Текст книги "Опасные желания (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

СЕМЬ

ЭВА

– Ты с ума сошел? Ты хоть представляешь, что Димитрий сделает, когда увидит, что ты с ней сотворил?

– Да. Он даст мне то, чего я хочу.

– Он перережет нам обоим глотки, вот что он сделает! Все эти синяки! И волосы! Mon dieu⁵, как ты мог?

– Волосы она остригла сама.

– И губу себе сама разбила? Сама била себя по лицу?

– Нет. Это сделал я.

– Зачем? Ты же говорил, что только напугаешь ее!

– Ее не запугать угрозами. Мне нужно было показать, что я не шучу, чтобы с ней было проще справиться.

– Как она и сказала!

– Да. Она умнее, чем я думал. – Короткая пауза. – И гораздо красивее.

Голоса звучат невнятно. Оба мужские, один высокий, на грани истерики, другой низкий и сдержанный. Они доносятся откуда-то издалека, заглушаемые гулом двигателей корабля. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Веки такие тяжелые, что я едва могу их приоткрыть.

Мое тело пылает. Я в огне. Я сгораю заживо.

Я не хочу сгорать заживо.

Истеричный голос произносит: – Что это был за звук?

– Не знаю. Оставайся здесь. И тебе уже хватит шампанского.

Шелест шагов по половицам. Скрип дверных петель, в лицо веет свежим воздухом, и шаги затихают.

Когда я чувствую чью-то руку на своем лбу, я с облегчением вздыхаю. Как же прохладно. Если бы мне было так же прохладно везде. Моя кожа охвачена пламенем. Меня крутят на вертеле над раскаленными углями, как молочного поросенка.

– Черт, – бормочет голос. Низкий, сдержанный. Тот, что принадлежит прохладной, успокаивающей руке.

Я беспокойно двигаю ногами под одеялом – постель, я лежу в постели – стараясь хоть как-то защититься от огня. Я пытаюсь заговорить, попросить воды, но язык не слушается, и я не могу вымолвить ни слова. С моих губ снова срывается лишь слабый стон.

Рука убирается. Снова раздаются шаги, они быстро приближаются и уходят направо от меня. Звук льющейся воды – это пытка. Снова шаги, затем матрас слева от меня прогибается под тяжестью. Большая рука скользит под мою голову и поддерживает ее. Что-то прижимают к моим губам.

– Открой рот.

Я повинуюсь чисто инстинктивно и вознаграждена тем, что восхитительно холодная жидкость стекает по моему пересохшему языку. Я пью и глотаю, пью и глотаю, пока не чувствую, что больше не могу, и отворачиваюсь.

Большая рука, поддерживающая мою голову, мягко укладывает ее обратно на подушку.

– Жарко, – шепчу я, слушая, каким слабым стал мой голос. И каким хриплым.

Мгновение ничего не происходит. А потом удушающая тяжесть, давившая на меня, исчезает. Холодный воздух обволакивает мою разгоряченную кожу. Я вздыхаю с облегчением. По телу пробегает дрожь, похожая на наслаждение.

– Боже, – бормочет голос.

Теперь он звучит не так уверенно.

Значит, мне это снится или мерещится. Не знаю, что именно, но ощущения очень реальные. Я бегу по густому лесу в сумерках, под ногами хрустят сухие листья, сердце бешено колотится, меня преследует ужас. Нет, меня преследует кто-то. Кто-то, кто хочет причинить мне боль. Он тянется ко мне когтистыми руками. Он почти схватил меня – почти…

Наз! Помоги мне! Где ты?

– Тшш. Тише, bhrèagha⁶. Все хорошо. У тебя жар.

Теперь голос звучит почти нежно. Рука возвращается, прохладная и успокаивающая, и легко касается моего лба.

Я хочу, чтобы эта прохлада была на всей моей коже. Мне нужна эта успокаивающая прохлада повсюду.

По руке пробегает едва заметная дрожь.

– Хватит извиваться, или я снова накрою тебя одеялом.

Мягкость в голосе сменяется напряжением. Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.

Я издаю невнятный умоляющий звук. Мне нужно выбраться из этого костра, который меня пожирает. Мне нужно спастись, иначе я умру.

Рука снова исчезает, но быстро возвращается, и на этот раз она принесла мне подарок.

Что-то холодное и влажное прижимается к моей разгоряченной шее. Полотенце? Мочалка? Мне все равно. Что бы это ни было, это просто рай.

Холодная ткань скользит вниз по моей левой руке. Жар испаряется вслед за ней. Я издаю тихие звуки, означающие «да, пожалуйста, еще», и снова вздрагиваю, когда ткань скользит по моим ребрам. Она повторяет изгиб моей талии, очерчивает выступающую тазовую кость, скользит по бедру.

Я лежу неподвижно, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Тупой, монотонный гул корабельных двигателей почти заглушает прерывистое дыхание рядом со мной.

Потом все погружается во тьму, и я засыпаю.

Когда я снова открываю глаза, освещение меняется. Наступают сумерки, и всё вокруг окрашивается в лиловые и серые тона. Какое-то время я лежу неподвижно, с тяжелыми веками и затекшими конечностями, просто дышу в сгущающемся мраке. Меня убаюкивает легкое покачивание корабля. В комнате тихо и спокойно. Мой разум вяло перебирает мысли, лениво перескакивая с одной на другую, не в силах зацепиться ни за одну из них.

По крайней мере, я больше не горю. Мне тепло, но не так, чтобы было некомфортно. Должно быть, я вспотела, потому что подушка под моей головой и простыни под моим обнаженным телом влажные.

Мое сердце замирает. Я обнажена.

Почему я обнажена?

Я сажусь так быстро, что комната начинает кружиться. Приходится закрыть глаза и несколько раз медленно вдохнуть, чтобы прийти в себя. Когда головокружение проходит, я смотрю на себя. Бедра, живот и грудь обнажены. У моих ног на полу валяется скомканная голубая мочалка.

Мой желудок скручивает. Я отчаянно роюсь в памяти в поисках подсказки о том, что произошло, но последнее, что я помню – это как Киллиан держит меня за плечи и требует снять мокрое платье.

В ужасе я закрываю рот рукой.

О боже.

Нет.

Я, пошатываясь, иду в ванную, включаю свет и вздрагиваю, увидев свое отражение в зеркале. Я похожа на смерть. Бледная, с пятнами, синяками и отеками, с темными кругами под глазами. Пульс учащенный, но слабый, голова кружится. Я узнаю признаки обезвоживания, подставляю голову под струю воды и пью, пока не напьюсь.

Затем я принимаю обжигающе горячий душ и трусь мочалкой до тех пор, пока кожа не начинает саднить.

Я не буду об этом думать. Что бы он ни сделал, я не буду об этом думать – пока у меня в руках не окажется оружие.

Когда я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце, Киллиан сидит в кресле у стола.

Я замираю, мой желудок сжимается в комок. Он ничего не делает, просто сидит и смотрит на меня непроницаемым взглядом. После долгой паузы у меня наконец получается произнести: – Ты говорил, что изнасилование ниже твоего достоинства.

– Говорил.

– И тем не менее…

Киллиан выгибает темную бровь.

– И тем не менее что?

Хотя у меня едва хватает сил стоять, мой голос дрожит от ярости.

– Не заставляй меня произносить это вслух.

Он склоняет голову, позволяя взгляду скользнуть вверх и вниз по моей фигуре, бесстыдно интимно, а затем встречается со мной глазами.

– Если бы я взял тебя, – тихо говорит он, – ты бы это поняла.

Мои щеки горят. Ноги дрожат, поэтому я подхожу к кровати и сажусь на край, пытаясь выровнять дыхание, пока Киллиан смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами.

– Кто такой Наз?

Я резко поворачиваю голову и в шоке смотрю на него.

– Что?

– Наз. Кто он такой?

Несмотря на то, что я выпила много воды, во рту пересохло. Я сглатываю, мои ладони становятся влажными, и я отвожу взгляд.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Киллиан медленно постукивает длинными пальцами по подлокотнику кресла.

– Правда? Как интересно. Потому что ты выкрикивала его имя. Несколько раз.

Я борюсь с сильным желанием перекреститься.

– Я не знаю никого по имени Наз.

Постукивание прекращается.

– Посмотри на меня.

Когда я перевожу на него взгляд, он наклоняется вперед, ставит локти на колени и пронзает меня холодными глазами.

– Если ты еще раз мне солжешь, я тебя накажу. И на этот раз я не буду сдерживаться.

Пораженная, я выдавливаю из себя надломленный смешок.

– Сдерживаться?

– Да, – говорит Киллиан, удерживая мой взгляд. – Выбор за тобой. А теперь рассказывай.

Я хочу быть смелой. Боже, как же мне хочется быть такой дерзкой и устрашающей, чтобы он отступил и оставил меня в покое, но на глаза наворачиваются слезы, и я так чертовски устала, измотана и, честно говоря, подавлена, что у меня совсем не осталось смелости.

Поэтому я говорю ему правду. Я даже не пытаюсь скрыть эмоции в голосе.

– Наз… – Я делаю судорожный вдох. – Самый добрый и самый благородный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала.

– Благородный.

Киллиан повторяет это слово, презрительно поджав губы, как будто оно у него вызывает отвращение. Эта усмешка придает мне сил. Я выпрямляюсь и вздергиваю подбородок. Этот подонок не смеет говорить гадости о Назире в моем присутствии, чего бы мне это ни стоило.

– Да, благородный, – с жаром говорю я. – Тебе, вероятно, незнакомо это слово, но по сути оно означает полную противоположность тому, что ты собой представляешь.

Он с легким неодобрением смотрит на меня, словно я глупая девчонка с дурацкими идеями в голове.

– Благородство – это не что иное, как нарциссизм, нарядившийся для выхода в свет. Так говорят о людях, которым слишком важно, что о них думают другие.

За этим заявлением стоит усталость от всей его жизни. Его слова окрашены океаном тьмы и страданий, но я отказываюсь проявлять к этому интерес.

– Довольно красноречиво для хладнокровного ублюдка, избивающего женщин. Даже если это неправда.

– Оскорблять меня не в твоих интересах, Эвелина.

От того собственнического тона, с которым Киллиан произносит мое имя, по спине бегут мурашки, но я сижу и притворяюсь, что мне все равно, отчаянно ожидая момента, когда он уйдет и я снова смогу остаться одна.

Лучше покончить с этим как можно скорее.

– Наз, – сухо говорю я, возвращаясь к теме. – Ты хочешь знать, кто он такой? Он вернул мне веру в человечество. Он дал мне то, ради чего стоит жить. И то, за что стоит умереть, – самое ценное, что один человек может дать другому.

Взгляд Киллиана становится пронзительным.

– И что же он дал такого ценного, за что ты готова умереть?

Я отвечаю просто, без малейших колебаний.

– Любовь.

Он смотрит на меня в зловещем молчании, его глаза блестят в полумраке, все линии его крупного тела напряжены.

– А я-то думал, что ты умная.

– Мне плевать, что монстр думает о моем интеллекте.

Киллиан смеется, как будто я его сильно позабавила.

– Ты даже не видела, какой я на самом деле монстр. А если бы видела, вся твоя гордость и упрямство остались бы в прошлом. Вместо того чтобы задирать нос, ты бы скулила, как собака.

На это, похоже, нет подходящего ответа, так что я молчу. Все, что я скажу, может быть воспринято как приглашение.

– Значит, ты изменяла своему мужу?

Мужу. Это меня удивляет. Он думает, что мы с Димитрием женаты. Я открываю рот, чтобы ответить, но снова закрываю его, не зная, станет ли мое положение более или менее шатким, если я скажу ему правду.

С бесконечной нежностью Киллиан шепчет: – Эва. Не заставляй меня это делать. Ты знаешь, что я могу.

Я отворачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя слишком уязвимой. Ранимой и слабой, как ребенок.

– Может ли раб изменить своему хозяину? Может ли собака изменить тому, кто держит ее на поводке?

Проходит мгновение. Затем я резко втягиваю воздух и отшатываюсь, потому что Киллиан пересекает комнату. Он толкает меня на матрас, садится сверху и хватает за запястья. Он прижимает их к моей голове и наклоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются.

– Я задал тебе простой вопрос. Я ожидаю простого ответа.

Я дышу так тяжело, что у меня почти начинается гипервентиляция. Его хватка слишком сильна, чтобы я могла вырваться, и я знаю, что если побегу, он все равно меня поймает. Я слишком слаба от истощения, голода и лихорадки, чтобы делать что-то еще, кроме как лежать здесь.

А затем я замечаю, что узел, который я завязала на полотенце спереди, развязался.

Я лежу под ним абсолютно голая.

Когда я в отчаянии кричу, Киллиан говорит: – Я уже видел все, что только можно было увидеть. Как, по-твоему, ты избавилась от мокрой одежды после своего бессмысленного заплыва?

– Слезь с меня!

– Если я останусь без ответа, тебе не поздоровится.

Все мое тело дрожит от гнева. Он большой, крепкий и полностью контролирует ситуацию, и я презираю его так сильно, что это почти физически ощущается. У меня в животе словно котел с кипящей лавой.

Сквозь стиснутые зубы я говорю: – Мы с Димитрием не женаты. И никогда не были. И отвечая на твой предыдущий вопрос – нет. Я не люблю его. Я ненавижу его всем сердцем.

Киллиан отвечает быстро и резко.

– И все же вы вместе уже много лет. Если ты так его ненавидишь, то почему не ушла?

Мой смех звучит полуистерично даже для моих собственных ушей.

– Ты с ним никогда не встречался, верно?

Киллиан стискивает зубы. Он ничего не говорит. Просто смотрит на меня, выжидая, и его темные волосы закрывают наши лица, словно занавес, скрывающий мир от наших глаз.

– Я так и думала. Если бы встречался, ты бы знал, что от Димитрия никто не уходит. Я пыталась, и много раз терпела неудачу. Единственный способ спастись от него – это смерть.

– Ты взошла на этот корабль по собственной воле, чтобы вернуться к нему.

– Да. Чтобы спасти жизнь другого человека. Вряд ли такой человек, как ты, когда-нибудь смог бы это понять.

Дыхание Киллиана неровное. Его руки на моих запястьях – словно железные тиски. Мы не моргая смотрим друг на друга в напряженном молчании, пока на стене тикают часы, и я готовлюсь к тому моменту, когда эти руки переберутся с моих запястий на шею.

Но затем, быстро, как щелчок пальцами, он отпускает меня и поднимается с кровати.

В ту же секунду, как он встает, я сажусь и прикрываюсь. Руки у меня так трясутся, что я едва могу завязать полотенце на груди. Он ходит по комнате, меряя ее шагами, беспокойный, как тигр в клетке.

Впервые вижу, как его железная выдержка дала трещину.

– Вы не женаты.

– Нет.

– Ты его ненавидишь.

– Да.

– И единственная причина, по которой ты возвращаешься к нему, – это чтобы спасти этого человека, Наза.

– Да.

Киллиан разворачивается и шагает в другую сторону, бормоча что-то на гэльском себе под нос. Внезапно он останавливается и бросает на меня смертоносный, испепеляющий взгляд.

– Если я узнаю, что ты лжешь…

– Да, – говорю я, уставшая от всего этого. – Ты меня изобьешь.

Его улыбка едва заметна, но в ней сквозит жестокость.

– Нет. Раз уж тебе так нравится плавать, я выброшу тебя за борт.

Можно было бы подумать, что треск в голове – это скорее рев, хаос звуков, нарастающий до оглушительного крещендо, но на самом деле это едва различимый щелчок, как будто под ногой хрустнула веточка.

Я встречаю его испепеляющий взгляд своим, абсолютно спокойным.

– Ты этого не сделаешь.

Киллиан хмурится, его окутывает гнев, но я не собираюсь отступать.

– Для чего бы я тебе ни понадобилась, ты этого еще не получил. И, кстати, если ты не заметил, я могу выдержать все, что ты со мной сделаешь. Это не бравада, это факт. Димитрий куда более изобретательнее и беспощаднее, чем ты. Я семь лет терпела его особую жестокость, так что уж извини, если твои угрозы меня не впечатляют. Поэтому прекрати это. Бей меня или не бей – в любом случае это не имеет значения. С меня хватит игр в кошки-мышки.

Я встаю, одним лишь усилием воли сдерживая приступ головокружения.

– О, и кстати об интеллекте. Будь у тебя хоть половина мозга, ты бы сказал мне, чего хочешь от Димитрия, и позволил бы мне помочь тебе это получить. Потому что я – единственная слабость, которая есть у этого человека.

Какое-то время Киллиан просто смотрит на меня, раздувая ноздри и поджимая губы, словно размышляя, что убьет меня быстрее: если он меня задушит или подожжет.

Я уже не обращаю на это внимания.

– Вот что будет дальше. Я не скажу тебе ни слова, пока ты не вернешься с едой, чистой одеждой и антибиотиками. Что бы ни вызвало у меня эту лихорадку, оно еще не отступило, и мне нужны лекарства, питание и отдых. А ты тем временем подумай, как нам быть. Если я снова прыгну за борт, считай, что это мой ответ.

Он все так же смотрит на меня, словно представляя, как я болтаюсь на ветке дерева с петлей на шее.

Прекрасно. Пусть злится. Я прыгала с мостов и повыше, и выживала.

Я устало машу рукой в сторону двери.

– На этом все. Уходи.

Затем я иду обратно в ванную, запираю за собой дверь, сворачиваюсь калачиком в ванне и тут же засыпаю.

ВОСЕМЬ

ЭВА

Некоторое время спустя меня будит громоподобный стук.

– Выходи, – приказывает Киллиан через дверь, закончив колотить по ней кулаком.

Голос у него спокойный. Это может означать либо то, что он принес то, о чем я просила, и мы собираемся поговорить, либо то, что он стоит там с мачете и скоро моя голова будет отделена от тела.

– Дай мне минуту.

Я поднимаю голову, морщась от боли в шее и ломоты в теле. Медленно вылезаю из ванны, потягиваюсь, вытягивая руки к потолку, и слышу, как хрустят позвонки. Все мои мышцы протестуют. Я не смотрю на себя в зеркало – я не такая уж мазохистка, – но несколько мгновений мысленно собираюсь с силами и проверяю, плотно ли завязано полотенце на груди. Я понятия не имею, куда делись желтое и белое платья, которые были на мне, когда я поднималась на борт, но это единственное, что у меня есть, так что сойдет и оно.

Я открываю дверь и обнаруживаю Киллиана, стоящего прямо за ней. Я вздрагиваю от неожиданности, что он так близко, и отступаю на шаг.

– Привет.

Его приятное выражение лица и радушный тон тут же вызывают у меня подозрения.

– Привет.

Он тратит секунду на то, чтобы осмотреть меня. Могу только представить, как жутко я сейчас выгляжу, но он никак не реагирует, разве что слегка прищуривается.

– Ты спала на полу?

– В ванне.

– В ванне, – медленно повторят Киллиан.

Я пожимаю плечом.

– Мне показалось это правильным решением. Ты собираешься выбросить меня за борт?

Едва заметная улыбка приподнимает уголки его губ, но тут же исчезает.

– У тебя нет таланта к светским беседам. Это необычно для женщины.

От его слов у меня в груди все сжимается от внезапной острой тоски по Назу. Он говорил мне то же самое несколько раз, с любовью подшучивая над тем, что я совершенно не умею поддерживать светскую беседу и резко меняю тему разговора. Эти два случайных аспекта моей личности он находил очаровательными.

Наз. Боже, как же я скучаю по тебе.

Я опускаю взгляд на свои ноги и облизываю губы.

– В моей жизни не было ситуаций, когда нужно было поддерживать светскую беседу. Или когда это поощрялось.

После напряженной паузы Киллиан говорит: – В моей тоже.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня с новым выражением лица – пронзительным, сосредоточенным, его карие глаза почти светятся от напряжения. Это действует мне на нервы.

– Что тебе нужно от Димитрия, ради чего ты меня похитил?

Теперь он по-настоящему улыбается, и его улыбка озаряет все лицо, обнажая ямочку на щеке и ровные белые зубы. В каком бы аду он ни побывал, у них явно были хорошие стоматологи.

Но эта ямочка чертовски отвлекает. На таком безжалостном лице, со всеми его резкими чертами и прямыми линиями, она придает ему мягкость, которая кажется совершенно неуместной, но именно поэтому притягивает.

– На кровати для тебя есть чистая одежда. Поднимайся на главную палубу, когда оденешься, и мы поеди́м.

– Значит, ты не выбросишь меня за борт. Рада это слышать.

– Пока нет.

Когда я хмурюсь, ямочка на его щеке вспыхивает, словно подмигивая мне. Меня это так раздражает, что следующие слова звучат с изрядной долей язвительности.

– А как же антибиотики? – сухо спрашиваю я.

– Ты думала, на борту есть аптека?

– Я думала, может быть, здесь есть маленькая аптечка, или, может, у кого-то из экипажа… неважно.

Выражение лица Киллиана становится хитрым, и это вызывает у меня еще больше подозрений, чем когда оно было спокойным. Ой, кого я обманываю? Любое его выражение лица вызывает у меня подозрения. Мутный ублюдок!

Затем он достает из заднего кармана джинсов маленькую белую бутылочку и поднимает ее. Он встряхивает ее, и содержимое гремит. На этикетке есть желтая пометка, которая говорит о том, что это не аспирин.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, он смотрит на меня самодовольно, как человек, которому нравится удивлять.

– Ого. Если бы ты был еще больше доволен собой, нам пришлось бы позвать священника, чтобы ты и твое эго поженились. Откуда это у тебя?

– От капитана.

– О. Надо будет его поблагодарить.

– Хорошая мысль, но ты не сможешь.

Я настороженно смотрю на него.

– Почему?

– Я свернул ему шею.

Я цепенею от ужаса и смотрю на Киллиана широко раскрытыми глазами. Он вежливо улыбается, отворачивается и бросает через плечо: – Увидимся на палубе.

На кровати меня ждет еще одно повседневное платье, на этот раз прекрасного нежно-розового цвета с узором из белых пальмовых листьев. У него рукава-крылышки и глубокий вырез, и оно сидит так же идеально, как и желтое. К нему прилагается легкий жакет из белого льна с необработанным краем, который доходит мне как раз до бедра и выглядит модно и мило. Трусики из простого белого хлопка. Бюстгальтера нет. Кожаные мокасины коричневого цвета на размер больше.

Неужели кто-то погиб из-за этого наряда?

Я содрогаюсь при мысли о том, сколько женщин могло быть в экипаже до того, как «Серебряная Тень» отплыла из Нью-Йорка. Если Киллиан убил капитана из-за пары таблеток, этот человек способен абсолютно на все.

Или капитан встретил свою смерть еще до сегодняшнего дня? А может, Киллиан просто лгал? Я не знаю, но точно знаю, что мне нужно быть с ним предельно осторожной. Этот человек слишком непредсказуем.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, чувствуя тяжесть во всем теле. Подозреваю, что я подхватила какую-то инфекцию, возможно, заразилась чем-то еще в больнице и усугубила это своим купанием в океане. Меня ломает, знобит, а головная боль пульсирует в такт каждому удару сердца.

Дойдя до верхней площадки лестницы, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Я никого не вижу, но откуда-то неподалеку, за закрытой дверью или, возможно, через открытый иллюминатор, доносится приглушенный разговор. Я улавливаю лишь обрывки фраз, отдельные слова, но, похоже, у кого-то возникли проблемы с деньгами. Что-то связанное с тем, что его счета опустошены, а деньги таинственным образом переведены на неизвестные счета.

По французскому акценту я понимаю, что один из говорящих – Рафаэль.

– Табби, – шепчу я, чувствуя, как кровь стынет в жилах от волнения.

Это должна быть она. Она проделала то же самое с Димитрием. Взломала его банковские счета и обнулила их, используя все магические знания, которыми обладает ее гениальный мозг.

Меня словно бьет молнией: они знают, где я.

Если Табби разобралась с деньгами Рафаэля, значит, она знает, что я на этом корабле. Наз знает, что я на этом корабле.

И он придет за мной.

Мысли разлетаются во все стороны, как картечь из дробовика. Сердцебиение учащается до такой степени, что у меня перехватывает дыхание. Эмоции захлестывают. Надежда, эйфория, ужас и отчаяние борются за господство, и я застываю в смятении, не зная, куда податься.

Может быть, я ошибаюсь. Может быть, это просто предчувствие, вызванное какой-то болезнью. Может быть, я делаю поспешные выводы и это просто совпадение… но, черт возьми, мне кажется, что я права.

Один мигающий предупреждающий сигнал подчеркивает весь этот хаос – то, что в полубессознательном состоянии ускользнуло от моего внимания. Если я не вернусь к Димитрию, если Наз спасет меня с этого корабля до того, как Киллиан и Димитрий договорятся о том, чего хочет Киллиан, это будет катастрофа.

Независимо от причины, даже если я буду мертва, если я не вернусь к Димитрию, он убьет Наза.

Может быть, не на этой неделе. Может быть, не на следующей и даже не в следующем месяце. Но рано или поздно он найдет способ избавиться от него, обрушить кару на голову Наза и покончить с ним самым жестоким из возможных способов.

Что бы ни случилось, Димитрий всегда держит слово. Именно поэтому я знала, что он сохранит жизнь моей матери, если я выполню его извращенные требования. Именно поэтому он заслужил такое уважение всех своих подчиненных. Даже его враги знают, что Димитрий Иванов – каким бы злобным психопатом он ни был – делает все, что обещает.

Всегда.

Я не могу допустить, чтобы Наз меня нашел, иначе он покойник.

Дверь в коридоре за медиазалом открывается, и я поворачиваюсь в ту сторону, откуда выходят Рафаэль и Киллиан. Взгляд Киллиана становится пронзительным, как только он замечает меня, словно он может читать мои мысли. Я отворачиваюсь, отчаянно пытаясь взять себя в руки и придумать план.

– А, вот и вы! Как прекрасно вы выглядите в этом платье, мисс.

Рафаэль кажется удивительно радостным, видя меня. Он, вероятно, думал, что Киллиан расчленил меня и выбросил по кускам в океан.

– Здравствуйте, Рафаэль.

Заламывая руки, он приближается ко мне с едва сдерживаемой истерикой на лице.

– Как вы себя чувствуете? Жар еще есть?

Я бросаю на Киллиана взгляд, но тут же отворачиваюсь, встретившись с ним глазами. Мне всегда было трудно смотреть ему в глаза, но сейчас в них появилось что-то новое, помимо расчетливости и жесткости. Что-то еще более странное, чем облегчение Рафаэля от того, что я все еще жива.

Что бы это ни было, оно вызывает глубокое беспокойство. Даже большее, чем эта нелепая ямочка на его щеке.

– Я в порядке, Рафаэль. Спасибо.

Он останавливается передо мной, хмурит брови, глядя на меня, а затем берет меня за руки.

– С волосами все в порядке, дорогая, – говорит он, нежно сжимая мои руки.

– О. В таком случае я не просто в порядке, я прекрасна. Я великолепна. Я просто блистательна.

От моего сухого, как кость, тона его лицо вытягивается. Он тихо вздыхает.

– Да, я вас понимаю, – грустно говорит Рафаэль. – И я хочу, чтобы вы знали, что мне очень, очень жаль, что все так вышло…

Рука Киллиана так быстро сжимается на горле Рафаэля, что я едва успеваю это заметить. Все происходит как в тумане, а потом Рафаэль хватается за шею и начинает издавать жуткие сдавленные звуки, пока Киллиан ломает ему трахею.

Инстинктивно я бросаюсь в бой.

– Стой! Киллиан, прекрати! – Я изо всех сил толкаю его в грудь, но он лишь резко оборачивается и смотрит на меня, в то время как Рафаэль бьется в конвульсиях и задыхается, его лицо краснеет, а колени подгибаются.

– Отойди.

Киллиан даже не выглядит напряженным. Его голос ровный, выражение лица спокойное, но взгляд, которым он смотрит на меня, обжигает.

Лицо Рафаэля багровеет. Он падает на колени, но Киллиан не отпускает его. Слюна стекает с его губ, которые беззвучно шевелятся, пока он хватает ртом воздух, вцепившись обеими руками в руку Киллиана.

Кажется, я вот-вот увижу, как он умрет, прямо здесь, у меня на глазах.

Сердце бешено колотится. Я подхожу ближе и смотрю Киллиану в глаза.

– Отпусти его немедленно!

В его глазах вспыхивает что-то дикое. Что-то необузданное, звериное, как будто он уже не человек. Это пугает, в основном потому, что я уже видела такое раньше.

К сожалению, когда вы имеете дело с животным, приходится взывать к его животным инстинктам.

Я кладу раскрытую ладонь на грудь Киллиана и понижаю голос.

– Пожалуйста. Если ты его отпустишь, я…

Киллиан так резко отпускает Рафаэля, что я ахаю. Он падает на пол, его скручивает приступ кашля, он сворачивается в клубок и хватается за шею.

А затем я больше не обращаю внимания на Рафаэля, потому что Киллиан хватает меня за плечи, грубо прижимает к себе и наклоняется так, что его лицо оказывается совсем рядом с моим.

– Что ты сделаешь?

Его голос снова звучит как скрежет наждачной бумаги. Он смотрит на меня не мигая, его челюсть тверда, как гранит.

Осторожно, Эва. Осторожно.

– Буду вести себя хорошо, – произношу я. – Обещаю, что буду вести себя хорошо.

Когда его взгляд опускается на мои губы, я перестаю дышать. Напряжение нарастает, пока не становится невыносимым, но затем Киллиан снова поднимает на меня свой обжигающий взгляд.

Его пальцы впиваются в мою кожу, он наклоняется и шепчет мне на ухо.

– Тебе придется сделать нечто большее, чем просто «вести себя хорошо».

Я слышу намек в его голосе, и все внутри меня восстает против этого. Мне нужно немного прийти в себя, чтобы не накричать на него.

– Я просто еще раз напоминаю тебе, что ты говорил, будто изнасилование – это ниже твоего достоинства.

Его теплое и нежное дыхание касается моей шеи, когда он отвечает: – Это не изнасилование, если ты сама предлагаешь.

– Я не предлагаю!

Я пытаюсь отстраниться, но он впивается в меня слишком крепко. Так крепко, что моя грудь прижимается к его груди, а жар его тела обжигает меня даже через одежду.

Рафаэль хрипит, лежа на полу.

– Прекрати, варвар! Оставь ее в покое!

Киллиан и я застыли в безмолвном объятии, в этой тихой борьбе притяжения и отталкивания: моя голова повернута вбок, его щека прижата к моей шее, щетина грубо царапает кожу. Мои ладони распластаны на твердых, как железо, грудных мышцах. От него пахнет мылом, дымом и кожей, с легким оттенком мускусного мужского запаха.

Он нарочито громко говорит мне на ухо: – Если ты еще раз ослушаешься меня, или каким-то образом попытаешься помешать моим приказам или решениям, или выкинешь еще какую-нибудь глупость вроде прыжка за борт, я воткну нож в грудь Рафаэля. На самом деле, если ты сделаешь хоть что-то, что мне не понравится, я воткну нож в грудь Рафаэля.

Киллиан слегка отстраняется, чтобы мы оказались лицом к лицу, и я вижу, насколько он серьезен. Это не просто угроза, чтобы проверить, послушаюсь ли я. Он говорит серьезно.

Затем он улыбается.

– Раз уж тебе так нравится играть в героя.

Эта ямочка снова мелькает, насмехаясь надо мной, словно выставленный средний палец прямо на его лице.

На этот раз, когда я пытаюсь вырваться, Киллиан позволяет это. Он со скучающим видом отпускает меня и бросает недовольный взгляд на Рафаэля, который все еще жалобно хрипит, лежа на полу.

– Вставай.

Я помогаю Рафаэлю подняться. Это непросто, потому что он еле держится на ногах, как новорожденный жираф, спотыкается и цепляется за меня. Кажется, он вот-вот расплачется.

– С вами все в порядке, Рафаэль, – твердо говорю я, пытаясь поддержать его. – Раз вы все еще можете дышать, значит, трахея не повреждена. Останутся синяки, но вы будете в порядке. Понимаете?

Он смотрит на меня большими голубыми глазами, полными слез.

– Я не знаю, что хуже, – хрипло шепчет он, шмыгая носом. – Моя бедная поврежденная трахея или тот факт, что вы по собственному опыту знаете: если я все еще могу дышать, значит, трахея не повреждена.

Я мрачно усмехаюсь.

– Я ходячая энциклопедия, когда дело касается всевозможных травм человеческого тела. Вот, обопритесь на меня. Давайте я помогу вам дойти до стула. – Затем по-французски я говорю ему, чтобы он не волновался, потому что я не позволю Киллиану больше его пальцем тронуть.