Текст книги "Светские преступления"
Автор книги: Джейн Стэнтон Хичкок
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 24 страниц)
Глава 18
Я прибыла в Нью-Йорк, измученная долгим, с задержками, перелетом. Открыв дверь квартиры, с которой уже как-то свыклась как со своей, я обнаружила полный разгром. Повсюду громоздились коробки, рулоны упаковочной пленки, мотки веревки, а посреди всего этого стояла женщина в очках. Вид у нее был не лучше моего.
– Тинка Марш, – сказала она и, не дав мне времени даже поставить чемоданы, протянула руку для пожатия.
Именно так звали владелицу моего временного обиталища. Я знала ее по единственному телефонному разговору.
– Миссис Марш, я только что из аэропорта, – промямлила я, не зная, как реагировать.
– Понимаю и прошу извинить! Мне в самом деле очень жаль, миссис Слейтер. Я несколько раз пыталась связаться с вами по оставленному Бетти телефонному номеру, но, очевидно, вкралась какая-то ошибка, потому что номер не отвечал. Вот почему мне приходится сообщать вам об этом вот так, сразу. Дело в том, что квартира продана, и у меня есть только два дня на то, чтобы ее освободить.
Все было свалено в одну кучу, перемешано, в том числе тщательно рассортированные образцы, папки и счета для последнего клиента. Хаос, иначе не назовешь. Что делать? Миссис Марш оказала мне большую любезность, временно предоставив квартиру. Об отдыхе приходилось забыть.
Я позвонила Бетти с просьбой снова приютить меня хоть на одну ночь. Она гостеприимно согласилась и предложила оставить вещи у нее в подвале, пока что-нибудь не подвернется.
Дом, милый дом.
Утром следующего дня я снова стала заниматься поиском квартиры – желательно недорогой и в приличном районе. По карману оказалась только самая крохотная, на третьем этаже слегка реконструированного кирпичного здания на Семьдесят четвертой улице. Я сняла ее.
Довольно скоро выяснилось, что квартиру Тинки Марш купил не кто иной, как Моника де Пасси. По словам Бетти, она предложила много больше реальной стоимости. Такой шанс не упускают, вот миссис Марш и ухватилась за предложение. Во время личной беседы щедрая покупательница доверительно сообщила, что нуждается в жилье для своего нового повара-француза. Она передумала возвращаться в Париж. Моя бывшая квартира на Пятой авеню исчезла из списков недвижимости на продажу.
Война продолжалась до победного конца.
Но это была не единственная новость. Джун, ходячий барометр светской погоды, поставила меня в известность о том, что общественное мнение резко склонилось в пользу Моники, особенно после того, как журнал «Мы» опубликовал ее биографию. Само собой, дорогая подруга сберегла для меня этот номер. Статья была иллюстрирована раздражающе крупной фотографией графини в моей бывшей гостиной на моем любимом диване. Я узнала, что Моника продолжает давать «малые вечера», на которых можно встретить «представителей самых разнообразных слоев общества – от титулованных особ, магнатов и выдающихся политиков до начинающих актеров и никому не известных писателей». Статья взахлеб расхваливала «немного экстравагантный, но неформальный стиль хозяйки дома, так восхитительно идущий вразрез с убранством буфета, где закуски, приготовленные по старинным рецептам семейства де Пасси, подаются на фарфоре, принадлежавшем еще императрице Жозефине».
Боже правый! Однако если нужен предлог для симпатии, этот ничем не хуже других.
Как ни возмущала меня способность Моники втираться в доверие, я не стала забивать этим голову. Куда важнее было разобраться с Нейтом. Я занялась этим, едва устроившись на новом месте.
Контора Нейта находилась на семнадцатом этаже сравнительно старого небоскреба на Пятой авеню и являла собой одну из тех солидных фирм, где финансовые вопросы решаются «в белых перчатках». Лифт доставлял клиента не просто наверх, а как будто в иной мир – в царство приглушенных тонов, черного дерева, классического дизайна, сплошного коврового покрытия и чуть пожелтевших от времени фотографий Нью-Йорка начала XIX столетия.
Нейт назначил нашу встречу на два часа, и я сочла за лучшее явиться минута в минуту. Он, однако, заставил меня ждать, на что в прежние времена не отваживался. Я листала в приемной «Форчун», пока секретарша не пригласила меня пройти в двери, что вели во внутренние помещения конторы.
Кабинет был в приятных для глаза зеленых тонах, со сплошным шкафом вдоль одной стены. Нейт сидел с телефонной трубкой возле уха, положив скрещенные ноги на внушительных размеров стол. Он был налегке, то есть без пиджака, ботинок и в расстегнутом жилете. Небрежным жестом указав мне на один из двух стульев для посетителей, он снова погрузился в разговор.
За двадцать с лишним лет моего знакомства с Нейтом кабинет его почти не изменился. Время от времени здесь проводился косметический ремонт, менялись покрытие на Полу и обивка мебели – разумеется, на те же спокойные, солидные тона. Шкаф с книгами по юриспруденции и подписными изданиями оставался неизменным. Только спортивные трофеи нарушали их ровные ряды. На столике в углу все так же красовался вычурный увлажнитель воздуха (если верить Нейту, одно время он принадлежал Фиделю Кастро), кожаный диван у окна ни на сантиметр не изменил своего положения.
Моим любимым предметом здесь был документ в черной лакированной рамке, прямо над головой Нейта, в окружении многочисленных юридических дипломов и почетных грамот. Я всегда питала к нему особое пристрастие не столько потому, что это был подарок Люциуса, сколько из-за настойчивого ощущения, что это квинтэссенция личности хозяина кабинета. Подлинник указа Людовика XVI, за его подписью и печатью. Там, черными чернилами на сером листе пергамента, была выражена благодарность человеку, чье имя история сделала нарицательным, доктору Гильотину. По мнению Людовика, изобретенный им метод был как высокоэффективным, так и гуманным способом смертной казни. Король не подозревал, что подписывает свой смертный приговор.
Мне пришлось выдержать пять минут телефонного разговора, щедро сдобренного адвокатским жаргоном. Повесив трубку, Нейт снял ноги со стола и взялся за ручку и блокнот. Я ждала, когда он соизволит заняться мной. Наконец он поднял глаза.
– Извини, Джо, сумасшедший день. Чем могу быть полезен?
Чтобы как-то справиться с душившим меня гневом, пришлось задержать взгляд на пресловутом королевском указе.
– Ты знаешь о том, что доктор Гильотин в конце концов изменил имя, когда его собственное стало синонимом безысходного ужаса? Вот чудак, правда? Здесь, в Нью-Йорке, такие имена числятся в первой сотне.
Нейт хмыкнул. Помолчали.
– Так в чем дело? Я, знаешь ли, занят!
– Я только хотела поделиться с тобой воспоминаниями о поездке в Париж.
Он озадаченно сдвинул брови, пожал плечами и начал рыться в бумагах.
– Послушай, Джо, я выкроил для тебя время только потому, что ты настаивала на важности этого разговора. Для пустой болтовни это на редкость неудачный день, понимаешь? – Он чертыхнулся, не найдя искомого, и начал двигать ящиками стола.
– Раз так, не буду ходить вокруг да около.
Я открыла сумочку, достала письмо, переданное мне Аннемари де Пасси, и толкнула его к Нейту. Проехавшись по полированной поверхности, конверт приземлился точно ему на колени. Нейт оторвался от поисков, чтобы бросить на него равнодушный взгляд. Я ждала хоть самого беглого всплеска эмоций, но Нейт просто взял конверт, положил на стол и толкнул по направлению ко мне.
– Даже не заглянешь? – спросила я.
Он адресовал мне бесстрастный взгляд и сделал то, что неизменно меня раздражало, – уперся локтями в подлокотники, соединил кончики пальцев и начал ими постукивать. Молча.
– Лжец! – процедила я.
Никакой реакции.
Я встретила взгляд, совершенно лишенный эмоциональной окраски, и приказала себе не отводить глаза первой. Мы долго сидели, как школьники на состязании «кто первый моргает».
– Чего ты хочешь? – наконец спросил Нейт.
– Правды, хоть раз в жизни!
– О чем?
– Нейт! – Я подавила вздох. – Ты хочешь и дальше играть в игру?
Он поднялся, сунул руки в карманы брюк и задумчиво прошелся по комнате. Без ботинок, в одних клетчатых носках, он выглядел довольно нелепо.
– Так чья это была идея – подставить Люциуса? Твоя или ее?
Нейт повернулся и принял позу, которая, я полагаю, должна была символизировать непринужденность: ноги слегка врозь, торс немного откинут, карманы оттопырены вперед. Свет теперь падал ему прямо на лицо, и оно, как никогда прежде, напоминало застывшую маску.
– Не понимаю, о чем ты.
– О двухстах миллионах долларов.
– Ничем не могу помочь, – сказал он и демонстративно посмотрел на часы.
– Я уже не раз поражалась собственной наивности. – Я поднялась, чтобы уйти. – Это же надо – верить всему, что говорят! В Нью-Йорке ничего не может быть глупее и опаснее.
– Напротив, – возразил Нейт, – я нахожу твою наивность очаровательной.
– Правда? Я думала, без риска победа стоит так же мало, как и без славы, – съехидничала я.
– Только не для меня, Джо.
– На твоем месте, Нейт, я бы приняла все меры предосторожности, прежде чем вступать с ней в брак. У этой милой леди инстинкты пираньи.
– Спасибо за совет. Я приму его к сведению.
Теперь я понимала, почему в Нью-Йорке так трудно получить разрешение на личное оружие. Думаю, будь у меня пистолет, я без колебаний пристрелила бы этого ублюдка.
Однако нельзя было долго предаваться бессильной ненависти к этой парочке. В свете текущих финансовых проблем стоило поразмыслить прежде всего над тем, как расплатиться с долгами.
Не то чтобы я оказалась в нищете, вовсе нет. Я даже не стояла пока ниже черты бедности – по крайней мере с точки зрения тех, кто находился вне избранного круга, где двести миллионов долларов считалось «средним достатком». Конечно, никто уже не назвал бы меня богатой, но простой американец сказал бы, что я неплохо устроилась. Кое-кто на этой планете мог мне даже позавидовать.
Но (что наглядно показывает, скажем, крах на фондовой бирже) все относительно. Фирма «Джо Слейтер, инкорпорейтед» приказала долго жить, а других источников дохода у меня не предвиделось. Я остро ощущала себя мишенью заговора, в который вовлекалось все больше лиц.
Правда, родилась я в сравнительно бедной семье, зато потом двадцать лет прожила среди людей, для которых экономить означало отказаться от личного самолета. Поверьте, это сильно искажает взгляд на систему ценностей. Я сократила количество покупок, но если уж что-то покупала, будь то одежда, обувь, сумочка, косметика или продукты, то из соображений высшего качества, а не умеренной цены. После встречи с Нейтом до меня стало доходить, что пора серьезно урезать расходы. Никаких излишеств – только самое необходимое. Никаких частных магазинов – только супермаркет.
Чтобы и впредь как-то сводить концы с концами, мне пришлось втайне приступить к распродаже того немногого, что уцелело после семейной катастрофы: драгоценностей, предметов искусства, мебели. Для этого я связалась с Николаем Трубецким, тем самым потомком последнего русского императора (правнучатый племянник или что-то в этом роде – не важно, главное, что в его жилах текла голубая кровь). Ники, глава европейского отделения по предметам мебели, в основном разъезжал по крупным городам и убеждал людей, чье имущество имело долгую родословную, что продажа с аукциона через «Чапелз» их просто озолотит. Происхождение открывало ему доступ к самым старинным и недоверчивым семействам Европы.
Ники охотно помог мне продать немногие оставшиеся ценности, выставив их на продажу как «собственность леди, пожелавшей остаться неизвестной». Участие в крупных торгах придает незначительному предмету искусства особую ценность, точно так же как появление в узком кругу прибавляет важности гостю, который сам по себе ничего не представляет. Ники лично присмотрел за тем, чтобы мои вещи шли с молотка в числе первых (это почти наверняка взвинчивает цену, так что чаще всего владелец выгадывает больше истинной стоимости).
Я не пошла на аукцион, потому что была не в силах видеть, как мои любимые гравюры из библиотеки в Саутгемптоне перейдут в чужие руки. Люциус подарил мне эту серию на сорок первый день рождения. Как украшение они были великолепны, но большой ценности не имели, поэтому я очень обрадовалась, узнав, что получу втрое больше, чем ожидала. Ники лично сообщил мне об этом. Сквозь обычную любезность в его голосе пробивалась некоторая нерешительность, словно он разрывался между необходимостью что-то утаить и желанием поделиться. Я по опыту знала, что он легко расколется, если немного нажать, и не отставала до тех пор, пока не были сказаны магические слова: «Только в случае чего я в стороне, ладно?»
– Ладно, ладно!
– Твои гравюры купила графиня де Пасси.
– Понимаю… – протянула я с тошнотворным ощущением где-то под ребрами.
– Да, и еще она дала одному из моих коллег указание ставить ее в известность о любом предмете, который ты предложишь на продажу. Странно, не правда ли?
Я повесила трубку и долго сидела, вспоминая, как Моника впервые увидела гравюры и восхищалась ими. Ничего удивительного, что она так рвалась их заполучить… или, точнее говоря, вернуть. Гравюры идеально вписывались в интерьер библиотеки. Я могла понять это, но не настойчивое желание присвоить все мое бывшее имущество. Она выслеживала меня, как хищник дичь.
Моника не вернула гравюры в Саутгемптон – она повесила их в одной из комнат для гостей в моей бывшей квартире. По ее словам, они были получены от меня в подарок, причем только что. Она притворялась, что мы снова подружились!
Моя ненависть к этой женщине росла как на дрожжах. Прежде бывали дни и даже недели, когда я не вспоминала о ней, теперь же я думала об одном. Образ Моники словно отпечатался у меня в мозгу. Она стала моей тенью. С мыслью о ней я утром открывала глаза и засыпала вечером. Я ловила себя на том, что разговариваю с Моникой, сидя в ванне, причем порой это был диалог и я говорила за обе стороны. В другое время я воображала, что где-то встречаюсь с ней, и представляла, как себя при этом веду, причем мои намерения колебались между демонстративным равнодушием и физическим нападением, в зависимости от того, как прошел день. Так или иначе, мое воображаемое поведение было расплатой, сведением счетов.
Постепенно внутри зародилась и выросла пустота сродни голоду, и чем больше я поедала себя, тем он становился острее. В своих фантазиях я видела себя великим манипулятором, на деле же просто тонула в болоте.
Глава 19
Сумма, полученная от продажи гравюр, избавила меня от финансовых проблем примерно в той же степени, в какой полоска бактерицидного пластыря может излечить зияющую рану. Меня охватила паника. Джун, Бетти и Триш ободряли меня как могли, но моя жизнь теперь была другой. Они оставались богатыми, я – нет. Они могли тратить деньги не считая, мне приходилось тщательно взвешивать каждую статью расходов. Они по-прежнему жертвовали на благотворительность, мои деньги уходили на выплату долгов. Я уже не могла просто взять и купить вещь, отправиться в поездку, собрать вечеринку или даже выйти в ресторан пообедать когда вздумается. Я продолжала считать Джун, Бетти и Триш своими близкими подругами, но общение с ними действовало на меня угнетающе. Их разговоры подчеркивали мои собственные трудности. Короче, я на своем опыте прочувствовала высказывание одного неудачника былых времен: «В Нью-Йорке бедность мало кому по карману».
Хотя я изо всех сил старалась вести себя как ни в чем ни бывало, Итан Монк, один из всех, понял, каково мне приходится, и пригласил к себе на ужин для серьезного разговора. Итан потрясающе готовит. В прошлом я сотню раз говорила ему: «Если вышибут с работы куратора, не расстраивайся! Я с ходу найму тебя в повара». – «С восторгом! – отвечал он. – По крайней мере буду больше зарабатывать». Речь шла не о скромности его жалованья, а об астрономических цифрах доходов личных поваров Нью-Йорка. Наш с Люциусом получал сто двадцать пять тысяч в год, и к этому еще прилагались все удобства проживания.
Квартира Итана находилась на первом этаже каменного дома и не отличалась ни размерами, ни дизайном. Единственным приличным помещением там была гостиная. Зато к квартире примыкал личный садик, за которым начиналась западная часть Центрального парка, так что зелени здесь хватало. Сравнительно скудные возможности не помешали Итану превратить свое жилище в уютное гнездо – страсть коллекционера была у него в крови. На стенах теснились полотна старых мастеров, причем большая часть их досталась хозяину дома почти даром еще до того, как изобразительное искусство вошло в моду. Здесь были представлены Ян Фрит, Якоб де Вит, Антуан Дье, Агостино Карацци, Грёз, Тьеполо, но жемчужиной, бесспорно, оставался этюд с обнаженным натурщиком работы Тинторетто (подарок ко дню рождения).
Мы с Итаном расположились в библиотеке, которая при случае служила и столовой. За стаканом крепленого красного и вкусным ужином, состоявшим из ризотто, телячьего эскалопа и молодой фасоли, мы подробно обсудили ситуацию в свете моих отношений с Муниципальным музеем. Дружеский совет был мне необходим как воздух, поэтому я еще раз спросила Итана, следует ли самой выходить из совета директоров. О том, чтобы выплатить по обязательству всю сумму, уже и речи не шло.
– Итан, я разорена!
– Добро пожаловать в клуб закоренелых банкротов. Лично меня разоряет страсть к стяжательству. – Он широким жестом обвел почти сплошь завешанные стены.
– По крайней мере ты никому ничего не должен, а на мне долг размером в целое состояние. Речь не только о музее – придется как-то расплачиваться с мастерскими и адвокатами, не говоря уже о налогах. Где я возьму деньги? Клиенты как в воду канули! Вот продам несколько оставшихся ценностей, а дальше что? Наверное, надо уйти самой, чтобы хоть это не тяготило.
Прежде чем ответить, Итан предложил мне кальвадоса. Я отказалась. Он налил себе в пузатый бокал, а я подняла свой стакан вина.
– Так что же мне делать?
– Не знаю, что и сказать…
– Ну вот, и ты думаешь, что мне пора в отставку!
Он еще немного помолчал, вертя бокал и глядя в глубины янтарного водоворота, самым очевидным образом избегая моего взгляда.
– Тебе будет неприятно услышать то, что я сейчас скажу.
– Я привыкла. Вряд ли ты скажешь такое, что сильно удивит меня.
– Не знаю, не знаю. На прошлой неделе Моника пригласила Роджера и Эдмона на обед.
Это и в самом деле была неприятная новость. Я не ожидала ничего подобного так скоро.
– Начинается!.. – Я залпом проглотила остаток вина. – Войти в совет – мечта всей ее жизни.
– Ее предложение поставило тех двоих в трудное положение, – продолжал Итан. – Особенно Роджера.
Я встрепенулась, как гончая, почуявшая кровь.
– Только не говори, что он готов дать ей «добро»! Неблагодарная крыса! Как он может?! Так поступить со мной после всего, что я для него сделала! – Я наполнила стакан, осушила и долила опять. – У тебя не найдется ложки стрихнина для этой последней порции?
– Джо, уймись! Роджеру несладко приходится.
– А мне? А мне?! – Я схватилась за голову. – Можешь передать, что я категорически отказываюсь уступать свое место этой!.. От-ка-зы-ва-юсь! Пусть даже не надеется! Я останусь в этом паршивом кресле, и никто меня не вытащит оттуда даже на буксире!
– А при чем здесь я? – Итан беспомощно развел руками. – Почему ты кричишь на меня?
– Ну прости!
Я так разволновалась, что потемнело в глазах, и осела на стуле. Итан примирительно потрепал меня по руке.
– Ты знаешь об этом от Роджера? – почти шепотом спросила я.
– Да, – ответил он настороженно.
– Вы втроем обсуждали это, ведь так?
– Вдвоем. Я и Роджер.
– Итан, мы с тобой старые друзья! Прошу, повтори, что именно он рассказывал о том обеде!
– Все очень просто. – Итан судорожно вздохнул. – Моника предложила обязательство на баснословную сумму, плюс после своей смерти все полотна из личной коллекции Люциуса.
– Не столько Люциуса, сколько моей! Если бы я только могла свернуть ей шею!
– Но и это еще не все, Джо. Моника обработала твою Агату Дент, и та уже стоит в очереди на пожертвование музею.
– Тогда уж вводите в совет и эту гусыню!
– Может, и ввели бы, но у нее нет ни малейшего интереса к этому креслу. Агата рвется в политику, хочет быть второй Памелой Гарриман, а если не выйдет, сделать копию Памелы Гарриман из своего драгоценного Нейла.
– Потрясающе! «Где может гадить горилла с доходом в два миллиарда?»
– «Да где захочет!» – подхватил Итан.
Мы грустно засмеялись.
– В этом весь Нью-Йорк, правда? – вздохнула я.
– Деньги правят миром, – философски заметил Итан.
– А как насчет любви?
– Любовь тоже при деле. «Любовь к деньгам движет миром» – таков был изначальный вариант, просто поговорка съежилась от длительного употребления.
По мере того как алкоголь расходился по жилам, я все больше успокаивалась. Я согрелась, расслабилась и понемногу впала в состояние приятного опьянения, когда все кажется не слишком существенным.
– Что же собирается делать наш Кролик Роджер?
– Я уже сказал, ему сейчас несладко. Он понятия не имеет, что предпринять. Он к тебе очень хорошо относится, Джо. Нет, в самом деле! Он ценит свое положение и помнит, что обязан им только тебе. С другой стороны, ты выбрала его за умение привлекать к музею большие средства. Понимаешь теперь? Чтобы соответствовать своей должности, он вынужден предать интересы той, которая ему эту должность обеспечила. Не хотелось бы мне быть в его шкуре! А тебе?
– Охотно поменяюсь с ним!
Наступило долгое молчание.
– Не понимаю, с чего я так завелась. Ведь ничего неожиданного не произошло, – сказала я наконец. – Я отлично знала, что настанет момент, когда держать мою сторону будет невыгодно. Догадывалась, что растеряю своих сторонников. Просто… просто с некоторыми расставаться особенно больно.
– Еще не вечер, – заметил Итан в попытке меня приободрить.
– Ох, ради Бога! Я выбыла из игры, и уже окончательно. Видел бы ты мое теперешнее жилье! Нора, иначе не назовешь. Не всякая крыса согласится залезть в такую. Все карты теперь на руках у Моники, и если она желает получить кресло в совете – так оно и будет. Им ничего другого не останется. Таковы правила игры.
– Как в той истории «Метрополитен-опера» против Академии музыкальных искусств.
– То есть?
– Ты не знаешь?
– Не припомню.
– Это отличная иллюстрация к нью-йоркским нравам. В начале восьмидесятых годов девятнадцатого века старый Корнелиус Вандербильт сделал попытку купить себе личную ложу в Академии музыкальных искусств. Этому «вульгарному выскочке» было отказано. Тогда он и другие нувориши скинулись и построили «Метрополитен-опера-хаус» – здание, которое единодушно окрестили пивоварней. Тем не менее его отцы-основатели могли платить в десять раз больше и вскоре перетянули туда все лучшие голоса мира, а изысканная Академия музыкальных искусств приказала долго жить.
– Горстка богатых снобов подвергла остракизму несколько влиятельных выскочек – и проиграла. Но при чем тут я?
– Это всего лишь отдельно взятый случай того, чем кончается дело в Нью-Йорке. Здесь побеждают деньги. Кто больше платит, тот и заказывает музыку. Деньги – пропуск в любую дверь, и притом с неограниченным сроком действия. В конечном счете они берут свое. Не стану утверждать, что власть, слава, талант и красота не имеют никакого веса, но если на другой чаше весов лежит что-то из этого или даже все это, вместе взятое, деньги перетянут.
* * *
Я жила по другую сторону Центрального парка и решила не брать такси, а пересечь его пешком. Было холодно и ветрено, сумеречные аллеи нисколько не манили, но мне было все равно. Нетрезвое сознание нашептывало: «Какая разница? Все самое плохое уже случилось, и если тебя вздумают ограбить, многим не разживутся». Мне не пришло в голову, что бывает и хуже.
Дуракам и пьяницам везет – я без приключений прошла парк и оказалась на Пятой авеню. Разумеется, меня потянуло к бывшей квартире. Не в силах противиться зову, я подошла к зданию, где не так давно жила, нашла нужные окна и пристально посмотрела на них. Все они были освещены. Снизу я не могла ничего разглядеть, но чутье подсказывало, что там веселятся. Чуть погодя из парадного, смеясь и переговариваясь, вышли две пары. Швейцар помахал ожидавшему лимузину. Первую пару я не узнала, вторыми были Нейл и Агата Дент.
Дальнейшее показывает, как далеко зашел мой сдвиг по фазе на почве ненависти к Монике.
Я укрылась за углом и стала ждать, кто еще покинет здание, полная нелепой уверенности, что он будет из числа гостей Моники. Я стояла, привалившись к чугунной ограде парка, выжидая и понемногу коченея. Прошел час, второй. Было уже далеко за полночь. Когда интересующие меня окна погасли, я опомнилась и ощутила ночной холод. Надо было уходить, пока дело не кончилось воспалением легких. Однако стоило мне сделать шаг из-за угла, как парадная дверь отворилась и кто-то вышел.
Нейт Натаниель.
Он огляделся в поисках такси, но улица была пустынной. Тогда он поднял воротник пальто и пошел пешком. Я двинулась следом, держась на безопасном расстоянии и сокрушаясь о том, что при мне нет пистолета. Это самый подходящий момент для сведения счетов! Пристрелить подонка – и кончено.
Нейт как будто направлялся домой. На Пятьдесят пятой улице ему удалось поймать такси, и на этом слежка кончилась.
Чтобы добраться до квартиры, мне пришлось подняться на три лестничных пролета. Я едва доволоклась наверх. По уже укоренившейся привычке морщась от тухловатого запаха, я отперла дверь и в буквальном смысле ввалилась в прихожую. Ноги гудели, на сердце была свинцовая тяжесть.
Щелчок выключателя – и перед моим взглядом предстало то, что я недавно назвала норой. «И это моя жизнь», – подумалось с тоской. Поначалу я намеревалась превратить этот жалкий угол в шикарное гнездышко, но не нашла сил снова взяться за работу дизайнера, даже ради себя самой, и ограничилась самым дешевым и необходимым. Вещи получше так и остались в коробках.
К чему утруждаться? Украсить эту конуру изысканными вещами – все равно что выйти в зеленную лавку в вечернем туалете.
Джун и Бетти предлагали зайти и помочь мне «обустроиться», как довольно деликатно выразилась Джун. Я поблагодарила, но отказалась. У меня не было ни малейшего желания. Обустроиться – значит, пустить корни, смириться. Жить на чемоданах – значит, надеяться на перемены.
На рассвете я проснулась и разыскала среди так и не распакованных вещей коробку с остатками именной почтовой бумаги – тонкой, бледно-голубой, с изящной виньеткой имени. Хотелось уйти достойно, с гордо поднятой головой, и бумага могла придать моему уходу такую видимость. Других возможностей не осталось.
«Дорогой Роджер!
Прошу принять к сведению, что я выхожу из совета директоров Муниципального музея. Для меня было большим удовольствием сотрудничать с Вами, Эдмоном и остальными. Желаю дальнейших успехов. Недостающая сумма по обязательству будет погашена при первой возможности.
Искренне Ваша,
Джо Слейтер».
Я намеренно предпочла такой финал более теплому и личному, вроде «с любовью» или «с сердечными пожеланиями», зная, что сугубо деловой тон письма подскажет Роджеру, что я при этом испытывала. Светская жизнь научила меня обходиться шаблонными фразами.
Я сложила и запечатала письмо, надписала адрес. Не хватало только сургучной печати с вечным девизом этого продажнейшего из городов: «Без денег ты ничто».
Неделю спустя я получила от Роджера пространное письмо, в котором он «с глубоким сожалением» принимал мою отставку и благодарил за «несметные дары» музею.
Я выбросила письмо.
