Текст книги "Светские преступления"
Автор книги: Джейн Стэнтон Хичкок
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)
– Справедливо! Раз уж ты явишься обсудить брачный договор, могут возникнуть вопросы… – Я по привычке начала думать вслух. – Так, что такое Нейт Натаниель? Нечто среднее между Робертом Редфордом и Тедом Банди. Непобедимое обаяние снаружи и замашки палача внутри. Не то чтобы стоило рисовать его таким… вообще не нужно вдаваться в подробности. Будь уклончивой и старайся перевести разговор с личностей на общую картину. Насколько брачный договор защищает интересы женщины? Сделай вид, что тебя одолевают сомнения, и постоянно подчеркивай, что как раз поэтому твой визит должен остаться тайной от жениха. Ясно? Не имея возможности обсудить с ним ваш разговор, она не сумеет прощупать его позицию. Очень кстати то, что эти двое не выносят друг друга.
Глаза Оливы сузились, губы изогнулись в ехидной усмешке. Тщетно я старалась сохранить бесстрастное выражение. Эта женщина слишком много повидала, чтобы доверчиво проглотить выдумку насчет шутки, пусть даже злой. Быть может, уже в первый день она поняла, что я замышляю. Я окаменела в ожидании того, что Олива потребует увеличить вознаграждение. Но она воздержалась от этого, а я еще больше занервничала.
– Это прозвучит нелепо, я знаю, – осторожно начала я, – но… могу ли я доверять тебе?
– В каком смысле?
– Ну… например, что ты не донесешь в полицию?
– В полицию?! – Олива засмеялась. – Ну ты и скажешь! На этот счет, сладенькая, ты можешь не беспокоиться. На легавых у меня аллергия. Детектив, и то не могу смотреть – сразу покрываюсь сыпью. Кстати, а если эта дамочка попросит удостоверение личности?
– Чего ради? Наверняка она хорошо тебя знает по фотографиям в газетах. И потом, когда речь зайдет о завещании, вы уже успеете немного сблизиться. Главное, чтобы эта мысль пришла тебе в голову совершенно случайно, под влиянием услышанного. Ни в коем случае не обмолвись, что ты об этом уже подумывала.
– За это не беспокойся. Да и вообще для волнений нет никаких причин. Если хочешь, могу сляпать какое угодно удостоверение.
– Что, сама?!
– Нет, но один тип состряпает его для меня за один вечер. Поверь, это проще простого.
Я поразмыслила и решила, что не стоит искушать судьбу. Связаться с Оливой было само по себе рискованно и не хотелось вводить в игру еще одну темную лошадку.
– Не надо, – заявила я бескомпромиссным тоном. – Если миссис Маккласки вздумает спросить у тебя права, скажи, что держишь шофера. Думаю, дальше она копать не станет.
– Как хочешь, – сказала Олива, с подчеркнутым вниманием разглядывая лак на ногтях.
– Я должна взять с тебя слово, что больше никто не узнает о нашей проделке!
– Да не волнуйся ты так! – Она подняла взгляд. – Я не из тех, кто любит болтать. Ты нервничаешь потому, что первый раз берешься за опасное дело.
Она пыталась меня приободрить, но только сильнее встревожила. Как доверять компаньону, если он постоянно не в ладах с законом? Однако другого выхода все равно не было. Как говорится, когда ничего нет за душой, то и терять нечего. В конце концов, я наняла Оливу не для убийства Моники. Этой честью я не поступилась бы ни за какие деньги.
Глава 30
Когда планируешь убийство, поневоле приходится шевелить извилинами.
По силам ли мне лишить человека жизни? Способна ли я на это, даже точно зная, что не буду поймана?
Я размышляла о нравственном аспекте убийства, его влиянии на человеческую натуру и снова задавала себе извечный вопрос: как буду жить дальше с таким камнем на совести?
На оптовом рынке шел переучет товара. Я считала, ставила галочки, но думала о дяде Лэдди и тете Тилли, которую он столкнул из окна. Из всех родственников он нравился мне больше всего. Он не слишком походил на директора похоронного бюро, скорее на помешанного ученого со сверкающими глазами, высоким лбом и венчиком вечно взъерошенных волос. Дядя Лэдди обожал физику и преклонялся перед Альбертом Эйнштейном. Помню, как-то вечером мы сидели за ужином, и я, раскрыв рот, слушала рассказ о межзвездных путешествиях (его любимая тема). Рассуждая о том, что каждое действие можно описать математической формулой, дядя нарочно опрокинул стакан виноградного сока. На белой скатерти образовалось пятно, похожее на кровь.
– Так вот, Джоли Энн, когда человек будет способен математически описать весь этот акт, от падения стакана до полного высыхания пятна, он будет достаточно разумен, чтобы путешествовать среди звезд. Что скажешь?
– Интересно! – ответила я, так как и в самом деле находила интересным все, о чем он говорил, хотя мало что понимала.
– Вот тебе, Джоли Энн, один из уроков жизни. Обдумать самое простое, познать его и сделать выводы – в этом кроется великая мощь. Обычное пятно от пролитого сока, – продолжал дядя, тыча вилкой в кровавую лужицу со странным, отсутствующим видом, – может привести к знакомству с иными мирами.
– Но сначала мы получим разнос от мамы, – пошутила я. – Это же ее лучшая скатерть!
Дядя Лэдди, казалось, не слышал. Он все смотрел в никуда, потом вдруг пробормотал:
– Преступление – тоже пятно…
Не прошло и двух месяцев, как тетя Тилли упала из окна. Никто так и не сумел ничего доказать, а я… я ни словом не обмолвилась о том разговоре, хотя он навсегда запечатлелся в памяти и я не раз размышляла над ним.
Ставя галочку в графе «Торшер латунный «Афина» в ассортименте», я пыталась вывести формулу убийства Моники де Пасси от первоначальной идеи до осуществления. Именно там, в сумеречном складском помещении, до отказа набитом всевозможными осветительными приборами, я впервые поняла, что куда больше озабочена тем, как остаться безнаказанной, чем предстоящим убийством. Не важно, как и когда, но в сознании моем открылась дверь в ту темную комнату, где самые чудовищные желания воплощаются в реальные планы. Я переступила порог и в кромешной тьме свалилась в бездонную яму.
Единственное, что меня теперь занимало, – это надежный способ убийства.
Покидая склад, я случайно поймала свое отражение в запыленном зеркале – и не узнала энергичную, полную жизни женщину, что глянула на меня оттуда. Я расцвела, как ядовитый цветок.
Идеальное преступление – возможно ли это?
Я перебирала способы, тщательно изучая каждый. Так купальщица кружит у еще не прогретого солнцем пруда, то приближаясь, чтобы попробовать воду кончиками пальцев, то в нерешительности отступая. Первым, что пришло в голову, было огнестрельное оружие. Если судить по фильмам, пристрелить человека проще простого, нужно только как следует прицелиться. Я научилась стрелять еще в Оклахоме и впоследствии стала одной из немногих светских дам, что выезжают со своими мужьями на перепелиную и фазанью охоту. Однако раздобыть пистолет в Нью-Йорке не так-то легко, а от стрельбы чересчур много шума. Кинжал, дубинка и голые руки на шее – тоже не слишком перспективные орудия убийства, если учесть, как далеко продвинулась судебная экспертиза. Достаточно клочка волос, обрывка кожи, капельки слюны, и вот уже незадачливого преступника волокут за решетку.
Есть еще такая штука, как яд, чисто женское оружие. Некоторое время я посвятила изучению различных ядов и отдала должное телешоу о знаменитых отравительницах. Чтобы бить наверняка, нужна тяжелая артиллерия: что-нибудь вроде мышьяка. Им нетрудно разжиться, поскольку он входит в состав гербицидов. Мышьяк недаром прозвали «великим самозванцем» – он так ловко маскируется, что признаки отравления им можно принять за что угодно, даже за тяжелую форму гриппа. Весь фокус в том, чтобы скормить жертве нужную дозу в нужный момент. К сожалению, такой шанс может и не подвернуться, а яды имеют неприятное свойство время от времени не срабатывать.
По мере накопления информации я пришла к выводу, что наибольшую гарантию дает вовлечение в дело наемного убийцы: во-первых, нет никакой возможности логически проследить его связь с нанимателем; во-вторых, эти люди – мастера своего дела. Эдакий Цезарь от винтовки с оптическим прицелом. Пришел, увидел, замочил. Профессионал не оставляет следов и не совершает просчетов. Отлично, но как найти такого? Они не дают объявлений в газетах, не делают себе рекламы, не тусуются в каких-то общеизвестных местах. Их нельзя купить в магазине или заказать на дом. Иными словами, найти профессионального киллера – все равно что подыскать хорошего пластического хирурга: его имя по секрету сообщает вам лучшая подруга, которая уже пользовалась его услугами и осталась довольна результатом (то есть стала выглядеть не до нелепости молодо, а исключительно хорошо).
Увы, насколько мне было известно, никто из моих друзей никогда не искал наемного убийцу, а человек с улицы мог оказаться переодетым полицейским, шантажистом или, что еще хуже, недотепой.
Однажды вечером, все еще в процессе взвешивания возможностей, я включила телевизор и попала на «Справедливость по-американски», одно из моих любимых ток-шоу. Гостем на этот раз был Андре Кастор, известный театральный артист. Он обвинялся в том, что выбросил жену из окна. Кастор утверждал, что невиновен и что под влиянием депрессии она прыгнула сама. Да, он при этом был. Да, незадолго до этого они поссорились, и жена пригрозила разводом. Да, в случае развода она ощипала бы его, как цыпленка. Да, у него есть склонность к насилию. Нет, он ее не толкал и готов поклясться в этом хоть тысячу раз.
Кастор уверял, что его жена как раз потому и выбросилась из окна, что ссора и перспектива развода повергли ее в глубокую депрессию. Это было самоубийство.
Как выяснилось, прокурору не без труда удалось предъявить Кастору обвинение, невзирая на вопиющую очевидность фактов. Потребовалось два года, чтобы довести дело до суда. Все склонялось к тому, что будет вынесен обвинительный приговор, как вдруг чаша весов резко склонилась в сторону оправдательного: защита предложила суду сбивчивое письмо, написанное женой подсудимого примерно за неделю до смерти. Среди прочего там были такие слова: «Никто, кроме тебя, не подозревает, что от меня осталась только внешняя оболочка, а внутри все изъедено червями. Вот почему я жажду смерти каждый день и час!»
До той минуты благодаря усилиям обвинения погибшая рисовалась эдакой беспроблемной счастливицей, теперь же картина радикально изменилась. Как объяснил Билл Кертис, авторитетный ведущий ток-шоу, письмо произвело огромное впечатление на присяжных как свидетельство того, что миссис Кастор скрывала от всех свою истинную сущность и в самом деле могла совершить самоубийство. Это, а также тот факт, что никто не видел Кастора толкающим жену из окна, привели к его единодушному оправданию.
Ток-шоу меня обнадежило. В случае с Моникой я неминуемо должна была оказаться главной подозреваемой – ведь завещание было составлено в мою пользу. Однако если Кастору (человеку, который имел дерзость публично распевать американский гимн голым, с головы до ног в бычьей крови) удалось выйти сухим из воды, то почему бы не отвертеться и мне?
Понятно, что следующим вариантом, к которому я склонялась, стала возможность столкнуть Монику с чего-нибудь повыше. Так сказать, быстро и с гарантией. Но откуда именно и как ее туда заманить? Как-то не верилось, что она охотно последует за мной на крышу небоскреба, равно как и к распахнутому настежь окну с низким подоконником. Да и вообще не так просто столкнуть с высоты человека на десять лет моложе и в отличной физической форме, разве что застать его врасплох. Где именно? Терраса или балкон – самое подходящее место. Взять, к примеру, уединенный балкон моей бывшей квартиры. Балюстрада там достаточно низкая, карниз за ней, можно сказать, никакой. Ловкий вышибала сбросит оттуда жертву просто играючи. Вот оно, идеальное место для идеального преступления!
Я вообразила себе удобный и уединенный балкон в доме на Пятой авеню. Туда вели раздвижные двери без ручки, а внизу был глухой задний двор. Никаких окон напротив, особенно от подсобных помещений, где вечно кто-нибудь толчется. Однажды я сама лишь чудом не упала с этого балкона. Там даже не понадобится толкать Монику, довольно будет, чтобы она потеряла равновесие.
Перебирая минусы этого метода, я обнаружила, что их не так уж мало. Требовалось удачное сочетание множества отдельно взятых моментов: нужно добиться приглашения, оказаться наедине с Моникой в ее спальне, выманить ее на балкон, столкнуть оттуда без шума и криков и, наконец – что самое важное, – убраться с места преступления незамеченной, задолго до того, как будет обнаружено тело, чтобы впоследствии настаивать, что меня при этом не было.
Чем больше я думала, тем рискованнее казался план, так что не без сожаления пришлось от него отказаться.
Я вернулась к затее с отравлением, но на качественно новой ступени. Повышенная доза лекарства нередко тот же яд, а пока оно сработает, я успею исчезнуть с места действия. И вот тут мне вспомнился ротинал, полученный от Аннемари де Пасси. Поскольку я так и не выбросила пузырек, пилюли оставались в моем распоряжении, и что самое удачное, на наклейке стояло имя самой Моники. Сильнейшее средство трудно было и придумать. Если одна пилюля свалила меня почти на целый день, четыре или пять вычеркнут моего врага из списка живых. Надо только тщательно смешать их с тем, что отобьет привкус. Никто никогда не сумеет доказать, что это не было самоубийством, а уж возможность подсунуть ротинал непременно подвернется.
Получалось, что я все-таки набрела на идеальный способ отправить эту гадюку на тот свет. Это даже не будет убийство, думала я, это будет справедливая месть, в особенности за Мишеля де Пасси. Правосудие наконец осуществится – моей рукой.
Пока, однако, следовало посвятить все свое внимание завещанию. Если оно не будет должным образом заверено, убийство потеряет смысл, поскольку не принесет мне ничего существенного.
* * *
Во вторник утром я позвонила своему начальнику, гнусному типу по фамилии Арман, чтобы предупредить, что задерживаюсь. Он напомнил, что это будет четвертое опоздание за последний месяц. Я пропустила его ворчание мимо ушей – теперь, перед самым финишем, житейские мелочи теряли всякое значение.
Олива явилась чуть позже девяти, с антрацитово-черными волосами и стрижкой, как у Моники. Она снова поднялась по лестнице тяжело, с усилием. Глаза у нее совершенно заплыли.
– Я – «сова», – буркнула она в ответ на мой немой вопрос.
Чтобы привести ее в себя, пришлось приготовить кофе тройной крепости. Мое предложение помочь с одеждой было встречено словами:
– Отвали! Я собираюсь не на школьный бал.
Пока Олива переодевалась, я, вся на нервах, кругами ходила по гостиной с сигаретой в руке. Процесс преображения занял сорок пять минут, но когда Олива вышла из спальни в элегантном черном костюме и шляпке из моего гардероба, я застыла на полушаге. Она не просто выглядела как Моника (даже не «в точности как Моника»), она и была Моникой де Пасси, французской графиней, с ее обманчивой мягкостью и утонченностью манер. Это было подлинное чудо.
Я забинтовала ей правую руку, затем мы еще раз обсудили важнейшие моменты плана.
– Что ты сделаешь, как только там окажешься?
– Постараюсь ее очаровать, – усмехнулась Олива.
– Правильно. Будь обаятельной, безмятежной и при этом деловой. Упомяни, как высоко Нейт ценит ее способности. Можно к случаю пошутить… что-нибудь о том, что, знай он о твоем намерении обсудить контракт именно с миссис Маккласки, он бы застрелился… ну, ты понимаешь.
– Еще бы!
– Что потом?
– А это обязательно – перебирать все мелочи сто миллионов раз?
– Что потом?
– Ладно, ладно! Я дам ей некоторое время поговорить насчет брачных контрактов, потом ненавязчиво вставлю, что мне кое-что пришло в голову, и подниму вопрос завещания. Скажу, что уезжаю в поездку, ну и мало ли что. Когда она поддакнет, я упомяну, что собиралась по этому вопросу к другому адвокату, но теперь думаю, а зачем столько мороки, если можно убить двух зайцев сразу. Не может ли она помочь и посмотреть документ? Лучше всего было бы и подписать, но увы, моя рука…
– Допустим, она спросит, что с рукой.
– Отвечу, что ничего особенного, глупая случайность.
– Хорошо. Если я оценила ее правильно, она с радостью ухватится за возможность и сама предложит подписать документ за тебя. Такие не упускают случая состроить из себя всезнайку, особенно если клиент того стоит.
– Ну и месиво! Может, проще будет подписать эту чертову бумагу самой?
– Ни за что! Как раз этого ты не должна делать ни при каких обстоятельствах! Это только все испортит. Если она будет настаивать на удостоверении личности, завершай разговор и уходи.
– Ясно.
– Обаяние, но никакой фамильярности – вот что от тебя требуется. Если все пойдет по плану и завещание будет подписано, предложи ей оставить оригинал у себя, а сама возьми копию. Скажи, что ее опыт произвел на тебя впечатление и пусть она впредь представляет твои интересы, включая брачный контракт. Сейчас ты торопишься, но в самом скором времени зайдешь еще раз. Напомни, что все это строго между вами.
– Ты в самом деле думаешь, что она клюнет?
– Клюнет, но только если ты правильно сыграешь роль. Твой внешний облик известен всем по фотографиям. Ты обручена с ее давним знакомым и к тому же «стоишь» пару сотен миллионов. Да у нее слюнки потекут от такого клиента!
– Сколько-сколько я «стою»? – переспросила Олива.
– Много, – ответила я, раздосадованная обмолвкой.
Она откинулась в кресле, глядя на меня с холодным любопытством, и, помолчав, спросила:
– Знаешь, что происходит?
– Что?
– Сладенькая, ты забываешься.
– Послушай, если мой план осуществится, ты не пожалеешь, обещаю!
– Это уж будь уверена, – сказала Олива со смешком.
Я рассуждала про себя и пыталась понять, во что влипла, ослепленная ненавистью к Монике. Может быть, еще не поздно выйти из игры? И сама себе ответила: ни за что! Ради мести я готова нырнуть в бассейн с живой акулой.
В качестве последней предосторожности я наклеила на кончики пальцев Оливы кусочки прозрачной клейкой ленты. Так я могла быть уверенной, что на завещании не останется ее отпечатков.
– Разве их можно снять и с бумаги? – полюбопытствовала Она.
– Не знаю, но рисковать не собираюсь. Сама я печатала только в перчатках.
По взгляду Оливы я поняла, что моя предусмотрительность произвела на нее впечатление. Никто из нас уже не притворялся, что это всего лишь шутка, и мы обе хорошо понимали, на что идем. Возможно, я делала непомерно высокую ставку, доверяясь случайной знакомой, но лучше уж так, чем до конца жизни проклинать себя за трусость.
Оставшееся время я муштровала Оливу на предмет нюансов поведения Моники. Все-таки она поразительно легко ухватывала суть. Я посоветовала не слишком налегать на французский акцент и еще раз дала прослушать ей набор записей на автоответчике.
Прохаживаясь по гостиной, Олива произносила нужные фразы, улыбалась и кивала, а потом вдруг остановилась и повернулась, небрежно положив руку на бедро – одна из излюбленных поз Моники. Вся в черном, Олива воплощала собой смесь изысканной беспечности и затаенного зла, так свойственного той, кого изображала.
– Как я выгляжу, дорогая?
Пришлось – в который уже раз – напомнить себе, что это на самом деле не Моника.
У двери я протянула Оливе конверт с завещанием.
– Смотри не оставь как-нибудь ненароком отпечатков! И не подписывай сама, что бы ни случилось. Поняла?
– Я поняла уже на пятидесятый раз, а это сотый, – хмыкнула она, сунула конверт в сумочку и повернула руку ладонью вверх, пошевелив пальцами, чтобы напомнить о кусочках ленты. – А у тебя котелок варит! Оревуар, сладенькая.
Подмигнув, она вышла за дверь.
Глава 31
Для встречи с Моникой я собиралась особенно тщательно: надела рабочий костюм (дешевый, темный и невзрачный, но неплохо скроенный), прихватила сумку (ту самую подделку под «Шанель») и, конечно же, сунула ноги в удобные ботинки (не «хаш паппиз», но из той же оперы). Все это не могло остаться незамеченным. Сложности последних лет отразились на моей внешностью: фигура опять расплылась, цвет кожи испортился, ногти давно забыли, что существует такая штука, как маникюр, а волосы после многократной окраски в домашних условиях больше напоминали парик, чем естественную шевелюру. Не скажу, чтобы я выглядела непрезентабельно, но каждый, кто знал меня прежде, счел бы перемены разительными. Это было как нельзя более кстати – ведь Моника больше всего мечтала затмевать других. Показуха была ее второй натурой.
Ожерелье Марии Антуанетты коротало дни в морозильной камере на кухне. Чтобы добраться до него, пришлось расклеить пластиковую коробку для завтраков и развернуть несколько слоев упаковочной бумаги. Открыв футляр, я полюбовалась своим счастливым талисманом, что поблескивал в бархатном гнезде. Мне было больно расставаться с ним, даже зная, что это временная мера. Вместо того чтобы положить ожерелье в сумочку, я снова упаковала его и спрятала на прежнее место.
Некоторое время я бродила по квартире, то взбивая подушки, то проверяя, выключен ли свет, когда же наконец двинулась к двери, то вспомнила об одной важной детали. Нож для колки льда. Он так и лежал на столе, куда я выложила его, чтобы не забыть. Я завернула его в газету и положила в сумочку.
Теперь все было готово, требовалось лишь немного удачи.
Как обычно, я воспользовалась подземкой и прибыла на работу в половине одиннадцатого. Слава Богу, день выдался хлопотливый – это помогало отвлечься. Я приняла несколько заказов по телефону, в том числе один солидный: пять комплектов спальной мебели вишневого дерева в колониальном стиле для гостиницы в Нью-Гемпшире.
По дороге на обед я оставила в приемной конверт с моим адресом. Он не содержал ничего, кроме нескольких листов чистой бумаги.
– За ним придут, – сказала я секретарше, сочной блондинке с коэффициентом умственного развития ниже допустимого (она напряженно работала – наклеивала цветочки на свежий лак). – Мужчина. Просто передайте ему конверт.
– Мужчина? – заинтересовалась она, подняла голову и выдула мне в лицо пузырь розовой жевательной резинки.
– Да, дорогая, мужчина. Скорее всего шофер, значит, на нем будет униформа и картуз. Он подойдет и спросит, нет ли конверта на мое имя. Вот он, этот конверт. Видите, на нем написано: «миссис Джо Слейтер». Это значит я. Так вот, когда он спросит, отдайте конверт ему.
– Ага.
– И не вздумайте поехать в Сингапур.
– А?
– В Сингапуре за пузыри из жвачки сажают в тюрьму. Как раз поэтому я собираюсь перебраться туда на старости лет.
Ровно в одиннадцать пятьдесят пять я была на улице, там меня уже ждал старый добрый Каспер – в первоклассной шоферской униформе, у дверцы черного «мерседеса». Он был все тот же – непробиваемый, как бетонная стена. Мы обменялись рукопожатиями, причем я одарила его теплой улыбкой.
– Каспер, как приятно снова вас видеть!
– А мне – вас, миссис Слейтер, – сказал он, отворяя для меня дверцу «мерседеса».
Я устроилась на заднем сиденье, среди оттенков кофе с молоком и запаха новой кожи, и пока Каспер усаживался на свое законное место, заглянула в сумочку, чтобы убедиться, что нож еще там. Пока все шло хорошо. Как только машина тронулась, я завела светскую беседу.
– Ну, Каспер, как вам жилось в последнее время?
– Спасибо, миссис Слейтер, хорошо.
Мне показалось, что я слышу в его голосе меланхолический оттенок. Возможно ли, чтобы этот тупица не был в восторге от службы у Моники? Чтобы скучал по прежним временам?
– Давненько мы не виделись, правда?
– Да, мэм…
– Все хорошо?
– Неплохо.
Мы уже были почти на углу.
– Постойте, Каспер! Боюсь, я кое-что забыла на работе. Поворачивайте за угол и там остановите машину.
Каспер беспрекословно повиновался – привычка подчиняться мне за столько лет вошла у него в плоть и кровь. Я сделала вид, что роюсь в сумочке.
– Боже мой, как некстати! Я оставила в приемной важное письмо. Вас не затруднит дойти туда?
– Нисколько. Но, миссис Слейтер… как же я оставлю вас одну? Лучше объехать квартал и вернуться.
– Нет, это займет слишком много времени. Не думаю, чтобы кто-то побеспокоил меня в этом тихом переулке. Скажите секретарше, что пришли взять письмо на имя миссис Слейтер, и она отдаст его вам без проблем. Дело на пару минут, не больше.
– Хорошо, мэм. И минуты не пройдет, как я вернусь.
Судя по всему, Каспер не изменился. Его все так же легко было убедить в чем угодно. Должно быть, он был смущен тем, что переметнулся к моей обидчице, и обрадовался случаю искупить проступок небольшим одолжением.
Как только он исчез за углом, я достала из сумочки газетный сверток и сдвинула газету с острого конца (но не с рукоятки, за которую держалась, опять же из-за отпечатков). Затем я выскользнула из машины и огляделась, не видит ли кто. Переулок был пустынным, так что можно было без помех проколоть обе задние шины. Вся операция заняла двадцать секунд. Нож вместе с газетой полетел в урну, а я вернулась на свое место и только успела расслабиться, как вернулся Каспер. Ему потребовалось целых две минуты – более чем достаточно, чтобы, если надо, вывести из строя целую шеренгу «мерседесов».
– Большое спасибо! – воскликнула я и с пафосом добавила, пряча конверт поспешно, как нечто важное. – Вы мой спаситель!
Мы тронулись вторично. Машина тотчас клюнула задом.
– Ну вот! – расстроился Каспер. – Колесо спустило.
– Только не это! – Я схватилась за часы. – Что же теперь делать? Ведь я опоздаю!
Он остановил машину и пошел выяснять, в чем дело, а я, опустив окошко, следила за ним.
– Ну что?
Каспер поднялся с колен, одернул форменные брюки и развел руки с выражением полной растерянности.
– Спустили сразу оба колеса.
– Боже правый!
– Но как это могло случиться?
– Битое стекло? – предположила я.
Каспер внимательно оглядел проделанный нами отрезок в несколько метров.
– Стекла я не вижу. Миссис Слейтер, вы не заметили, никто не вертелся возле машины?
– Я думала о конверте и не смотрела по сторонам. Мне так жаль!
– Одно колесо я бы мог поменять и сам, но два сразу… Придется вызвать тягач. Работенка на целый день!
Что и требовалось, подумала я.
– Целый день?! Тогда я возьму такси.
Каспер бросился отворять для меня дверцу.
– Извините, миссис Эс.
Когда-то меня называли так каждый день, и сейчас я поняла, как сильно недоставало мне этого все последние годы.
– Это не ваша вина, Каспер, и вам не за что извиняться. Жизнь непредсказуема. – Я помолчала, как бы в приступе легкой ностальгии по прошлому. – А помните, как мы засели на скоростном шоссе с Лонг-Айленда в Саутгемптон и как я помогала вам менять колесо?
– Еще бы, мэм!
– То-то были золотые денечки, верно?
– Верно, мэм, – подтвердил Каспер, понурившись.
– Что ж, приятно было повидаться, пусть даже мельком, – вздохнула я и мимолетно коснулась его локтя.
– Миссис Слейтер, я страшно сожалею… обо всем.
Судя по тому, каким угрюмым был тон, в виду имелся всеобъемлющий закон подлости, а не только спущенные шины.
– Я тоже сожалею, Каспер, и очень вам благодарна. Не могли бы вы известить графиню, что я заеду за ней в такси?
– Сейчас же этим займусь, мэм.
Садясь в такси на Третьей авеню, я с удовлетворением думала о том, что Каспер выведен из игры на весь этот день, то есть уже не сможет поклясться под присягой, что Моника не была у адвоката и не подписывала завещания. Он просто не будет знать, где она была, когда и с кем.
Первая задача была с блеском решена. Наступал черед второй.
Пришлось подождать, пока Моника соизволит спуститься. Я воспользовалась этим, чтобы немного поболтать со старым швейцаром Патом, ирландцем по происхождению (его вид придавал зданию допотопную солидность Старого Света). Мы не виделись со дня вечеринки, на которой я плеснула Монике в лицо шампанским. В белых перчатках и форме с золотым позументом, Пат казался живым анахронизмом. Вряд ли хоть один швейцар в Нью-Йорке так гордился своей должностью, как он.
– Рада снова вас видеть, дружище Пат. Как дела?
– Не жалуюсь. А у вас?
Задушевно заданный вопрос заставил меня заново осознать, как ужасно я теперь выгляжу.
– Неплохо, Пат, неплохо.
– Неисповедимы пути Господни, – заметил он с убежденностью доброго католика. – Нам всем вас очень недостает, миссис Слейтер. Все уже не так, как прежде. Жильцы теперь считают ниже своего достоинства знать имена персонала. Я мог бы вам такого порассказать!..
– Все течет, все меняется.
– Только не к лучшему. Понаехало народу, без которого лично я бы с радостью обошелся. Строят из себя леди и джентльменов, а на деле – кто их разберет? – Пат встрепенулся и заметил с едкой иронией: – Похоже, ее пресветлая милость графиня вот-вот изволит перед нами предстать.
– Как вы догадались?
Он молча указал мне за спину. Я обернулась и увидела комнатку, набитую электронным оборудованием. В том числе там были шесть экранов, на которых виднелись зернистые черно-белые изображения разных частей нижнего этажа: входной и задней дверей, вестибюля, лифта. Сбоку находилась панель управления с тумблерами, кнопками и лампочками. Одна лампочка мигала.
– Квартиру девять «эф» ограбили примерно год назад. Пришлось установить систему слежения. Лично для меня это прямо-таки гвоздь в… вы знаете в чем. Ничего уже нельзя сделать просто так, все нужно программировать! Правда, можно определить, откуда спускается лифт. Вообще говоря, я не против такого новшества, учитывая, что здесь обосновалось столько сброда.
Это была неприятная новость. Теперь я уже не могла и надеяться незаметно выскользнуть из здания.
Тем временем лифт остановился, дверь открылась, и вышла Моника, вся в черном. Я поздравила себя с тем, что остановилась именно на этом цвете для Оливы. Вид у Моники был блестящий, почти в буквальном смысле как у змеи, что скользит через осоку к берегу. Высокие каблуки так энергично и целеустремленно цокали по мрамору пола, что я еще раз спросила себя, по силам ли мне уничтожить такое создание.
Мы с Патом стояли в ожидании почти у самой двери. Приблизившись, Моника по-европейски коснулась моей щеки поцелуем, и я ответила тем же исключительно ради Пата (что, если однажды ему придется рассказать об этой встрече со свидетельской скамьи?).
– Как глупо вышло с машиной, – заметила Моника и небрежно бросила швейцару: – Мне потребуется такси!
Пат адресовал мне красноречивый взгляд типа «что я говорил?». То, что он едва терпит Монику, согрело мне сердце.
– Снова вместе, Джо, – сказала та, когда мы уже были в такси. – Совсем как в былые времена.
– Не совсем, – возразила я с бледной улыбкой. – Но я вижу, у тебя все в полном порядке. Выглядишь потрясающе.
– Правда? – Она произнесла это почти как утверждение. – Пожалуй, немного утомлена. Вчера пришлось побывать на долгом и нудном ужине.
– Где? – не удержалась я.
– У Лаури.
