Текст книги "Опасные желания (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Опасные желания

Посвящение

Для Джея, потому что ты никогда не забываешь опускать крышку унитаза.

Женщина похожа на чайный пакетик. Вы не сможете определить, насколько он крепкий, пока не опустите его в горячую воду.

–Элеонора Рузвельт

ОДИН

ЭВА

Китайский философ Лао-цзы однажды сказал, что быть глубоко любимым кем-то придает вам сил, тогда как глубоко любить кого-то самому дает вам мужество. Но сейчас, ступая на борт парусного судна «Серебряная тень» в прохладной, туманной предрассветной мгле, я задаюсь вопросом, не упустил ли он самое главное.

Истинная сила любви не в мужестве и не в отваге, которые она способна подарить, а в том эгоизме, от которого она нас избавляет.

Я почти наверняка иду навстречу своей смерти, и единственная печаль, которую я испытываю, – из-за Наза. Когда он узнает, что я сделала, это разобьет ему сердце.

Но лучше разбитое сердце и жизнь, чем смерть.

Лучше я, чем он.

– Мисс Эвелина, я полагаю?

Мужчина, появившийся из густой тени, отбрасываемой высокими черными парусами, мне незнаком. Он худощав, одет в сшитый на заказ темный костюм, у него серебристые волосы и улыбающиеся голубые глаза. Он выглядит как профессиональный консьерж, хотя я сомневаюсь, что он специализируется на бронировании столиков.

– Да, я Эва. А вы кто?

– Меня зовут Рафаэль.

– Как художника эпохи Возрождения.

Он приветливо улыбается.

– Именно так. Он был любимым художником моей матери, отсюда и имя. А еще, представьте себе, он умер от лихорадки после бурной ночи, если вы понимаете, о чем я. Остается только удивляться, какой выносливости требует смерть от совокупления.

У него четкая, почти педантичная манера речи, которая намекает на избыток классического образование и любовь к маленьким породистым собачкам. В сочетании с французским акцентом это придает ему утонченный вид. Он мне нравится, но я слишком хорошо знаю, насколько обманчива бывает внешность.

Я медленно выдыхаю.

– Вы собираетесь причинить мне вред, Рафаэль?

Если его и застала врасплох прямота моего вопроса, он этого не показывает. Просто сцепляет руки на уровне талии и мягко произносит: – О нет, моя дорогая. Не я.

Акцент на слове «я».

Смысл сказанного проясняется, когда из-за его спины появляется мужчина, бесшумно вынырнувший из той же густой тени. Но этот мужчина не утонченный ловелас с вежливыми манерами. Он полная противоположность. Высокий, татуированный, мускулистый, с растрепанными темными волосами, спадающими на широкие плечи, суровым взглядом и большими руками, словно созданными для того, чтобы крушить черепа.

Он смотрит на меня без улыбки, холодным взглядом, с безжалостной складкой у рта.

Паника грозит прорвать завесу моего напускного внешнего спокойствия. Я собираю волю в кулак, потому что сама на это согласилась. Мне нельзя сейчас срываться. Димитрий даст мне еще достаточно возможностей для этого, прежде чем окончательно сломит меня.

Или пока я не сломлю его.

Я снова перевожу взгляд на Рафаэля.

– Где Димитрий?

Рафаэль на мгновение задумывается.

– Этого я не могу вам сказать, но я вправе раскрыть, что мне поручено доставить вас к нему. И – прошу простить за досадное вторжение в ваше личное пространство, но, уверен, вы все понимаете – я буду информировать мистера Иванова о вашем поведении на протяжении всего нашего путешествия.

Перевод: Я могу казаться дружелюбным, но мы не друзья. Не забывай, кто здесь главный.

– Вам также следует знать, что Киллиан, – он жестом указывает на молчаливого громилу, – получил от мистера Иванова распоряжение жестко наказывать вас за любое… неприемлемое поведение.

Губы Киллиана растягиваются в едва заметной зловещей усмешке.

О боже. А вот это что-то новенькое. Димитрий, должно быть, в неописуемом бешенстве, раз дал на это добро.

Я делаю паузу, чтобы выровнять дыхание, прежде чем ответить.

– Я понимаю. Спасибо, Рафаэль.

Он лучезарно улыбается. Я знаю, что мне не кажется, будто Киллиан разочарован моей покладистостью, но у меня нет времени на размышления, потому что он уже подходит ко мне, протягивая свои большие мясистые руки.

Я вздрагиваю, когда он хватает меня за плечи, и ненавижу себя за это. Затем он отводит мои руки в стороны, чтобы обыскать на предмет оружия.

Киллиан настойчив и груб. Жесткие пальцы впиваются в самые чувствительные места – подмышки, живот, бедра, – заставляя меня морщиться от боли. Когда он запускает руку под подол моего платья и поднимает его выше, к промежности, я в панике вскрикиваю и вырываюсь.

– Этого достаточно, Киллиан, – произносит Рафаэль с легкой нервозностью в голосе.

Киллиан выпрямляется. Из-под нахмуренных бровей он пристально смотрит на меня взглядом хищника, выслеживающего добычу. Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, как на его лице снова появляется зловещая улыбка.

Рафаэль откашливается.

– Теперь, когда все формальности улажены, мы можем отчаливать. Добро пожаловать на борт, мисс Эвелина.

Он разворачивается и исчезает в главной каюте, оставляя меня наедине с Киллианом и его голодным взглядом.

Огни Адской кухни¹ сияют на фоне темного ночного неба. Мутные воды Гудзона мерцают в свете луны, освещающей город на три четверти. Хотя до Хэллоуина еще далеко, в вечернем воздухе чувствуется резкий, зловещий холод – предвестник наступающей зимы.

Это мои последние мгновения свободы. Как только я переступлю порог этой каюты, я откажусь от всего, чем была до этого. От любой власти. От любых прав.

От любой надежды.

Я прикусываю щеку изнутри и часто моргаю, прогоняя наворачивающиеся слезы.

Прощай, Наз. Может быть, в другой жизни мы встретимся снова.

Повернувшись к Киллиану, я вежливо бросаю: – После вас.

Не могу понять, забавляет его моя наигранная невозмутимость или злит. Его улыбка исчезла. Его лицо непроницаемо, как глыба льда. Видимо, это все, что я от него получу.

Я делаю шаг вперед, но Киллиан не двигается с места. Стоит мне шагнуть в сторону – он тут же смещается туда же, преграждая путь.

Он играет со мной, как кошка с мышкой.

Раздражение придает мне сил, необходимых для того, чтобы установить некоторые границы и, надеюсь, поставить его на место.

– Послушай. Я тебя раньше никогда не видела, значит, ты в организации Димитрия недавно. А это, в свою очередь, значит, что ты не более чем мальчик на побегушках. Роль, которую тебе доверили – это тест. Проверка твоей преданности и полезности, а заодно и твоего IQ.

Татуированный придурок медленно вскидывает бровь.

Я делаю глубокий вдох и иду ва-банк.

– Если ты думаешь, что он не убьет тебя за то, что ты ко мне прикоснулся, то ты сильно себя переоцениваешь.

– А ты недооцениваешь ситуацию. Я тебе не нянька, сука. Если не считать смерти и изнасилования, мне разрешено обращаться с тобой так, как мне вздумается.

У него низкий, грубый, как наждачная бумага, голос с ирландским акцентом.

Меня не удивляет, что Димитрий держит в силовиках не русского. В отличие от итальянской мафии, где «своими» могут стать только этнические итальянцы, русская братва гораздо более открыта. Однако меня удивляет уверенность в тоне Киллиана.

Возможно, я блефовала, а он – нет.

Это немыслимо, но Димитрий наделил своего цепного пса властью надо мной. Властью «обращаться» со мной так, как ему вздумается.

Липкий ужас расползается по моему нутру, словно змея, разворачивающая кольца.

Киллиан замечает перемену в моем лице, и его жуткая улыбка возвращается. Его глаза сверкают злобой.

– То, что нас не убивает, делает нас сильнее, верно?

Этот комментарий находит во мне отклик из-за всей той боли, которую мне пришлось вынести. И дело не только в годах, проведенных с Димитрием, но и в прежних годах обучения балету, когда пальцы ног часто кровоточили прямо сквозь пуанты.

Я вздергиваю подбородок.

– То, что меня не убивает, пусть лучше спасается бегством.

– Дерзкие слова для такой маленькой девочки.

Он не боится. И я его не виню. На мне белый хлопковый сарафан и эспадрильи. У меня нет оружия и навыков самообороны. Я дрожу от холода и все еще не пришла в себя после взрыва машины, стрельбы в упор и сделки со злобным ублюдком, который издевался надо мной семь лет: я должна была вернуться к нему в обмен на жизнь Наза.

Но это не значит, что я совершенно беззащитна.

Если вера смогла вывести Моисея из пустыни спустя сорок лет, она уж точно не оставит и меня.

– Пусть я маленькая, – ровным тоном произношу я, выдерживая взгляд Киллиана. – Но во мне больше силы, чем в тебе когда-либо будет. Ты не сможешь сделать со мной ничего такого, чего бы со мной уже не делали, а я все еще стою на ногах. Можешь переломать мне все кости, но меня тебе не сломить.

В повисшей тишине на его лице сменяется целый калейдоскоп эмоций. Сначала удивление. Затем восхищение. И, что самое странное, что-то похожее на сожаление.

Сожаление?

Это последняя связная мысль, которая приходит мне в голову, прежде чем Киллиан хватает меня за горло.

ДВА

НАЗ

Я резко сажусь на больничной койке, сердце бешено колотится от внезапной, до глубины души пробирающей уверенности, что случилось что-то ужасное.

– Эва?

Мой голос эхом разносится по пустой палате. Дверь в ванную напротив кровати открыта. Ее там тоже нет.

Может, она в зале ожидания разговаривает с Табби и Коннором. Может, пошла перекусить. Может, ей захотелось размять ноги. Прогуляться. Да, вполне возможно.

Все мои теории летят к чертям, когда в палату врывается Коннор и заявляет: – Эва исчезла.

– В смысле, исчезла?

– В прямом. Табби видела на записях с камер видеонаблюдения, как Эва выходит через дверь комнаты отдыха для сотрудников.

Кардиомонитор, к которому я подключен, сходит с ума и пищит так, будто это у него сердечный приступ, а не у меня. Коннор протягивает руку и бьет по нему кулаком. В комнате воцаряется тишина.

Борясь с головокружением и приливом адреналина, я пытаюсь сосредоточиться.

– Я не понимаю. Зачем ей уходить? Как она прошла мимо наших парней? Куда, черт возьми, она направилась?

– Отличные вопросы, брат, – мрачно произносит Коннор. – Но боюсь, ни на один из них у нас нет ответа.

Исчезла? Эва ушла? Этого не может быть. Я должен ее найти. Должен ее защитить…

– Ого!

Коннор хватает меня за руки, когда я, пошатываясь, встаю с кровати и едва не падаю на колени. Я слаб. Слишком слаб. Чертова анестезия. Чертова бомба в машине.

Чертов Димитрий Иванов.

От одной мысли о нем по моим венам снова разливается адреналин. Это придает мне сил, чтобы взять себя в руки. Я трясу головой, как собака, пытаясь прийти в себя.

– Начни с начала, – говорю я.

Коннору не нужно повторять дважды. Он знает, что мне нужны все факты, и как можно скорее.

– Сегодня в два часа ночи я отвез Табби в «Метрикс», чтобы она поспала несколько часов. Я связался с ребятами из штаба, сообщил всем своим знакомым в правоохранительных органах и армии, что на нас напали, и позвонил старому приятелю в Лэнгли, чтобы узнать, что он может сделать. Федеральные власти возьмут расследование на себя, а я хочу быть в курсе. Он будет сообщать мне все, что удастся выяснить в ходе расследования.

Я нетерпеливо взмахиваю рукой, желая, чтобы он поскорее перешел к главному.

– Потом я позвонил Смиту, одному из наших парней, который дежурил у твоей палаты. Он доложил, что все в порядке. Никто не заходил в палату и не выходил из нее. Периметр здания по-прежнему под охраной. Никаких проблем. Я вернулся в больницу, устроился в зале ожидания, закрыл глаза и немного вздремнул, потому что чертовски устал, а от меня никому не будет толку, если я буду не в состоянии думать. Проснувшись, я снова связался со Смитом. Он сказал, что ничего не изменилось, но я поднялся наверх, чтобы своими глазами убедиться, что все в порядке.

Коннор все это время смотрит на меня.

– И тогда я обнаружил, что Эвы нет в палате с тобой. Смит говорит, что она никуда не уходила. Только тогда я понял, что он заступил на смену после моего ухода.

– Значит, к тому времени она уже ушла, – произношу я, чувствуя, как сжимается сердце.

Коннор мрачно кивает.

– Мы обыскали кафетерий, уборные, местную часовню – все. Потом я позвонил Табби, чтобы она провернула свои фокусы.

Я щурюсь от яркого солнечного света, проникающего сквозь жалюзи.

– Который час?

– Семь пятнадцать.

– Твою мать. Если ты уехал в два, значит, ее нет уже больше пяти часов!

Коннор молча наблюдает, как я, пошатываясь, бреду к маленькому шкафчику в другом конце комнаты. Позади меня с грохотом катится штатив с капельницей. Я срываю повязку с тыльной стороны ладони, выдергиваю иглу из вены и отбрасываю их в сторону. В шкафчике в прозрачном пластиковом пакете лежит то, что осталось от моей одежды. Порванные тактические штаны. Армейские ботинки. Грязная футболка в пятнах крови.

– Наз.

Я оглядываюсь на Коннора. Он указывает на черную спортивную сумку, лежащую на стуле возле кровати.

– Чистые вещи и сотовый.

Я даже не утруждаю себя тем, чтобы поблагодарить или спросить, кто их принес. Меня накрывает ощущение обреченности, тяжелое и мрачное, как грозовая туча. Я расстегиваю молнию на спортивной сумке, достаю брюки, футболку и пару ботинок и быстро начинаю одеваться. Зашитая рана на бедре, оставшаяся после осколка от взрыва автомобиля, протестует, когда я засовываю ногу в джинсы. Я стискиваю зубы от боли и продолжаю толкать.

– Что еще нашла Табби? Хоть что-нибудь?

– Сразу после того, как тебя увезли в операционную, Эва позвонила с таксофона в коридоре.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на него. Грозовая туча сгущается и накрывает всю палату.

– Кому она звонила?

– Сначала – международному оператору. А оттуда… мы не знаем. Номер был подменен. Звонок прошел через анонимный веб-сервер на одноразовый номер, бла-бла-бла. Ты знаешь, как это происходит. – Он делает паузу. – Через шестьдесят секунд после этого ей перезвонили.

Мы смотрим друг на друга, в висках пульсирует кровь.

– Дай угадаю. Номер тоже не определить.

– В точку.

По тому, как Коннор на меня смотрит, я понимаю, о чем он думает. Я на мгновение закрываю глаза, заставляя себя подавить нарастающее в груди разочарование.

– Этого не может быть.

– Есть другие теории? Потому что я сомневаюсь, что Эва звонила своей бабушке, чтобы поболтать по не отслеживаемой линии.

Моя хрупкая попытка справиться с паникой наконец рушится. Я кричу: – Зачем, блядь, ей звонить Димитрию?

Коннор даже глазом не моргнул в ответ на мой тон.

– Ты знаешь ее лучше меня, брат. Вот ты и скажи мне.

Секунду я нахожусь в замешательстве, а потом всё сразу становится на свои места: чтобы договориться.

Должно быть, я произнес это вслух, потому что Коннор хмурится.

– Договориться о чем?

– Об условиях ее капитуляции, – шепчу я, холодея от ужаса.

Я делаю шаг в сторону и, чтобы не упасть, упираюсь рукой в стену. Но это не помогает унять дрожь.

«Я никогда не забуду ни единой секунды, Наз, клянусь».

Я знал, что ее слова перед тем, как я отключился, звучали как прощание. Я, блядь, так и знал! Проклятье.

– Ну, какими бы ни были мотивы Эвы, Табби взломала городские камеры наблюдения и все остальные системы безопасности с видеозаписями в окрестностях, какие только смогла найти, чтобы вычислить ее последнее местоположение. Это лишь вопрос времени, когда мы узнаем, куда она отправилась.

– Проверьте аэропорты, – говорю я, покрываясь холодным по́том.– Автовокзалы. Такси. Поезда.

– Она не могла уйти далеко. У нее нет ни денег, ни документов.

Во рту пересохло. Я не могу отдышаться. Я срываю с себя больничную рубашку, натягиваю чистую черную футболку и застегиваю ширинку на джинсах, изо всех сил пытаясь взять себя в руки. Я втискиваю босые ноги в ботинки, даже не зашнуровывая их.

– Если в деле замешан Димитрий, ей не понадобится ни то, ни другое. Поехали.

Полчаса спустя мы входим в штаб-квартиру «Метрикс» через бронированную стальную дверь. С моими легкими явно что-то не так, потому что мне кажется, будто моя грудная клетка горит, и я не могу вдохнуть. В животе тоже жжет, но я знаю, что это не последствия взрыва, который произошел несколько дней назад.

Это страх. В чистом виде.

Я прекрасно знаю, каким больным, бездушным ублюдком является Димитрий Иванов. От одной мысли, что Эва снова приблизится к нему, у меня кровь стынет в жилах.

Еще хуже то, что, когда мы занимались любовью, Эва уже знала, что уйдет.

Табби встречает нас на пороге в той же одежде, что и вчера. Она бледная и зевает, под глазами у нее темные круги от недосыпа. Я испытываю угрызения совести из-за того, что все превратилось в такое дерьмо, но отмахиваюсь от них. Я извинюсь позже, когда мы вернем Эву и мой мозг снова заработает нормально.

– Принцесса. – Коннор сгребает ее в медвежьи объятия, зарываясь лицом в шею.

Она тихо произносит: – Привет, милый. – А потом со смешком добавляет: – Не сломай мне позвоночник, морпех. Он мне еще пригодится.

Коннор отпускает ее, и она переводит взгляд на меня. Ее глаза цвета свежескошенной травы, как обычно, ничего не упускают из виду.

– Черт. Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше, чем выглядишь.

– Не угадала. Рассказывай что ты узнала, пока я окончательно не сошел с ума.

Она на мгновение оценивает язык моего тела. Что бы она ни увидела, это заставляет ее сразу перейти к делу.

– Если говорить короче, то у меня ничего нет.

Я думал, это невозможно, но жар в груди становится все сильнее. Под ребрами бушует лесной пожар, обжигая горло. Я почти выдыхаю пламя.

– В каком смысле «ничего нет»? – с трудом выдавливаю я.

– В том смысле, что Эва доехала на метро до Пенсильванского вокзала, а затем растворилась.

– Значит, она в поезде!

– Возможно. Нам потребуется уйма времени, чтобы просмотреть все записи и подтвердить это, но…

Когда Табби замолкает, я нетерпеливо переспрашиваю: – Но что?

– Пенсильванский вокзал – один из самых загруженных пассажирских транспортных узлов в Западном полушарии. Через него ежедневно проходит более 350 000 человек.

– То есть ты хочешь сказать, нам нужно больше глаз, чтобы помочь тебе с поиском?

– Я хочу сказать, что это идеальное место, чтобы провернуть две вещи: раствориться в толпе и пустить нас по ложному следу.

Мой мозг работает лучше, чем легкие, потому что я быстро сопоставляю факты.

– Эва хотела создать видимость, что села на поезд?

Табби пожимает плечами.

– Не могу сказать наверняка. Но, судя по тому, что я знаю об Эве, она умна, находчива и быстро соображает. Она бы поняла, что ты начнешь ее искать, как только обнаружишь, что она пропала.

Табби не говорит очевидного: если Эва приложила столько усилий, чтобы создать видимость, будто она пошла в одну сторону, а на самом деле пошла в другую, значит, она не хотела, чтобы ее нашли.

Похоже, нам предстоит узнать друг друга получше, потому что если она думает, что я ее не найду, то явно плохо меня знает.

Гнев дает мне тот самый толчок, который позволяет возвыситься над физической болью и страхом в сердце.

– Хорошо. Если исходить из этой теории, она, вероятно, все еще в Нью-Йорке.

Коннор кивает, вклиниваясь в разговор: – Нужно начать поиск за пределами вокзала. Выходы и прилегающая территория.

– Эва идет пешком, – бормочу я, а мои мысли несутся со скоростью миллион километров в час. – Если только не украла велосипед…

– Или машину, – слишком спокойно, как мне кажется, добавляет Табби. Заметив мой испепеляющий взгляд, она оправдывается: – Я просто рассматриваю все варианты, Назир.

– Она не умеет водить, – отрезаю я. – Она не в машине.

– И никто в этом городе не подвозит автостопщиков, – вставляет Коннор.

– Она идет пешком, – говорю я громче, чувствуя, как пульс неровно бьется в ушах, пока в голове формируется новая теория. – Какой еще крупный транспортный узел находится рядом с Пенсильванским вокзалом?

– Ближе всего автовокзал Порт-Оторити, – отвечает Табби.

Я пытаюсь представить, как Димитрий оставляет для Эвы билет на автобус в кассе, но понимаю, что это не вписывается в картину. Автобус – это так обыденно. Миллиардер счел бы общественный транспорт отвратительным. По крайней мере, у поездов есть определенный стиль. К тому же автобусы медленные. Если хотите быстро сбежать, вы не будете пользоваться таким видом транспорта.

И тут меня настигает воспоминание. В ту ночь, когда я впервые прочел досье Эвы несколько месяцев назад, в ночь перед отъездом из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, чтобы приступить к работе в «Метрикс», я был один в комнате в доме своих друзей на Голливудских холмах, а снаружи бушевала прощальная вечеринка. Я открыл файл, который прислал мне Коннор, и впервые познакомился с прекрасной и загадочной Эвелиной Ивановой…

Которая растворилась в море, спрыгнув ночью с яхты.

– Порт, – говорю я, и уже в тот момент, когда слова слетают с моих губ, знаю, что прав.

Коннор смотрит с сомнением.

– Далековато идти от вокзала.

– Не так далеко, если есть мотивация. – Я поворачиваюсь к Табби. – Можешь выяснить, какие суда покинули порт в период с полуночи до текущего момента?

Табби фыркает.

– Еще бы. – Не сказав больше ни слова, она разворачивается и уходит, высоко задрав подбородок, покачивая своими рыжими хвостиками.

Я смотрю на Коннора.

– Это было «да» или «нет»?

Он вздыхает.

– Это было «просто смотри и учись», брат. С легким налетом «не оскорбляй мой интеллект» и «придурок».

– Ясно. Мог бы и сам догадаться.

Я делаю шаг, собираясь пойти за Табби, но Коннор останавливает меня, положив руку на плечо.

– Погоди секунду. Мне нужно с тобой поговорить.

– У нас нет времени…

– Нам нужно рассмотреть альтернативный варианты причины побега Эвы, брат.

Я смотрю на него, уже понимая, к чему он клонит.

– Она бы не вернулась к Димитрию, если бы не считала, что так я буду в безопасности. Ты сам читал медицинские отчеты. Ты знаешь, что он с ней сделал. Она его ненавидит.

– Без сомнений, – мягко отвечает он. – Но что, если она вообще к нему не возвращалась?

Я удивленно моргаю.

– Что ты имеешь в виду?

– У нее могли быть запасные варианты на случай чего-то подобного. Секретные банковские счета, другие личности – есть сотня способов исчезнуть, если бы Димитрий ее нашел. Как и сказала Табби, Эва умна. Я не могу представить, чтобы она пошла на такие ухищрения, чтобы сбежать и исчезнуть из своей прежней жизни, не имея плана «Б». А может, даже и «В», «Г» и «Д».

– И что конкретно ты хочешь сказать?

– Я говорю, что, может быть, она не собирается возвращаться к Димитрию. Может быть, она едет в Таиланд. В Австралию. В гребаную Исландию, кто знает? Я хочу сказать, что тебе стоит рассмотреть возможность того, что Эва не вернется к нему… но и с тобой она тоже не хотела оставаться.

Твою мать, такое ощущение, будто мне в грудь вонзили ледоруб.

– Она любит меня, – произношу я, слыша рычание в собственном голосе.

– Она тебе это сказала?

Я поджимаю губы и ничего не отвечаю. Коннор убирает руку с моего плеча и скрещивает руки на груди.

– Ладно. Я просто хочу, чтобы ты был готов к тому, что, возможно, Эва будет не так уж рада тебя видеть, если мы ее найдем.

– Когда мы ее найдем. И ты первый предположил, что она звонила именно Димитрию.

– Учитывая обстоятельства, шансы высоки. Но она могла позвонить и связному. Тому, кто занимается ее деньгами. Тому, кто помог ей сбежать в первый раз. Мы не можем знать наверняка. Мы практически ничего не знаем об этой женщине, кроме того, что она была с Димитрием семь лет…

– Против своей воли!

– …а потом недолго была с тобой, и теперь она исчезла.

Прежде чем ответить, я беру паузу, чтобы совладать с гневом. Я знаю, что Коннор всего лишь пытается помочь, и понимаю, что его предположение разумно.

Но я также знаю, что он на сто процентов не прав.

– Я тебя услышал. И я уважаю твое мнение. А теперь я спрошу тебя вот о чем: если бы мы поменялись местами и ты бы стоял здесь и слушал, как я ставлю под сомнение мотивы Табби, как бы ты к этому отнесся?

Его лицо мрачнеет. Глаза, черные, как дно океана в полночь, начинают гореть.

– Да, я так и думал, – произношу я. – А теперь, если не возражаешь, я пойду искать свою женщину.

Я решительно шагаю по коридору в ту сторону, которую пошла Табби. Низкий смешок Коннора летит мне в спину.