чего я не понимала. На лице его стремительно сменяли друг друга страх и раскаяние, из глаз от усилия сделать вдох катились слезы, и, что еще ужаснее, они лезли из орбит. Щеки из бурых стали лиловыми и темнели тем больше, чем шире разевался рот в бесполезных зевках.
Я наконец опомнилась и крикнула Монике:
– Беги скорее, звони в «скорую»!
Помню, как она стояла тогда в белом махровом халате, со скрещенными руками, и снисходительно смотрела на нас сверху вниз, как наблюдают за бабочкой, что из последних сил трепыхается в наглухо закрытой банке. Ее бесстрастное лицо навсегда отпечаталось у меня в памяти. Я не сразу поняла, что она не собирается бежать за помощью, а поняв, вскочила, бросилась к дому и уже через пару минут кричала в телефонную трубку:
– Мой муж! У него инфаркт! Скорее, скорее!
Передав адрес, я вынуждена была опереться на край стола, сотрясаемая сильнейшей нервной дрожью. Мысль о том, что помощь уже в пути, помогла мне собраться с силами и вернуться к беседке. Кабинка под надписью «Rois» встретила меня мертвым молчанием. Люциус, раскинув руки и ноги, лежал на голубом плиточном полу, выпученными пустыми глазами и оскалом зубов напоминая белую акулу на палубе рыбачьего судна. Моника так и стояла над ним.
– Он… – начала я и умолкла.
Она только пожала плечами.
Я смотрела на мужчину, который так долго был моим мужем, не желая понять, что он мертв. Я опустилась рядом с ним на пол, прижалась щекой к его лицу. Мои горячие слезы смешались с его ледяным потом.
– Ах, Люциус, Люциус! – говорила я сквозь рыдания. – Только не покидай меня! Только не покидай!
Когда я поднялась, Моники уже не было.
