Текст книги "Опасные желания (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Он отвечает без колебаний.

– Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

Я обдумываю это и вынуждена признать, что он прав. Димитрий, без сомнения, захочет узнать все, что было сказано на этом корабле, и у него наверняка найдутся ужасные способы вытянуть эту информацию. Если я ничего не знаю, возможно, я отделаюсь всего несколькими сломанными костями, прежде чем он убедится в этом.

Поэтому я начинаю говорить.

Я рассказываю Киллиану историю о том, как познакомилась с Димитрием, когда мне было двадцать, как он увидел меня танцующей в постановке «Жар-птица» и представился за кулисами после шоу. Каким вежливым и щедрым он казался поначалу, как лестно был очарован, как ухаживал за мной и даже приносил маме цветы. Сгорая от стыда, я рассказываю Киллиану о том, как была поражена богатством Димитрия – ведь сама я из бедной семьи – и как легко было поддаться его обаянию и милому мальчишескому лицу.

Я рассказываю ему, как после нескольких свиданий я отказалась спать с ним, потому что была девственницей и хотела сохранить себя для брака. Я также говорю ему, как это взбесило Димитрия. Как он меня избил.

Как я потеряла сознание. Как я проснулась от того, что он насилует мое тело.

Как с тех пор я стала содержанкой-вещью без собственной воли, без права голоса, без выбора. Как он переселил нас с матерью в свой особняк и держал меня в заложниках, угрожая ее жизни. Как я всегда была под замком, под наблюдением, под его жестоким, требовательным контролем.

Как я ненавидела себя все больше и больше с каждым днем.

Я рассказываю ему, как после семи лет страданий для нас обеих, моя мать наконец умерла от продолжительной болезни. Я рассказываю ему, как я сбежала.

Как я встретила Наза.

Как впервые в жизни влюбилась.

Как сильно меня любили в ответ.

Я рассказываю Киллиану обо всем хорошем и плохом, что привело меня к этому моменту – сидеть напротив него на краю этой кровати в этой каюте. Я замолкаю и понимаю, что плачу, только когда чувствую, как что-то горячее и влажное стекает по моему запястью.

Спустя какое-то время Киллиан говорит хриплым голосом: – И несмотря на все это, ты добровольно возвращаешься к Димитрию.

Я выдыхаю, и вместе с этим выдохом из меня уходит последняя капля сил.

– Я же говорила тебе. Если я не вернусь, Наз умрет. Кроме того, – я выдавливаю из себя болезненный смешок, – я же лицемерка. Потому что я найду способ убить Димитрия.

Каюта начинает мягко и медленно вращаться, весь мир накреняется и переворачивается с ног на голову. Меня тошнит, я беспомощна и смертельно устала.

– Так что, полагаю, это делает нас похожими.

– Что ты имеешь в виду?

– Я знаю, что отнимать жизнь неправильно, но я все равно это сделаю.

Я теряю способность держаться на ногах. Киллиан подхватывает меня, когда я падаю. Он осторожно укладывает меня на матрас, убирает прядь волос с моего лба и стягивает с моих ног слишком большие мокасины.

В тот самый момент, когда я проваливаюсь в беспамятство, он шепчет: – Мы не похожи, bhrèagha. У тебя все еще есть душа.

ОДИННАДЦАТЬ

НАЗ

Я набираю сообщение для Рафаэля, прикрепляю фотографию его жены и нажимаю «Отправить».

– Это может занять какое-то время, – говорит Коннор, усаживаясь на водительское сиденье. – Ему нужно подумать, как он хочет…

Звонит телефон. Мы с Коннором обмениваемся удивленными взглядами.

– Это было быстро.

Я нажимаю кнопку «Ответить» и подношу телефон к уху. Я ничего не говорю, просто слушаю, оценивая тишину и ожидая, когда он заговорит.

Через мгновение глубокий, грубый мужской голос произносит: – Это, должно быть, Наз.

Я настолько потрясен, что чуть не роняю телефон. Анонимный, неотслеживаемый одноразовый телефон. Я не указывал свое имя в сообщении, так откуда, черт возьми, он знает, что это я?

– Рафаэль?

– Рафаэль мертв. Я воткнул ему нож в грудь и выбросил за борт.

У мужчины ирландский акцент, а не французский, как я ожидал. Судя по этому и по его словам, которые звучат искренне, это не Рафаэль играет со мной.

– Кто это?

– Это Киллиан.

Киллиан? Кто такой, черт возьми, Киллиан?

Все мои чувства обострились до такой степени, что, кажется, я слышу, как атомы вибрируют в воздухе вокруг меня. И тут меня осеняет.

Вероятно, это тот здоровенный ублюдок, который посмел прикоснуться к Эве.

Если только это не кто-то из экипажа, но я так не думаю. Особенно учитывая то, что он сказал. Командам яхт обычно невыгодно убивать своих работодателей и выбрасывать их в океан.

Слова срываются с моего языка хриплым скрежетом чистой ненависти.

– У тебя моя вещь.

После паузы он неодобрительно произносит: – Сомневаюсь, что Эве понравилось бы слышать, как ты называешь ее «вещью».

Мои глаза расширяются так же сильно, как и раздуваются ноздри. То, как этот Киллиан произнес ее имя, само по себе ужасно, но намек на то, что он знает, что бы она почувствовала – как огненный меч, засунутый мне в глотку.

– Что ты с ней сделал? – требую я.

– Она в надежных руках, – звучит спокойный ответ на мой разгоряченный вопрос. – Тебе не о чем беспокоиться.

Он, блядь, издевается надо мной?

Коннор рядом со мной хмурится и напряжен, но я не могу обращать на него внимание жажды убийства и хаоса, которые выводят из строя мою нервную систему.

– Чего ты хочешь? В чем дело? Куда ты ее везешь? Если она пострадала, клянусь могилой моей матери…

– Это прекрасно, знаешь ли.

Тон Килиана изменился. Теперь он мягкий, задумчивый, и я понятия не имею, о чем он говорит.

– Что? Что прекрасно?

– То, как она любит тебя.

Такое чувство, будто Кинг-Конг только что ударил меня в грудь. Эва сказала этому мужчине, что любит меня? Этому человеку, который схватил ее за горло и тащил по палубе яхты? Она даже мне самому этого не говорила.

Боже мой, он что, пытал ее, чтобы выведать информацию?

Прежде чем я успеваю ответить, Киллиан говорит: – Надеюсь, ты этого заслуживаешь. Честно говоря, ты кажешься слегка неуравновешенным. Ты уверен, что достаточно хорош для нее? Возможно, тебе придется убедить меня в этом. После всего, через что она прошла, она заслуживает самого лучшего.

Его голос понижается.

– И, Боже, она восхитительна. Эти глаза. Это тело. Этот огонь. Неудивительно, что ты и Димитрий так отчаянно пытаетесь вернуть ее.

Тяжело дыша, чувствуя, что сердце вот-вот разорвется, я говорю: – Дай ей телефон.

– Она спит.

– Послушай меня, сукин ты сын… – рычу я.

– Наз. Что это вообще за имя? Это сокращение от чего-то?

Коннор жестом показывает, что хочет взять у меня телефон. Думаю, он чувствует, что ситуация вышла из-под контроля. Я отмахиваюсь от него, мне нужно на кого-то выплеснуть раздражение.

– Да. Это сокращение от «Если ты причинишь ей боль, я убью тебя всеми существующими способами». Это сокращение от «Я выслежу тебя на краю света и заставлю тебя и всех, кого ты когда-либо встречал, тысячекратно заплатить за любую боль, которую ты причинишь женщине, которую я люблю». Это сокращение от «Я НИКОГДА НЕ ОСТАНОВЛЮСЬ, ПОКА НЕ ВЕРНУ ЕЕ».

Возникает пауза, затем раздается звук, похожий на удовлетворенное хмыканье.

– Хорошо. Ты слишком вспыльчив, но звучишь искренне. Так что я отвечу на твои вопросы. То, чего я хочу – это кое-что, что Эва поможет мне заполучить. То, о чем идет речь – это будущее целых стран. Куда я с ней направляюсь… ну, этого я пока не могу тебе сказать, потому что если скажу, ты, вероятно, окажешься там до того, как я получу от Димитрия то, что хочу, и тогда все мои тщательно продуманные планы пойдут прахом.

Я издаю разочарованный рык, и Киллиан смеется.

– Я часто это слышу. Эва недавно издала почти такой же звук. Ей не понравилось, что я сделал с Рафаэлем. – Его голос становится задумчивым. – Она такая чувствительная, да? Беспокоится о благополучии других людей. Даже готова пожертвовать собой. Честно говоря, Наз, она замечательная. Я никогда не встречал никого, кто был бы на нее похож. Она…

В его паузе я слышу, как громко я дышу.

– Притягательная, думаю, самое подходящее слово. Или, может быть, обворожительная. Как только начинаешь смотреть на нее, отвести взгляд уже невозможно. – Он посмеивается. – Но ты и сам это знаешь. Ты звучишь как одержимый.

– Киллиан…

– Я собираюсь уничтожить этот телефон после того, как мы закончим разговор, потому что уверен, что ты его отслеживаешь. Но я хочу, чтобы ты знал: я был честен, когда сказал, что со мной она в безопасности. И я постараюсь завершить свои дела с Димитрием как можно быстрее.

Он колеблется. И когда говорит снова, в его голосе появляется новая интонация, от которой у меня волосы встают дыбом на руках.

– Потому что чем больше времени я провожу с твоей женщиной, тем меньше мне хочется ее возвращать.

Связь обрывается, и Киллиан исчезает.

Какое-то мгновение я сижу неподвижно, вслушиваясь в мертвую тишину; моя нервная система стремительно отключается, пока тело не становится таким же холодным и неподвижным, как айсберг. Я не могу ясно мыслить. Не могу формулировать слова. Единственное, что я осознаю, – это первобытную, почти яростную потребность увидеть лицо Эвы.

Я должен добраться до нее.

Я должен добраться до нее сейчас.

– Назир. Что случилось?

Я поворачиваюсь и смотрю на Коннора. Его черные глаза блестят в полумраке салона «Мерседеса», отражая лунный свет, льющийся через лобовое стекло. Мой голос звучит жутко спокойно и глухо.

– У тебя есть связи в канадских вооруженных силах?

– Да. У меня много знакомых, которые могут организовать все, что мне нужно для операции на территории Канады. А что?

– Нам нужен грузовой самолет дальнего радиуса действия и парашютная система. К тому времени, как я доберусь до ближайшей авиабазы и подготовлюсь, еще один спутник должен оказаться в зоне действия «Серебряной тени», чтобы мы могли точно определить их местоположение. Я буду десантироваться.

– Кто такой Киллиан? Что он сказал?

– Достаточно, чтобы я понял: если мы не вернем Эву в ближайшее время, то не вернем ее никогда.

Я смотрю прямо перед собой, не видя ничего, кроме кромешной тьмы внутри себя. Затем я открываю пассажирскую дверь.

– Подвинься. Я поведу.

ДВЕНАДЦАТЬ

ЭВА

Мне снится сон. Лихорадочный, бредовый сон о том, как я бегу по пустынным и объятым пламенем улицам, а подошвы моих ног покрываются волдырями от жара. Вокруг меня бушуют огненные бури, пламя настолько горячее, что создает собственный ветер.

Я бегу изо всех сил, моя одежда дымится, легкие пылают, горячий пепел падает на мою кожу, словно обжигающий дождь. Но мне некуда скрыться. Для меня нет безопасного места, и его никогда не будет, потому что это ад.

Я слышу тихий гул голосов где-то позади себя, но не оборачиваюсь. Просто продолжаю бежать, пока моя кожа не начинает чернеть и слезать с тела.

– Как долго она в таком состоянии?

– С тех пор, как я вам позвонил. Ей становится хуже.

Холодное прикосновение к запястью. Большой палец надавливает, нащупывая пульс. Рядом с ухом раздается электронный сигнал.

– Ну?

– У нее слабый, учащенный пульс и опасно высокая температура. Была рвота или диарея?

– Первое – да, второе – нет.

– Головокружение? Обмороки?

– Я не знаю.

– Аллергии?

– Я не знаю.

– Что ж, эту сыпь вызывает какая-то гадость.

– Что это может быть?

– Что угодно: от аллергической реакции до инфекции или тяжелого гриппа. Или еще сотня других причин. Без анализов точно сказать невозможно. Я оставлю тебе антибиотик широкого спектра действия и общие инструкции по уходу.

– Нет. Ей нужна надлежащая медицинская помощь.

– Ты же не предлагаешь…

– Я предлагаю посадить ее в вертолет и отправиться в больницу.

– В больницу! Ты можешь поставить под угрозу всю операцию!

– Если ты не заткнешься и не уберешься с дороги, я поставлю под угрозу целостность твоего черепа.

Меня куда-то несут. Подхватывают пара огромных рук, которые крепко прижимают меня к себе и успокаивают, когда я тихо скулю. Должно быть, это уже не сон, потому что огонь потух, и по моей коже внезапно хлещет соленый ветер.

– Тише, bhrèagha. Я держу тебя.

Меня кладут на что-то холодное и твердое. Мои руки и ноги осторожно поправляют. На меня накидывают тяжелое одеяло. У меня нет сил открыть глаза, и мне почти все равно, что со мной происходит.

Кроме…

– Наз, – шепчу я потрескавшимися губами.

Теплая, шершавая рука обхватывает мою лодыжку и сжимает.

– Я позаботился об этом. Димитрий знает, что ты со мной. – Затем голос командует кому-то еще: – Выдвигаемся!

От тошнотворной невесомости и оглушительного рева двигателей меня бросает в дрожь, я вздрагиваю и сжимаюсь в комок. Все болит, особенно сердце, которое, кажется, вот-вот разорвется. Каждый удар сопровождается резкой болью. А потом мир погружается во тьму.

Последнее, что я помню, – это ощущение той теплой, успокаивающей руки на моей коже.

Час, день или сотню лет спустя я слышу приглушенные голоса.

– Это эндокардит.

– Я не знаю, что это значит.

– Это инфекция внутренней оболочки камер и клапанов сердца, которая распространилась через кровоток. Обычно мы видим это только у пациентов с сопутствующими проблемами сердца или предшествующими повреждениями сердечных мышц.

– Это плохо?

– Ничего хорошего. Если не начать лечение быстро, инфекция может разрушить клапаны и привести к опасным для жизни осложнениям.

– Какое лечение?

– Пока что – внутривенные антибиотики. Как только мы увидим, как она реагирует и какова степень повреждений, мы решим, потребуется ли дальнейшее вмешательство.

– Какое именно?

– Хирургическое. Мы также рассматриваем возможные осложнения, включая инсульт, судороги, эмболию…

– Как скоро ее можно будет перевезти?

– Перевезти? Ее нельзя перевозить. Ей потребуется госпитализация по крайней мере на несколько недель!

– У тебя двенадцать часов. Если к тому времени ее состояние не стабилизируется и она не будет на пути к полному выздоровлению, я пущу тебе пулю в лоб.

– Не угрожайте мне. И потребуется чудо, чтобы этой женщине стало достаточно хорошо, чтобы покинуть больницу через двенадцать часов.

Голос, в котором я узнаю Киллиана, мрачно произносит: – Тогда лучше начни молиться, док. Потому что даже чудо не спасет тебя, если этого не случится.

ТРИНАДЦАТЬ

НАЗ

Мы ждем в холодном ангаре на базе канадских вооруженных сил в Галифаксе, пока заправят C-130, и тут Коннору звонит Табби.

– Принцесса, – говорит он, снимая трубку. Секунду слушает. Что бы она ни сказала ему, это заставляет его произнести: – Подожди. Я включаю громкую связь. – Он нажимает кнопку. – Повтори еще раз, чтобы Назир мог услышать.

Ее голос звучит глухо, но отчетливо.

– Привет, Наз.

– Табби. Что происходит?

– Происходит то, что «Серебряная тень» отправила вызов береговой охране по шестнадцатому каналу.

Шестнадцатый канал – это морская УКВ-радиочастота, используемая для международных сигналов бедствия. Суда используют ее в экстренных ситуациях, когда возникает серьезная угроза жизни и безопасности.

Например, когда корабль тонет и все на борту вот-вот погибнут.

– Блядь.

– Отлично сказано. Хорошая новость в том, что теперь у нас есть их точные координаты.

– А плохая?

Возникает короткая пауза.

– Их координаты больше не имеют значения, потому что, по словам человека, который сделал вызов, пират, захвативший корабль…

– Пират!

– …больше не на борту.

– Таинственный Киллиан, – задумчиво произносит Коннор.

– Куда он делся? – требую я.

– Вы не поверите, но, судя по всему, его подобрал фрегат ВМС США.

– Что? ВМС? При чем здесь ВМС?

– Я пока не знаю, но боюсь, это еще не все, Наз. – Табби делает вдох. – Он убил Берже и всю команду, кроме девушки, которая позвонила. Он покинул корабль не один. И женщина, которую он забрал с собой, была без сознания.

Эва. Дышать становится невозможно.

– Но у меня есть кое-что, с чем мы можем работать.

– Рассказывай.

– Звонившая сказала, что случайно услышала, как пират в телефонном разговоре упоминал Ангра-ду-Эроижму. Она считает, что это его конечный пункт назначения.

– Где это, черт возьми находится? – спрашивает Коннор.

– На Азорских островах. – Я вспоминаю свою давнюю поездку в Португалию. – Если мне не изменяет память, Ангра-ду-Эроижму – это столица острова Терсейра, одного из древних вулканических островов, образующих этот архипелаг.

Мы с Коннором смотрим друг на друга.

В наступившей тишине Табби говорит: – Я взломаю все, что смогу, чтобы проверить, появится ли фрегат ВМС где-нибудь поблизости. Но у них уйдут дни на то, чтобы пересечь Атлантику от последней известной нам позиции «Серебряной тени».

– Отлично, – говорю я, чувствуя, как по телу пульсирует энергия. – К тому времени мы уже будем ждать их там.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ЭВА

Я снова у кого-то на руках. Не понимаю, сколько времени прошло, да и прошло ли оно вообще. Меня мучает жажда, я вялая и слабая, как жеребенок, но тошнота прошла, а лихорадка, которая когда-то была подобна лесному пожару, улеглась, оставив лишь тлеющие угли.

– Хм. Вернулась с того света, я вижу. Может, от твоего Бога все-таки есть какая-то польза.

Я заставляю веки открыться, хотя кажется, будто они налиты свинцом, и вижу твердый подбородок, покрытый щетиной, и массивную мужскую шею с татуировками, выглядывающими из-под воротника белой футболки.

– Киллиан, – шепчу я, дезориентированная.

– К твоим услугам.

За его спиной – голубое-голубое небо, окаймленное пальмами. Внизу – холм, поросший лесом, с белыми домиками и красными черепичными крышами, и небольшая очаровательная пристань с лодками. Мы идем по усаженной деревьями тропинке в золотистом сиянии влажного послеполуденного воздуха, и я понятия не имею, что происходит и где я нахожусь.

– Наз…

– Боже, женщина, он – это все, о чем ты можешь думать? Я же сказал тебе, что обо всем позаботился. А теперь помолчи, пока ты меня не разозлила и я не сбросил тебя с обрыва.

Я закрываю глаза и прижимаюсь головой к его широкой груди.

– Ты не сбросишь меня с обрыва.

В ответ слышно лишь ворчание.

Вскоре мы подходим к белому оштукатуренному бунгало, одиноко стоящему в конце переулка. Киллиан набирает комбинацию цифр на клавиатуре, спрятанной за гигантским кустом монстеры, и мы заходим внутрь.

– Это конспиративная квартира?

Он бросает на меня взгляд, вскинув бровь.

– Что ты знаешь о конспиративных квартирах?

– Больше, чем ты думаешь. Я полна сюрпризов.

– Я знаю, – бормочет он.

– Это не звучит как комплимент.

Киллиан ногой захлопывает за собой дверь и относит меня на диван, мягкий, как облако. Он укладывает мою голову на подушку и подтыкает одеяло под ноги. Затем указывает на меня и приказывает: – Оставайся здесь.

Я смотрю на него снизу вверх. Это все равно что смотреть на небоскреб.

– Черт, а я как раз подумывала сходить на пробежку.

Его взгляд выражает неодобрение. Он упирает руки в бока.

– Поосторожнее с этим острым язычком, bhrèagha.

Я сонно улыбаюсь.

– А то что, вонзишь нож в грудную клетку Рафаэля? Упс. Слишком поздно.

Киллиан что-то бормочет, проводя рукой по волосам.

– Ты все еще в бреду после обезболивающих.

– Как ты меня постоянно называешь? Что это за гэльское слово?

Его лицо мрачнеет.

– Ведьма. Оно значит болтливая, надоедливая, приставучая ведьма.

– Понятно. Можно мне, пожалуйста, воды?

Он пристально смотрит на меня секунду. Затем качает головой, что-то бормочет себе под нос и шагает через гостиную к кухонному уголку. Возвращается со стаканом и опускается на колени рядом с диваном, просунув руку мне под голову, чтобы поддержать ее.

Раздраженная тем, что со мной обращаются как с ребенком, я ворчу: – Я сама справлюсь.

– О, конечно, давай, пробуй.

Киллиан убирает руку, и моя голова падает обратно на подушку. Я несколько раз пытаюсь приподнять ее, чтобы попить, но эта чертова штука весит пять тонн.

– Похоже, я не справлюсь сама, – смиренно признаю я.

– Да неужели.

– Но если ты оставишь стакан на кофейном столике, я попробую еще раз чуть позже.

Его выдох медленный и звучит убийственно.

– Этот твой Наз, должно быть, обладает терпением чертова святого.

Из-за какой-то причудливой комбинации болезни, травмы и лекарств, которые мне, возможно, ввели, имя Назира, произнесенное Киллианом, вызывает у меня слезы.

Наблюдая за выражением моего лица, Киллиан резко спрашивает: – В чем дело?

– Я так по нему скучаю. Боже, я чувствую себя на пороге смерти. Эта конспиративный дом такой милый. Ты спас мне жизнь?

Он закрывает глаза на мгновение, трясет головой и поджимает губы. Мне кажется, он пытается не рассмеяться. Затем встает и идет на кухню. Роется в шкафах, достает что-то из холодильника, возвращается с пластиковым контейнером в форме детской бутылочки, наполненным бледно-желтой жидкостью, мотком пластыря и чем-то в объемной зеленой упаковке. Когда Киллиан зубами разрывает упаковку, оказывается, что внутри – шприцы и катетер.

Я достаточно часто бывала в больнице и знаю, что это набор для внутривенной инфузии.

Я с интересом наблюдаю, как Киллиан отматывает тонкую трубку от контейнера с жидкостью и подготавливает катетер. Затем он снимает колпачок с иглы и берет меня за руку.

– Сначала нужно протереть.

Когда он замирает, глядя на меня с поднятыми бровями, я киваю.

– Спиртом. Чтобы бактерии с кожи не попали на иглу.

С обреченным видом человека, обладающего выдающимся интеллектом, но вынужденного иметь дело с законченным идиотом, он говорит: – Обширные исследования показали, что дезинфекция кожи перед инъекцией не дает ощутимых преимуществ.

Я хмурюсь.

– Это не имеет смысла.

Он невозмутимо отвечает: – Твоя вера в любовь или Бога тоже не имеет смысла, но вот мы здесь.

Киллиан с первого раза вводит иглу в вену на тыльной стороне моей ладони, не причинив ни малейшего дискомфорта. Затем он прикрепляет иглу пластырем к моей коже, снимает колпачок с короткой трубки, прикрепленной к катетеру, и вводит в нее один из шприцев.

– Физраствор, чтобы избавиться от пузырьков воздуха?

– Цианид, чтобы остановить твое сердце. Помолчи.

Он снимает защитный колпачок с трубки инфузионной системы и присоединяет ее к удлинителю катетера. Затем открывает зажим, и желтый раствор начинает поступать.

Когда я вздыхаю, Киллиан спрашивает: – Что еще?

– Ты должен был сначала помыть руки.

– Ради всего святого, женщина.

– Знаешь, для человека, который не верит в Бога, ты слишком часто его упоминаешь.

– Если ты не замолчишь, я заклею тебе рот скотчем.

– Я только говорю, что ты приложил столько усилий, чтобы похитить меня, спасти мне жизнь и все такое, но не помыл руки – и не продезинфицировал мою кожу – перед началом лечения. Я могу умереть от какой-нибудь случайной вторичной бактериальной инфекции.

Он свирепо смотрит на меня.

– Мне бы так повезло.

Когда я вздрагиваю и ахаю, он громко требует: – Что теперь?

– Такое чувство, будто ты впрыснул ледяную воду мне в вены! Ты не довел лекарство до комнатной температуры!

Киллиан наклоняется надо мной, упирается рукой в подушку под моей головой и говорит мне прямо в лицо: – Ты сама скоро станешь комнатной температуры, если. Не. Замолчишь.

Я поджимаю губы.

– Но могу я тебя поблагодарить? Я имею в виду, за то, что ты спас мне жизнь.

Он стонет, встает и уходит обратно на кухню.

– Я знаю, что ты делаешь это только потому, что еще не получил от Димитрия то, чего хочешь, но все же. Он бы ничего не заподозрил. Ты мог бы это сделать.

Повернувшись ко мне спиной, Киллиан снова начинает рыться в шкафах, бормоча себе под нос что-то о болтливых женщинах, дурацких инфекциях и о том, что ему нужно снова позвонить Назу и попросить его поторопиться и забрать меня, пока он не сошел с ума.

– Подожди, что ты только что сказал?

Киллиан останавливается и смотрит на меня через плечо.

Мое сердце бешено колотится, я изо всех сил пытаюсь сесть.

– Про Наза. Ты разговаривал с Назом?

– О, теперь у тебя нашлись силы поднять голову. Спорю, если я произнесу его имя три раза подряд, ты начнешь левитировать.

– Когда ты с ним говорил? Что он сказал? Он знает, что я в порядке? Как он себя чувствует – он волнуется? С ним все хорошо? О боже, Киллиан, пожалуйста, начинай говорить, пока мое сердце не разорвалось и я не упала замертво!

Он рассматривает меня с выражением легкого отвращения.

– Так вот что делает любовь? Превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения? Я лучше поберегу свое достоинство, спасибо. Вся эта любовная чепуха просто жалка.

– Киллиан! Пожалуйста!

Он прислоняется к столешнице и складывает руки на груди.

– Да. Я говорил с ним.

Не в силах больше удерживаться, я падаю обратно на подушку пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Дрожа и почти задыхаясь, я шепчу: – Расскажи мне, что он сказал. Расскажи все.

– Позвольте напомнить тебе, что не ты здесь главная?

Я смотрю на него умоляюще.

– Пожалуйста, просто скажи, в порядке ли он. Пожалуйста… как он звучал?

Киллиан кривится.

– Если честно, он звучал как чертов маньяк. Угрожал убить меня при каждом удобном случае.

Меня переполняют облегчение и чувство вины, такое же сильное, как и жар, который я испытывала раньше. Представляя, что сейчас чувствует Наз, я зажмуриваюсь и всхлипываю. Как же он, наверное, зол. Как он, наверное, в отчаянии.

Более мягким тоном Киллиан говорит: – Он в порядке, Эва.

– Он, должно быть, чертовски волнуется. Блядь.

После паузы Киллиан произносит: – Я впервые слышу, как ты ругаешься. Я похитил тебя, избивал, снова и снова угрожал твоей жизни, ударил ножом человека, который стоял в метре от тебя, а потом бросил его в воду, где он утонул, и только сейчас ты решаешь, что расстроена достаточно, чтобы выругаться. Когда думаешь, что Назир волнуется. Невероятно.

Я открываю глаза и смотрю на Киллиана.

– Он злится? На меня, я имею в виду.

– Ты совсем с ума сошла.

– Пожалуйста, скажи мне. Я должна знать.

Когда он наклоняет голову и прищуривается, я начинаю беспокоиться. А когда непринужденно спрашивает: – Мы что, ведем переговоры? – и на его губах появляется лукавая улыбка, я откровенно нервничаю.

– Я… не знаю. О чем мы будем договариваться?

– Ну, обычно в переговорах две стороны просят то, чего они хотят, а затем обсуждают условия. Отсюда и слово «переговоры».

– У меня нехорошее предчувствие.

Киллиан отталкивается от столешницы подходит ко мне, садится на край кофейного столика и упирается локтями в колени.

– Ты хочешь услышать, что сказал Назир, или нет?

– Хватит играть в игры. Ты знаешь, что хочу. Чего хочешь ты?

Он нарочито пристально смотрит на мой рот.

Я в испуге вжимаюсь в диван.

Он пожимает плечами с совершенно невозмутимым видом.

– Как хочешь. Мне все равно, – отвечает Киллиан, но не двигается и не перестает смотреть на мои губы.

Меня накрывает отчаяние.

– Я не в том состоянии, чтобы целоваться с кем бы то ни было прямо сейчас.

– Я не говорил, что это должно быть прямо сейчас.

Я натягиваю одеяло, закрывая нижнюю часть лица, и смотрю на него.

– Что, в первый раз тебе слишком понравилось? Боишься, что захочется еще? – произносит он.

Я смотрю в потолок, мысленно прошу Бога даровать мне терпения, а затем откидываю одеяло.

– Не льсти себе.

Киллиан складывает пальцы домиком под подбородком и смотрит на меня так, будто он мой психиатр – весь внимание и полон заботы.

– Но тебе ведь понравилось.

– Нет, определенно нет.

– Твои соски затвердели.

Жар приливает к моему лицу. Я открываю рот, снова закрываю его и отворачиваюсь, сгорая от стыда из-за такого поворота разговора.

– Я знаю это, потому что на тебе не было лифчика.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: – Потому что ты мне его не дал.

– Потому что я хотел посмотреть, затвердеют ли твои соски, когда я тебя поцелую.

Потрясенная, я смотрю на него.

– Ты… планировал это?

Его улыбка одновременно милая, самодовольная и снисходительная. Хриплым голосом он говорит: – У меня много чего запланировано, детка.

Гнев вспыхивает во мне, как рождественская елка. Я свирепо смотрю на него, желая, чтобы у меня были силы выцарапать ему глаза.

– Я не твоя детка. И если мои соски и затвердели – чего не было, – то только потому, что все то время, пока я целовала тебя, я думала о Назе.

– О, теперь она злится на меня, – издевательски произносит Киллиан. – Должно быть, задел за живое.

Когда я отворачиваю голову в сторону, плотно сжав губы, он посмеивается.

– То есть ты не хочешь слышать, что он сказал?

Я отказываюсь смотреть на него. Вместо этого я смотрю на стену, на тонкую трещинку в штукатурке, ведущую к потолку, и мечтаю, чтобы она обрушилась и разбила ему голову.

Его тон становится задумчивым.

– А ведь ему было что сказать.

Я снова смотрю на Киллиана, чувствуя, как отчаяние пульсирует в крови. Приходится прикусить губу, чтобы не спросить: «Что именно?»

Затем этот ублюдок начинает спокойно разглядывать свои ногти. Он ждет, так терпеливо, будто у него в запасе все время мира, потому что он знает – точно знает, – что я сломаюсь. Он понимает мою слабость, и как ею воспользоваться.

Я прокашливаюсь.

– А что если я…

Глаза Киллиана вспыхивают, и он переключает все свое внимание на меня. Это как стоять на темной сцене, когда в тебя бьет ослепительно белый луч прожектора, в полную силу.

– Что если ты что?

Я сглатываю.

– Гм. Как насчет… объятий?

Он морщится, как будто я только что предложила ему изваляться в собачьих экскрементах.

– Долгих объятий? – предлагаю я.

Медленно, удерживая мой взгляд, он качает головой.

– Услуга за услугу, Кларисса. Я даю тебе то, что ты хочешь, а ты даешь мне то, что хочу я. Или никакого договора.

– Это отсылка к «Молчанию ягнят». Слышать это от тебя, Ганнибал Лектер-младший, очень кстати.

– Так мы договорились?

– Я не могу пойти на такую сделку. Это все равно что измена.

Его брови взлетают вверх.

– Нет, это шантаж, а не измена. Тем более что, как ты утверждаешь, тебе не нравится меня целовать. И давай не будем забывать, что однажды ты уже это сделала.

– Только потому, что я думала, что это спасет человеку жизнь.

Я вижу, как в его голове зарождается новая идея. Его улыбка становится опасной, а во взгляде появляется жестокость.

– Киллиан, – горячо произношу я, – даже не думай угрожать жизни Наза, чтобы заставить меня поцеловать тебя. Не смей.

– Или что ты сделаешь?

– Я еще не знаю, но тебе это не понравится!

Он долго и молча смотрит на меня, задумчиво изучая мое лицо. Затем выдыхает, и вместе с этим выдохом из его глаз уходит весь свет.

– В жизни за все приходится платить, Эва. Мы оба это знаем. Чем больше приз, тем выше цена. Я уже знаю, что ты готова пожертвовать чем угодно, лишь бы Наз остался жив. И ты знаешь, что я из тех, для кого цель оправдывает любые средства. Мы оба готовы пойти на все… и это делает нас опасными. Отсутствие границ означает отсутствие правил, а без правил мы, по сути, животные.

Голос Киллиана понижается на октаву.

– И это животное хочет поцеловать тебя снова настолько сильно, что готово убить человека, которого я никогда не встречал и к которому не имею претензий. Так что, нравится тебе это или нет, я угрожаю его жизни.