Текст книги "Опасные желания (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Он так потрясен тем, что я говорю на его языке, что едва не падает на пол.

Все так же по-французски я произношу: – Я говорю на русском, английском, французском и немецком. Немного понимаю корейский, но недостаточно, чтобы вести беседу. Только чтобы знать, когда проходят переговоры о поставке оружия.

– Поздравляю с твоими лингвистическими талантами, – громко говорит Киллиан, – но ты здесь не единственная, кто говорит по-французски.

Рафаэль едва слышно шепчет: – Schwanz.

Это немецкое слово, означающее «член». И оно произнесено с такой свирепой ненавистью, что подает мне идею.

Как можно тише и быстрее я спрашиваю Рафаэля по-немецки, не может ли он достать мне телефон.

Но прежде чем я успеваю проверить его преданность или степень страха перед Киллианом, меня хватают за шиворот и оттаскивают в сторону, а Рафаэль, тяжело дыша, падает в кресло, к которому я его подвела.

– Что ты ему сказала?

Одной рукой Киллиан обхватывает меня за шею. Другой сжимает мое горло. Он нависает надо мной, возвышаясь на два с лишним метра, и смотрит на меня убийственным взглядом.

Я плохо умею врать. Мои эмоции всегда отражаются на лице, а голос выдает правду, повышая тон и дрожа от чувства вины. А учитывая, что я верю в угрозу Киллиана всадить нож в грудь Рафаэля, выбор у меня невелик. Поэтому я просто говорю ему правду.

– Я спросила, не может ли он достать мне телефон.

Киллиан, похоже, удивлен моей откровенностью. Он на мгновение замирает, словно не зная, как поступить.

– Чтобы ты могла позвонить этому своему Назу?

– Нет. Чтобы я могла позвонить Димитрию.

Мой ответ его злит. Он притягивает меня к себе, его рука все крепче сжимает мое горло. Я не сопротивляюсь, потому что думаю, что это только усугубит ситуацию, но мне приходится взять себя в руки и схватить его за запястья. Они толстые, как древесные ветви, мускулистые и твердые, как железо.

– Ты говорила, что ненавидишь Димитрия.

Мой голос срывается от давления на гортань.

– Да. Но если я не вернусь к нему в ближайшее время, он убьет Наза. Я должна дать ему понять, что в том, что я не вернусь, нет вины Назира.

На лице Киллиана читается крайнее изумление. Он смотрит на меня, изучая выражение моего лица, его взгляд мечется по нему. Его хватка ослабевает, но он не отпускает меня. Напротив, притягивает меня к себе, так что мы едва не касаемся друг друга. Наконец в его глазах появляется понимание.

– Ты сделаешь все, чтобы защитить его, не так ли?

– Да.

– Даже рискнешь навлечь на себя мой гнев и вернешься к человеку, которого, по твоим словам, ненавидишь.

– Я сделаю все, даже пожертвую своей жизнью.

– Это патология.

– Это любовь.

Киллиан совершенно забыл о существовании Рафаэля. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови и не моргая. Приглушенным, непривычным голосом он говорит: – Ты все время повторяешь это слово. Любовь. Как будто это что-то настоящее.

Мне становится легче дышать, потому что его хватка на горле ослабла до такой степени, что он просто держит руки на моей шее спереди и сзади. Теперь его прикосновение нежное, мягкое, как ласки возлюбленного.

– Это единственное, что имеет значение, – с жаром отвечаю я, глядя ему в глаза. – Это единственное настоящее, что вообще существует.

По его рукам пробегает легкая дрожь, словно электрический разряд. В глубине его карих глаз мерцает что-то, древний, неумолимый пафос, рвущийся наружу.

– Покажи мне.

Я моргаю.

– Эм. Что?

Его взгляд опускается на мои губы. Выражение лица меняется. Оно как-то смягчается, но в то же время наполняется чувством, которое не совсем похоже на желание. Это больше похоже на…

Острую тоску.

– Я сказал, покажи мне. Я хочу, чтобы ты поцеловала меня так, как целовала бы его.

У меня сбивается сердцебиение. Внезапно я не могу вздохнуть.

– Или Рафаэль пострадает, – добавляет Киллиан, все так же пристально глядя на мои губы.

У меня сводит живот. Под мышками становится влажно. Пульс учащается, как у ракеты, и у меня начинают дрожать колени. Я не могу этого сделать. Ни за что на свете я не стану целовать этого человека. Этого грубияна. Я лучше поцелую акулу. Но Рафаэль – он причинит Рафаэлю боль. Я не могу этого допустить, я должна…

– Решай, – командует хриплы шепотом Киллиан.

Боже, если ты меня слышишь, я знаю, что проклята, но сейчас мне бы очень не помешало чудо. Пожалуйста, убей Киллиана. Идеально было бы устроить ему обширный инсульт.

Киллиан уже громче повторяет: – Решай. – И бросает мрачный взгляд на Рафаэля.

Я приподнимаюсь на цыпочки и быстро целую Киллиана в губы.

Когда я отстраняюсь, он смотрит на меня. Затем пожимает плечами, убирает руки с моей шеи, подходит к Рафаэлю, хватает его за горло и поднимает другую руку над головой, сжав кулак. Рафаэль вскрикивает и съеживается.

– Нет!

Мое вмешательство его не смущает. Он просто смотрит на меня с невозмутимым видом. Затем достает из заднего кармана складной нож, открывает его привычным движением руки, и Рафаэль издает еще один крик ужаса, на этот раз еще более пронзительный.

Я вскидываю руки.

– Стой!

Взгляд Киллиана невыразительный, почти скучающий.

– Это не переговоры.

Этот человек действует мне на нервы. Я расправляю плечи, делаю несколько шагов навстречу, беру его небритое лицо в ладони и целую.

Целую по-настоящему, с языком, вкладывая в поцелуй всю душу, прижимаюсь к нему всем телом, заставляя себя вспомнить все поцелуи, которыми мы с Назом когда-либо обменивались. Я представляю, как его сильные руки обхватывают меня за спину и прижимают к груди, как его сердце бьется у меня под грудью, как его горячий рот и удивительно мягкие губы касаются моих, как из его горла вырывается низкий страстный стон.

Я полностью отдаюсь этому чувству, в глубине души понимая, что это только ради Рафаэля и что это ужасная, ужасная ошибка.

Потому что Киллиан отвечает на мой поцелуй с отчаянием человека, пытающегося спастись от гибели в водной пучине.

В его поцелуях и объятиях – неизведанная страсть, какая-то ненасытная тьма, которой нет конца. В его поцелуе – черный, бездонный голод, который может поглотить все на своем пути или сжечь дотла, как неконтролируемый лесной пожар.

Он целует меня так жадно, что я выгибаюсь в пояснице, цепляюсь за его плечи и прерывисто дышу через нос, пока он яростно терзает мой рот.

Наконец, спустя, кажется, целую вечность, он отрывается от моих губ, прерывисто дыша, его грудь тяжело вздымается. Мы стоим, застыв, не в силах пошевелиться, молча глядя друг другу в глаза.

Киллиан медленно моргает, его веки опускаются и поднимаются, зрачки расширены, как будто он под кайфом. Дрожащим голосом он выдыхает: – Спасибо.

Затем он отталкивает меня в сторону, поднимает с пола нож, подходит к Рафаэлю, сидящему в кресле, и вонзает лезвие ему в грудь.

ДЕВЯТЬ

НАЗ

Галифакс, Новая Шотландия. Порт на берегу Атлантического океана на востоке Канады, известный своей морской историей, очаровательным променадом на набережной, знаменитыми маяками и Цитаделью – фортом в форме звезды, построенным в 1749 году для защиты от различных врагов, приближавшихся с моря.

А еще там так холодно, что можно отморозить свои гребаные яйца.

Особенно в воде.

В октябре.

Ночью.

– Вот как мы поступим, Кэтрин, – говорю я хорошо одетой женщине средних лет, которую Коннор поставил на колени в ледяной черной воде на пустынном участке каменистого пляжа к югу от города, заткнув ей рот кляпом и надев наручники. – Я задам тебе вопрос, а ты ответишь. Если мне не понравится твой ответ или я решу, что ты лжешь, мой коллега окунет твою голову в воду и даст тебе время подумать. Затем начнем сначала.

Она пристально смотрит на меня.

– Должен тебя предупредить, что у него довольно паршивое чувство времени. Тридцать секунд и девяносто секунд… для него это одно и то же. – Я делаю обеспокоенное лицо. – Как долго ты можешь задерживать дыхание?

Я вижу, что в ее глазах пылает ненависть, а не страх.

Интересно.

У Коннора недовольное выражение лица, и я знаю почему: я назвал его «коллегой», а не «старшим по званию» или просто «боссом». Ему не нравятся подобные нарушения протокола. В армии существует четкая иерархия, которую с удовольствием вбивают в головы новобранцев, и хотя мы оба ушли из армии много лет назад, от некоторых вещей просто так не избавишься.

– О, подожди секунду. – Я достаю из кармана мобильный и делаю несколько снимков ее мокрого и связанного тела. – На случай, если это понадобится для твоего некролога, – радостно говорю я и убираю телефон.

Это ее тоже не напугало. Она выглядит так, словно мысленно накладывает на меня проклятие вуду. Эта дамочка – крепкий орешек.

– Итак. Вопрос первый. Готова? Поехали: вы с мужем владеете яхтой под названием «Серебряная Тень», верно?

Ее ярость на мгновение сменяется замешательством, о чем свидетельствует то, что она перестает сверлить меня взглядом и щурится.

– Кивни, или отправишься на дно. Соленая вода чертовски жжется, когда вдыхаешь ее через нос.

Она кивает.

– Хорошо. Отличная работа! Вопрос второй: твой муж в данный момент находится на борту «Серебряной Тени», верно?

Снова кивок.

– Прекрасно! Видишь, да ты в этом профи!

Коннор качает головой и закатывает глаза, но я не обращаю на него внимания. У всех нас есть свои методы допроса противника. Возможно, мой подход немного неортодоксален, но мне крайне неприятно пугать женщин – просто из принципа, хотя я знал нескольких женщин, которые были гораздо более жестокими, чем любой мужчина, и несправедливо дискриминировать людей по половому признаку. Но давайте начистоту: нельзя быть жестоким по отношению к девочкам. Поэтому я задаю несколько простых вопросов, оказываю поддержку и подбадриваю их, чтобы, надеюсь, они не слишком сильно травмировались и у них не осталось слишком много психологических и эмоциональных шрамов, с которыми потом придется разбираться их психотерапевтам и романтическим партнерам.

Хотя с этой особой не стоит церемониться. Подозреваю, что я мог бы обвешать ее взрывчаткой с датчиком мгновенного действия, а она бы плюнула мне в глаз.

– Вопрос третий, и он очень важный, поэтому хорошенько подумай, прежде чем отвечать. – Я отбрасываю дружелюбную улыбку, понижаю голос и смотрю ей прямо в глаза. – Куда, черт возьми, он направляется?

Кэтрин издает звук, похожий на рычание зверя. Я даю ей немного прийти в себя, продолжая смотреть на нее, а затем жестом показываю Коннору, чтобы он вынул у нее изо рта кляп.

Как только ткань освобождает ее рот, она делает глубокий вдох и произносит длинную и страстную речь о том, что нам лучше убить ее, иначе она отрежет нам яйца и задушит ими. А еще она выпотрошит нас, отрубит конечности и т. д. и т. п., а потом растворит наши трупы в чанах с кислотой и выбросит их в море.

Черт. Я встречал менее суровых тюремных надзирателей.

– Мы не собираемся тебя убивать.

Когда она выглядит удивленной, я добавляю: – То есть, наверное, нет. Мы не хотим. Ну, я не хочу, но… – Я показываю на Коннора, прикрывая палец другой рукой. Затем театральным шепотом: – Этот псих. Он любит приставать к бабам. – Затем я развожу руками, мол, «что тут поделаешь?».

Она смотрит на Коннора и снова издает это животное рычание. Коннор сдерживает вздох.

Мне было бы жаль ее, если бы я не знал, чем они с мужем занимались последние несколько десятилетий: отмыванием денег, содействием в передаче нелегального оружия от плохих парней еще более плохим парням и незаконным оборотом наркотиков. Несколько сотен килограммов кокаина и фентанила то тут, то там, чтобы пополнить их банковские счета и обеспечить роскошный образ жизни.

О, и давайте не забывать о девочках.

Обо всех похищенных несовершеннолетних девочках, которых, казалось бы, идеальные граждане мистер и миссис Берже перевозят из одного порта в другой на борту своей роскошной парусной яхты «Серебряная Тень». Они обречены на короткую жестокую жизнь, полную унижений и невообразимых издевательств со стороны мужчин, которые платят огромные деньги за девственниц.

Просто уму непостижимо, что можно обнаружить, если уметь шерстить даркнет так, как это делает Табби.

Так что нет, мне не жаль эту толстушку в промокшем брючном костюме от «Шанель», но она все-таки женщина, так что я не буду срываться на ней.

А вот ее муж – совсем другое дело. Жду не дождусь, когда смогу прикончить этого сукина сына.

Кэтрин требуется несколько секунд, чтобы взять рычание под контроль, затем она резко бросает: – Он направляется сюда.

Мы с Коннором смотрим друг на друга с поднятыми бровями.

– Сюда? – повторяю я, склонив голову. Это определенно не то, что показывали последние координаты его спутникового телефона. В последний раз, когда мы проверяли, «Серебряная Тень» направлялась строго на восток от Нью-Йорка, в открытый океан в сторону Европы, а не на север вдоль атлантического побережья.

– Да. Он отплыл с Барбадоса и остановился в Нью-Йорке, чтобы высадить… – Она замолкает, выглядя слегка виноватой.

– Мы знаем, что обычно у вас за груз, – сухо говорю я. – Продолжай.

– После Нью-Йорка он должен был вернуться сюда. В Галифакс. По крайней мере, таков был план, когда я слышала о нем в последний раз. Он не связывался со мной со вчерашнего вечера.

Коннор бросает на меня вопросительный взгляд, который я интерпретирую так: «Может, окунуть ее?» Я качаю головой, потому что думаю, что Кэтрин говорит правду.

Судя по всему, Рафаэль получил новые указания. Вопрос в том, от кого они.

– Кто на корабле с твоим мужем?

– Капитан. И команда. И иди к черту, свинья.

– Очаровательно. Сколько человек в команде?

– Четверо. Трое мужчин и молодая женщина.

– А как насчет здоровяка с татуировками? Он часть команды?

Я снова замечаю этот озадаченный прищур.

– Здоровяка?

Сдерживаясь, чтобы не выплеснуть воду ей в лицо, я говорю: – Да. Темные волосы до плеч. Куча татуировок.

Она качает головой.

– В штате никого подобного нет.

Просто чтобы убедиться, я заставляю ее описать, как выглядят все остальные. Она рассказывает о двух афроамериканцах, филиппинке и двух белых, но ни один из них не похож на мужчину, который схватил Эву на палубе корабля.

– Ты когда-нибудь имела дело с парнем, похожим на того, кого я описываю? Кто-то из твоих деловых контактов так выглядит? Друзья? Знакомые?

Кэтрин качает головой.

– Нет. Мы закончили? Потому что мне нужно успеть на заседание моего чертова книжного клуба, и я отвечаю за выпивку. Если эти сучки не получат свое вино, они слетят с катушек. Я буду выслушивать это месяцами.

Мы с Коннором обмениваемся недоверчивыми взглядами.

Мы схватили ее, когда она выходила из дома, который, как оказалось, находился совсем рядом с берегом – а берег, в свою очередь, был совсем рядом с местом посадки, куда нас доставила «птичка», – и решили отвести ее на этот широкий пустынный пляж, чтобы немного освежиться и выяснить, куда направляется ее муж.

Мы могли бы просто допросить ее в доме, но когда на вас надевают наручники, затыкают рот кляпом, запихивают в багажник машины и везут в безлюдное место, это всегда пугает и заставляет говорить правду, чего не скажешь о том, чтобы сидеть дома в кресле. Так что вот мы здесь.

Если не считать того, что она совершенно не испугалась, все сработало.

Я задаю еще несколько вопросов, но не получаю ничего, что помогло бы нам выяснить, куда ее муж направляется с Эвой. Если не считать того, что я не собираюсь вырывать ей ногти плоскогубцами, мы зашли в тупик. Поэтому мы отводим ее обратно к «Мерседесу» и запихиваем в багажник.

Потом мы с Коннором забираемся внутрь и сидим в темноте, глядя, как волны накатывают на берег, и слушая, как человеческая мерзость в костюме «Шанель» в багажнике обзывает нас всеми возможными словами, пока с нас капает соленая вода на ее кожаные сиденья.

– Похоже, пришло время отправить мистеру фото его миссис.

Постукивая пальцами по рулю, Коннор говорит: – Это опасно. Он может неадекватно отреагировать.

Я провожу рукой по лицу, не обращая внимания на жжение в груди, которое становится все сильнее. Я не буду думать о том, что происходит с моими легкими. Они откажут позже, когда я верну Эву.

– У нас нет выбора. Я думаю, что кем бы ни был этот татуированный ублюдок, его появление стало неожиданностью. Судя по тому, что выяснила Табби, Берже действуют сообща. Жена узнала бы этого парня, если бы он появлялся раньше. Если муж должен был вернуться домой, но сделал неожиданный крюк, то, скорее всего, его заставили. Тем более что он не позвонил ей и не сообщил об изменении планов. Так что, возможно, он узнает, что его жене грозит опасность, и согласится поделиться с нами информацией, если это спасет ее.

– А может, он попросит нас сделать ему одолжение и пустить ей пулю в лоб, – говорит Коннор. – Представляю, каково с ней жить. Боже. Я бы уже повесился. Ему, наверное, плевать, что мы с ней сделаем.

– У тебя есть другие предложения? Я весь внимание.

– Только то, что я предлагал раньше. Подождем, пока они где-нибудь причалят, а потом пойдем за ней. Как только они окажутся на суше, отследить их будет гораздо проще.

Мой гнев берет верх. Я держал себя в руках во время двухчасового перелета на «птичке» сюда из Нью-Йорка, который мы организовали сразу, как только у Табби появился домашний адрес Рафаэля, но теперь снова начинаю выходить из себя.

– Я не собираюсь ждать. Мы это уже обсуждали. Время имеет решающее значение, ты это знаешь.

– Единственный другой возможный вариант – предположить, куда они направляются, исходя из того, как они двигались до сих пор, опередить их и ждать.

Этот вариант мне тоже не нравится, потому что придется гадать. Ненавижу гадать. Мне нужно знать. К тому же придется пересечь всю эту чертову Северную Атлантику, что опасно в любое время года. Учитывая течения, ветер и то, сколько удачи потребуется, чтобы подобраться к «Серебряной тени» достаточно близко и попасть на борт, есть еще очевидная проблема – нас скорее всего заметят. Я мог бы прыгнуть с парашютом, но это все равно что пытаться продеть нитку в иголку из космоса.

Тик-так.

Эва. Черт, милая, пожалуйста, будь в порядке.

Я тяжело выдыхаю и принимаю решение о дальнейших действиях.

– Давай посмотрим, захочет ли Французишка пойти на сделку.

Скрестим пальцы на то, что он любит свою кошмарную жену.

ДЕСЯТЬ

ЭВА

Из моей груди вырывается крик, полный ужаса, неверия и ярости.

Он ударил его ножом. Киллиан ударил Рафаэля ножом в грудь!

Кровь пульсирующими толчками хлещет из раны, быстро пропитывая рубашку Рафаэля и стекая на бархатное сиденье кресла. Ярко-алая кровь растекается по белому полотну, словно цветок, пока он в ужасе смотрит на нож, торчащий из его груди. Он слабо хватается за рукоятку, его губы шевелятся, но он не издает ни звука.

– Ублюдок! – Я протискиваюсь мимо Киллиана и падаю на колени перед Рафаэлем. Его голубые глаза широко распахнуты от удивления. Из уголка его рта тонкой струйкой течет кровь.

Меня сейчас стошнит. Здесь так много крови. Она повсюду. На одежде и руках Рафаэля, мелкими каплями на его шее и подбородке, на моих руках, которыми я беспомощно пытаюсь прижать рану, из которой при каждом вдохе Рафаэля вырывается жуткий хлюпающий звук.

Я знаю, что не стоит убирать нож. Это только усугубит ситуацию.

Он истечет кровью еще быстрее.

– Позовите врача! Помогите! Кто-нибудь, помогите нам, пожалуйста!

Моя отчаянная мольба эхом разносится по пустым комнатам. Меня охватывает ужас, когда я понимаю, что никто не придет нам на помощь. На этом корабле нет никого, кто мог бы помочь нам обоим.

Киллиан отталкивает меня в сторону, рывком ставит Рафаэля на ноги и вытаскивает стонущего мужчину из каюты.

– Что ты делаешь? Куда ты его тащишь? – Я вскакиваю, мои скользкие от крови руки сжаты в кулаки, лицо горит, а ноги подкашиваются.

Я снова выкрикиваю свои вопросы, но Киллиан игнорирует меня. Кровь разбрызгивается по полированному деревянному полу, оставляя волнистые следы, по которым ступают туфли Рафаэля. Киллиан тащит его за собой, как мешок с картошкой.

Потом мы выходим на палубу. Холодный ветер треплет мои волосы, они лезут в глаза. Небо свинцово-серое, низкие тучи нависают угрожающе. Ветер воет, как стая волков. Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть, потому что ноги совсем не держат – они стали еще слабее, чем мой желудок, который буквально выворачивает наизнанку. Горло обжигает желчь.

Он ударил Рафаэля ножом. Он ударил его ножом. Я не могу осознать то, чему только что стала свидетелем, но у меня нет времени прийти в себя, потому что начинается следующий кошмар.

Киллиан подтаскивает Рафаэля к краю палубы, поднимает его так, словно тот ничего не весит, и перекидывает через перила.

На какое-то невероятно долгое мгновение Рафаэль словно зависает в воздухе – клубок рук и ног на фоне волн с белыми гребнями в бескрайней океанской тьме. Затем он падает, извиваясь и крутясь, с ножом, все еще торчащим из окровавленной груди. Я в последний раз вижу его белое искаженное лицо, прежде чем он исчезает из виду.

Все мое тело наполняется адреналином. Он растекается по моим клеткам, позволяя преодолеть ужас и броситься в бой.

Я мчусь к перилам, крича на бегу, вытянув руки и растопырив пальцы.

Я должна помочь ему, я должна помочь, я должна помочь ему…

Меня хватают. Железные руки отрывают меня от перил и крепко сжимают, пока я брыкаюсь и вырываюсь.

– Отпусти меня! – кричу я. – Что ты творишь? Что, черт возьми, ты натворил?

Киллиан затаскивает меня внутрь, шаг за шагом пятясь назад, его хватка такая же безжалостная, как и его отступление. Я отчаянно, инстинктивно борюсь с ним, но все бесполезно. Он слишком силен.

Когда мы оказываемся внутри, он опускается на корточки, увлекая меня за собой на пол. Его руки – это клетка, из которой не выбраться. Когда я поднимаю голову и в отчаянии кричу в потолок, Киллиан прижимается лицом к моей шее.

– Все кончено, Эва. Все кончено.

– Зачем? Я обещала вести себя хорошо! Я обещала и поцеловала тебя! Я дала тебе то, что ты хотел!

– Это не твоя вина. Он все равно не смог бы выбраться с этого корабля живым.

Меня всю трясет. Я поджала ноги, но они тоже дрожат. Кажется, у меня шок.

– Я не понимаю.

– Тебе и не нужно. Но не стоит лить слезы по Рафаэлю. Этот человек причинил больше страданий людям, чем кто-либо из тех, кого я знал. А я знал самых отъявленных негодяев.

– Я тебе не верю! Он был добр ко мне! Он злился, когда ты сделал мне больно!

– Только потому, что он боялся последствий. Он боялся Димитрия. Рафаэль ценил твою жизнь ровно так же, как и жизни сотен девочек, которых он на протяжении многих лет отдавал в руки Димитрия, – только ради собственной выгоды.

Девочек. От ледяного ужаса по всему телу встают дыбом волоски.

Киллиан чувствует, что я внезапно напряглась, и тихо спрашивает: – Ты думала, что Димитрий заказал их на «Амазоне»?

Внезапно все встает на свои места.

– Ты думал, я помогала ему в этом?

Прежде чем ответить, он делает многозначительную паузу.

– Я думал, ты та, кем на самом деле не являешься.

Я обмякаю в его руках, все силы покинули меня. Когда желудок сжимается и я снова чувствую привкус желчи, я ничего не могу с этим поделать. Меня рвет, живот болезненно сжимается, но ничего не выходит.

Киллиан что-то бормочет на гэльском. Пока меня выворачивает, его руки перестают быть сковывающими и теперь поддерживают меня; в глазах стоят слезы, а в носу жжет. Я упираюсь окровавленными ладонями в пол и смотрю на них, в то время как мой пустой желудок снова и снова пытается избавиться от тошноты, не понимая, что ту болезнь, которая меня терзает, изгнать невозможно.

Это та болезнь, которая проникает до самого костного мозга.

Киллиан несет меня в мою каюту. Этот убийца. Этот наемник, которому плевать на человеческую жизнь, несет меня на руках так бережно, как ребенка. Он укладывает меня на кровать и приносит стакан воды. Я беру его трясущимися руками и выпиваю все до дна, сосредоточившись на точке на стене за его плечом, чтобы не упасть.

– Тебе нужна еда.

Киллиан пододвигает стул к кровати и садится, глядя на меня с непроницаемым выражением лица, за что я ему благодарна. Я не хочу знать, о чем он думает. Я не хочу знать ничего, кроме того, как помешать Димитрию причинить вред Назу.

– Тебе следует отправить ему мои фотографии. – Я показываю на свое разбитое лицо, с удивлением отмечая, как дрожит мой голос и как жарко в комнате. Жарко и душно. – Димитрию, я имею в виду. Ты должен отправить ему мои фотографии крупным планом, где видно лицо и шею.

Киллиан откидывается на спинку стула. В его тоне слышится легкое веселье.

– Это то, что я должен сделать?

Я киваю.

Как он может быть таким спокойным? Он, должно быть, очень часто убивает людей.

– Или видео. Я буду кричать и умолять очень убедительно.

Теперь его голос звучит задумчиво.

– Бьюсь об заклад, так и будет.

Дверь распахивается, когда корабль медленно накреняется на волне. Мой желудок вздрагивает.

– Ох. – Меня осеняет новая догадка, и я поднимаю глаза на Киллиана. – Или ты собирался убить меня первой?

Наши взгляды встречаются на невыносимо долгое мгновение, прежде чем он снова заговаривает.

– Ты знаешь, что я не собираюсь тебя убивать.

Я обдумываю его слова, прежде чем ответить. Затем снова киваю.

– Да.

– Что еще ты знаешь? – Он подается вперед, упирается локтями в колени и сплетает пальцы, глядя на меня.

Я смотрю на свои руки, держащие пустой стакан. Мои дрожащие, испачканные кровью руки.

Как я здесь оказалась? Что со мной случилось? Как это стало моей жизнью?

– Я знаю, что ты не хотел меня бить, но ты это сделал. Ты чувствовал, что должен это сделать. – В ответ я слышу лишь молчание, поэтому продолжаю. – Я знаю, что Рафаэль пытался притвориться, что он главный. – Я тихо и глухо смеюсь. – Но это явно было не так. Я знаю, что у Димитрия есть что-то, что тебе нужно. – Я снова смотрю на Киллиана. – И я знаю, что ты думаешь, будто сможешь получить это, обменяв на меня.

– И я прав?

– Да.

– Хорошо. Мне ненавистна мысль о том, что я проделал весь этот путь зря.

– Но есть много вещей, которых я не знаю.

Киллиан наклоняет голову, рассматривая меня, и я воспринимаю это как разрешение продолжить. Я на мгновение задумываюсь, а затем решаюсь задать самый насущный вопрос.

– Кто ты?

Он улыбается, но снова этой жестокой улыбкой. Той, которая придает ему вид маньяка-убийцы.

– Лучше спросить не кто, а что.

– О, я уже знаю, что ты такое.

Улыбка становится насмешливой.

– Расскажи-ка.

– Ты человек, который сделает все, что сочтет нужным, чтобы получить желаемое. Все что угодно, включая то, чего он не хочет делать. Включая насилие и убийство.

– А. Значит, я монстр с совестью?

– Нет, просто монстр. Если бы у тебя была совесть, ты бы не делал того, что считаешь неправильным. Но ты все равно это делаешь.

Киллиан смотрит на меня какое-то мгновение.

– В мире и так достаточно героев. Идеалистов с высокими моральными принципами, но слабыми желудками, крикливых, но бесхребетных. Даже самые благородные войны оплачиваются кровью. Миру действительно нужны монстры, готовые делать грязную работу, чтобы все остальные могли спокойно спать по ночам.

– Это то, что ты говоришь себе, чтобы спокойно спать по ночам?

– Позволь спросить тебя: если бы тебе пришлось убить одного человека, но это спасло бы бесчисленное множество жизней, ты бы это сделала?

– Это не мне решать.

Потеряв терпение, Киллиан качает головой.

– Гипотетически.

– Гипотетически или нет, но решать, кому жить, а кому умереть – это работа Бога, а не моя.

Он усмехается.

– Если Бог и есть, мы ему давно наскучили. Он перешел к другим проектам. Он больше не обращает на нас внимания.

Я уже слышала этот аргумент раньше, и, как всегда, он меня не убеждает. То, что мы не понимаем, как что-то работает, не значит, что оно не работает.

– Я знаю, что быть циничным проще, – говорю я, выдерживая его взгляд. – Я знаю, что мир полон страданий, и люди наносят друг другу ужасные раны, и может казаться, что мы одни. Но это не так. Он всегда рядом, ждет, когда мы обратимся к Нему.

Я чувствую, что Киллиана все больше раздражает эта тема.

– Зачем нам хотеть обращаться к Нему? – говорит он. – Этот ваш Бог – мелочный маленький диктатор, который не заслуживает нашего поклонения. Ты вообще читала Библию? Это история ужасов. Бог – маньяк с наклонностями к геноциду. Твоя вера напрасно тратится на Него.

Я смотрю на Киллиана, удивляясь, что у него такие сильные эмоции по этому поводу и что такой человек, как он, хоть немного знаком с этой замечательной книгой.

– Зачем твоему Богу позволять существовать кому-то вроде Гитлера? – настаивает он. – Зачем Ему допускать изнасилования и порабощения детей? Зачем Ему допускать столько страданий?

– Потому что нам была дана свобода воли. Мы не были созданы, чтобы быть рабами. То, как мы проживаем свои жизни, – это наш выбор, и если мы выбираем быть злыми… Он позволяет это.

– В этом нет никакого смысла, – сухо отвечает Киллиан.

– Как и в любви. Но она существует. Она реальна, даже если ты в нее не веришь. Как и Бог. – Я тяжело выдыхаю и ставлю пустой стакан на тумбочку. – Хотя я лицемерка.

Я чувствую, как он напрягается.

– В чем это выражается? – спрашивает он.

– Я сказала, что это работа Бога – решать, кому жить, а кому умереть, но…

– Но что?

Я поднимаю на него взгляд.

– Но я убила двоих мужчин.

Киллиан шокирован, я это вижу, хотя он старается этого не показывать. Я также вижу, что он заинтригован и ждет, пока я продолжу сама, без подсказок.

– Это были люди Димитрия. Они взорвали машину, в которой я ехала, и пытались меня похитить. – Я делаю паузу на мгновение. – Тебе повезло, что у меня нет пистолета.

– Ты бы не выстрелила в меня, – мгновенно отвечает он.

– В том-то и дело, – слабо говорю я. – То, что я обнаружила в себе. То, во что я никогда бы не поверила. Если дойдет до дела, я смогу лишить человека жизни.

– Только чтобы защитить себя. Самооборона – это не то же самое, что я сделал с Рафаэлем. Ты не убийца.

– Я понимаю, что у тебя, вероятно, большой опыт в этом вопросе, поэтому мне не хочется тебе перечить, но технически любой, кто совершил убийство – убийца.

На лице Киллиана читается смесь удивления от моего саркастичного тона и сильного любопытства по поводу того, что я говорю.

– Давай вернемся к тому, что ты сказала секунду назад. О людях Димитрия, пытавшихся тебя похитить.

– А что с этим?

– Зачем им это делать? Они тоже собирались обменять тебя, чтобы получить что-то от него?

– Нет. Им приказал Димитрий.

Киллиан хмурит брови.

Истощенная, я тяжело вздыхаю.

– Это было бы гораздо проще объяснить, если бы ты сначала рассказал мне свою версию событий. Что тебе нужно от Димитрия, как ты оказался на борту этого корабля, что за сделка между тобой и Рафаэлем… – Это тошнотворное чувство возвращается. – Была.