Текст книги "Опасные желания (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

ТРИ

ЭВА

Когда я наконец нахожу в себе силы сесть и открыть глаза, то чувствую себя человеком, восставшим из мертвых.

У меня болит все. Моя голова, мое тело, моя нелепая гордость.

Я осторожно разминаю конечности и проверяю, насколько сильна моя боль, и через несколько мгновений прихожу к выводу, что ничего не сломано. Я свешиваю ноги с кровати, на которой лежала, свернувшись калачиком, с тех пор как Киллиан швырнул меня на нее, и осматриваю свои раны.

На левом запястье темнеет большой уродливый синяк. Мои голые колени стерты в кровь о ковер. Металлический привкус во рту – это кровь, и у меня саднит горло. Я уверена, что шея тоже покрыта уродливыми синяками.

Киллиан очень предан своему делу.

Глупая. Мне следовало догадаться, что человек, в самом имени которого зашифровано слово «убивать», воспримет мою пламенную речь в духе «ты меня не сломишь» как вызов.

Морщась от боли, я неуверенно поднимаюсь на ноги и оглядываюсь. Я в большой элегантной каюте, оформленной в спокойных кремовых и серых тонах. Через три круглых иллюминатора в противоположной стене я вижу голубой океан и ясное небо, но по плавному покачиванию корабля я понимаю, что мы уже отошли от причала. Цифровые часы на прикроватной тумбочке показывают, что еще раннее утро, только-только рассвело.

Я осторожно пробираюсь к двери. Она заперта. Я быстро осматриваю каюту, проверяю шкаф, ванную и ящики комода в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Я уже знаю, что ничего не найду, но лучше перепроверить.

Я возвращаюсь в ванную, справляю нужду, мою руки, пью воду из-под крана, а затем на мгновение замираю, прежде чем взглянуть на свое отражение в зеркале.

От увиденного у меня подгибаются колени.

Моя нижняя губа разбита и опухла. Левая щека тоже опухла и приобрела интересный лиловый оттенок. Кроме того, я была права насчет шеи. Я провожу пальцем по идеальному следу большого пальца Киллиана на моей трахее. Затем касаюсь шишки на затылке и проклинаю тот день, когда этот сукин сын появился на свет, на четырех разных языках.

По крайней мере, волосы у меня еще в порядке.

Это старый добрый черный юмор, который помог мне пережить череду ужасов, и он снова со мной, когда нужен мне больше всего. Моя мама говорила, что может простить кому угодно что угодно, кроме отсутствия чувства юмора. Так было до того, как она познакомилась с Димитрием и на собственном опыте убедилась, что у мужчин могут быть куда более серьезные недостатки, чем неумение ее рассмешить.

При мысли о матери сердце сжимается от боли, но я быстро беру себя в руки. Горе мне не поможет. Единственное, что мне сейчас нужно, – это ясная, холодная решимость.

Я уже убила двоих. Первому приставила пистолет к его подбородку и без колебаний вышибла ему мозги. Второму выстрелила в грудь. Когда-то я бы поклялась, что на такое не способна, но необходимость – безжалостный учитель. И хотя я знаю, что отнимать человеческую жизнь – грех и что единственное, что может очистить мою душу, – это покаяние и молитва о прощении…

Я не сожалею о том, что сделала. А значит, я никогда не получу прощения.

Итог? Я проклята.

Но если искать плюсы – это значит, что еще немного крови на моих руках уже ничего не изменит.

Готов ты или нет, Димитрий, я иду.

Яркая вспышка привлекает мое внимание. На комоде напротив кровати грани хрустальной вазы преломляют солнечный луч, превращая его в призму. Золотые, красные, синие и зеленые блики заливают комнату ослепительными красками, которые исчезают так же быстро, как появляются, когда судно кренится в другую сторону.

Я решительно подхожу к вазе, хватаю ее и со всей силы швыряю в противоположную стену.

С громким звоном она разлетается на миллион осколков. Я инстинктивно прикрываю глаза рукой, потом замечаю на полу большой осколок и возвращаюсь в ванную.

Захватываю рукой прядь своих волос. Используя острый край разбитой вазы, я отрезаю прядь у основания шеи.

Димитрий всегда любил мои волосы. Он маниакально расчесывал их, гладил, пока я лежала и рыдала после того, как он меня избил, и использовал их как поводок, крепко обматывая вокруг запястья, чтобы удерживать меня на месте, пока он самым жестоким образом использовал мое тело. Киллиан тоже мог бы посчитать их полезными. За них легко схватиться и дернуть так, что я потеряю равновесие. И не смогу сбежать.

– Теперь им будет не просто, – бормочу я своему отражению, захватывая еще одну прядь и продолжая резать.

Когда я заканчиваю, раковина оказывается полна длинных золотисто-каштановых локонов. Я смотрю на кучу блестящих прядей, испытывая странную эйфорию.

Надо было сделать это много лет назад.

Раздается громкий стук в дверь.

– Я вхожу.

При звуке голоса Киллиана у меня учащается пульс. Я засовываю осколок хрусталя в карман платья и выхожу из ванной как раз в тот момент, когда он входит в комнату.

Он несет поднос. Стакан с водой звякает о тарелку, когда он резко останавливается, увидев меня. После долгого пристального взгляда на мою новую стрижку Киллиан произносит: – Вижу, ты не теряла времени даром.

Я молчу, борясь с желанием провести пальцем по острому краю спрятанного осколка.

Он подходит к небольшому письменному столу под иллюминаторами и ставит поднос на столешницу. Затем выдвигает стул, разворачивает его спинкой вперед и опускает свое тело на сиденье, скрестив руки на спинке и выжидающе глядя на меня.

Когда я не двигаюсь с места, он кивает в сторону подноса с едой.

– Ешь.

От запаха бекона у меня уже текут слюнки. Я не помню, когда в последний раз ела, но я совершенно не в настроении терпеть компанию. Особенно его компанию.

А еще я не в настроении снова терпеть унижения, так что делаю, как мне говорят.

Беру поднос, сажусь на край кровати, ставлю его на колени и начинаю есть. Пальцами – потому что столовых приборов мне не дали.

Киллиан одобрительно хмыкает.

Я могла бы убить этого ублюдка голыми руками.

Из-за отека в горле мне трудно глотать. Приходится делать несколько мелких глотков воды между кусочками еды. Мой дискомфорт усиливается от пристального и непоколебимого взгляда Киллиана. Я хочу сказать ему, чтобы он проваливал – и, кстати, катился прямиком в ад, жалкое подобие человека, – но я давно научилась держать язык за зубами и выжидать.

Пока я вгрызаюсь в тост с маслом, он говорит:

– В том белом тюбике рядом с твоей тарелкой – мазь с арникой.

Я замираю. Арника?

– От синяков, – Киллиан смотрит на мою шею. Его кадык дергается, когда он сглатывает. Челюсти сжимаются.

Когда он поднимает на меня взгляд, я убираю с лица недоуменное выражение и проглатываю тост. Делаю еще один осторожный глоток воды и думаю, что ответить. В конце концов я сухо произношу: – Спасибо.

– Пожалуйста.

Я в полном замешательстве.

Мы сидим в тишине, пока я доедаю то, что осталось на тарелке. Пшеничный тост, яичница, четыре кусочка бекона – все это исчезает под пристальным, ястребиным взглядом Киллиана. Закончив, я вытираю руки и рот льняной салфеткой и кладу ее обратно на тарелку.

Затем я опускаю взгляд на колени и жду.

Если он еще раз попытается меня ударить, я перережу ему глотку.

Как раз в тот момент, когда тишина становится невыносимой, Киллиан встает. Я не поднимаю глаз, пока он забирает поднос с моих колен. Он отворачивается и делает шаг в сторону. Я начинаю дышать свободнее, но когда Киллиан снова поворачивается ко мне – кровь стынет в жилах.

Взяв меня за подбородок, он приподнимает мою голову и осматривает синяк на моей щеке, его взгляд и выражение лица непроницаемы. Затем он поворачивает мою голову в другую сторону и смотрит на шею.

Я сижу совершенно неподвижно, не вздрагивая и не отстраняясь, не смея даже дышать. Как муха, застывшая в янтаре.

– Болит?

Ты знаешь, что да, ублюдок.

Мой кивок почти незаметен, но он понимает.

– Значит, усвоила урок?

Этот низкий хриплый голос ничего не выдает, но я узнаю угрозу, когда слышу ее. Я его ненавижу, но соглашусь, если это избавит меня от повторных столкновений его кулаков с моей незащищенной плотью.

– Да.

Киллиан снова сжимает челюсти и выдыхает. Наверное, это просто мое воображение, но этот тихий выдох звучит как облегчение.

– Хорошо. Отдай мне осколок разбитой вазы, который лежит в твоем кармане.

Когда я подчиняюсь недостаточно быстро, он мягко добавляет: – Не заставляй меня повторять дважды.

Я достаю осколок хрусталя и кладу его на поднос – прямо в центр тарелки, где раньше была яичница – изо всех сил стараясь не выглядеть виноватой.

– Когда я вернусь, этот бардак должен быть убран. – Он смотрит на разбитую вазу, валяющуюся на полу, потом снова на меня. – И ты больше не будешь пытаться что-то от меня скрывать. Понятно?

Почему он так любезен?

– Да.

Киллиан изучает мое лицо. Видимо, найдя выражение достаточно покорным, он убирает руку с моего подбородка, разворачивается и молча уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна, гадая, что же я упускаю из виду.

Я повидала на своем веку немало психопатов, но такого – еще никогда не встречала.

В каюте нет ни телевизора, ни телефона, ни компьютера, читать тоже нечего, поэтому, собрав с пола все осколки хрусталя и выбросив их в мусорное ведро, я поддаюсь одолевающей меня усталости и засыпаю.

Мне снится Наз. Как он держит меня в своих сильных руках и тихо спрашивает: «Ты когда-нибудь думала о детях?»

Когда я просыпаюсь, мои щеки мокрые.

Прости. Мне так жаль. Пожалуйста, не ненавидь меня за это.

Стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда я встаю. На этот раз Киллиан не утруждает себя предупреждением. Он просто входит, держа в руках стопку сложенной одежды.

Увидев мое лицо, он останавливается. Его губы сжимаются в тонкую линию. Брови хмурятся.

Полагаю, слезы обеспечат мне новую порцию побоев, поэтому я быстро провожу пальцами по щекам, чтобы вытереть слезы, и выпрямляюсь. Голова кажется такой легкой без волос, но в то же время непривычно обнаженной. Я нервно провожу рукой по затылку, ожидая, что он что-нибудь скажет. Ожидая следующего хода в нашей маленькой извращенной шахматной партии.

Бесшумный, как пантера, Киллиан медленно подходит к неубранной кровати.

Как такой огромный человек может быть таким тихим?

– Приведи себя в порядок и надень это, – он кладет одежду на матрас, затем поворачивается и смотрит на меня. – А потом поднимайся на главную палубу.

Я сдерживаюсь, чтобы не спросить «Зачем?», и просто киваю. Он уходит так же тихо, как и пришел, оставив дверь открытой.

Я смотрю в пустой коридор, не слыша ничего, кроме шума ветра, волн и собственного неровного сердцебиения. Это какое-то испытание? Я не знаю, но мне не по себе.

Возможно, в этом весь смысл. Держать меня в напряжении. Заставлять теряться в догадках. Разрушить мою защиту, чтобы он смог получить удовольствие, когда я оступлюсь, и он будет «вынужден» снова меня наказать.

Я закрываю дверь каюты, потом иду в ванную и запираю ее на замок, хотя знаю, что это самая ненадежная защита. Киллиан с его дурацкими бугрящимися мышцами мог бы выломать дверь одним движением руки.

Под струями душа я намыливаю тело и использую шампунь с ароматом лимона, затем смываю его, выключаю воду и вытираюсь толстым белым хлопковым полотенцем. В ящиках нет ни расчески, ни щетки, поэтому я расчесываю волосы пальцами. Короткая стрижка мне идет, даже несмотря на то, что волосы торчат во все стороны.

Я выгляжу как кто-то другой. Как женщина, у которой нет времени на такие пустяки, как красивая прическа, потому что она слишком сосредоточена на более важных вещах. На более смертоносных вещах.

– «Мне отмщение, и Аз воздам, – говорил Господь», – произношу я своему отражению, наблюдая, как сверкают мои глаза. – Но никто не говорил, что мы не можем Ему помогать.

Мне приходит в голову, что, возможно, я не совсем нормальная – сочетание физической и психологической травмы могло свести меня с ума, – но эта мысль меня почему-то не трогает. Что, вероятно, еще раз доказывает, мой мозг взял отпуск и я нахожусь в ментальной нейтральной зоне, но меня это не особо волнует.

В любом случае, там, куда я направляюсь, здравомыслие мне не понадобится.

Я одеваюсь, наношу крем с арникой на самые сильные синяки и поднимаюсь наверх.

При дневном свете я вижу, насколько по-настоящему роскошно это судно. Полированное дерево, сверкающие зеркала и мебель из белой кожи дополнены изысканными картинами и предметами искусства. Я поднимаюсь по изогнутой стеклянной лестнице и оказываюсь в большом главном салоне, с одной стороны которого находится медиазал и зона отдыха, а с другой – большая открытая залитая солнцем палуба.

Снаружи в шезлонге, наслаждаясь солнцем с бокалом шампанского в руке, сидит Рафаэль. Он с ног до головы одет в безупречный белый лен. Его лицо обращено вверх, глаза закрыты, и, хотя во всем остальном он выглядит абсолютно расслабленным, между его бровями залегла складка, как будто он думает о чем-то неприятном.

Должно быть, он почувствовал, что я стою там, потому что он поворачивает голову и открывает глаза. Увидев меня, Рафаэль напрягается, а его лицо белеет, словно ему дали пощечину.

– Доброе утро, – говорю я, не двигаясь со своего места на верхней ступеньке лестницы. – Я рада, что хоть кто-то из нас получает удовольствие.

Он поднимается, не в силах скрыть выражение ужаса. Бокал с шампанским в его руке дрожит. Он медленно заходит внутрь главной каюты, настолько потрясенный моим внешним видом, что я невольно задаюсь вопросом – а что, по его мнению, означали все эти крики прошлой ночью?

И как, по его ожиданиям, должно было выглядеть то «наказание», которое Киллиан счел нужным мне назначить.

Что бы он там себе ни воображал, это явно было нечто иное. Мужчина выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.

– Моя дорогая, – слабо произносит он. Бледный и потрясенный, он останавливается в нескольких шагах от меня и прижимает руку к горлу. – Ох, моя дорогая. Что же он с вами сделал?

– Свою работу, я полагаю.

Рафаэль открывает рот, закрывает его и сглатывает. С невероятным усилием воли он выдавливает натянутую улыбку.

– Да. Разумеется. – Он дрожащей рукой разглаживает рубашку на груди. Заметив ведерко со льдом и бутылкой шампанского на зеркальной консоли слева от нас, он оживляется. – Не желаете шампанского?

Я прищуриваюсь.

Что здесь происходит? Почему он ведет себя так странно?

– Нет.

Мой ответ не мешает ему долить себе полный бокал. Рафаэль выпивает его залпом, словно надеется, что это поможет успокоиться.

Что касается меня, то мои нервы напряжены до предела. Я чувствую Киллиана еще до того, как вижу или слышу его. Он – темное присутствие, приближающееся сзади, давящее и мощное, электризующее, как надвигающаяся гроза.

Проходя мимо, он задевает меня своим плечом, и по моей шее пробегает мурашки.

Он бросает холодный взгляд в сторону Рафаэля, затем останавливается в нескольких шагах от нас, скрещивает руки на груди и смотрит на меня.

Я чувствую себя так, будто меня распяли.

Я опускаю взгляд, мое сердце колотится в груди.

– Этот цвет тебе к лицу.

Его голос хриплый. Я медлю с ответом, снова чувствуя, что это может быть какой-то проверкой. На мне одежда, которую Киллиан мне оставил: платье из мягкого трикотажа сливочного желтого цвета. Это простая вещь, такое платье можно взять с собой на пляж на выходные. И оно идеально мне подходит, что показалось мне интересным.

Это не тот стиль одежды, который выбрал бы для меня Димитрий. И это не его любимый цвет. Он предпочитал, чтобы я носила одежду оттенков драгоценных камней – сапфирового, изумрудного, рубинового – и от кутюр. Ему очень нравилось разрывать изысканные дорогие наряды.

Он бы счел то, что на мне надето, тряпкой. На самом деле это больше похоже на одежду, которую я выбрала для поездки на Косумель. Легкая, воздушная, не требующая особого ухода, созданная для жаркого климата и легко помещающаяся в дорожную сумку.

Интересно, кто ее купил, потому что я уже знаю, кто этого точно не делал.

– Спасибо, – говорю я, все еще глядя вниз. А затем осторожно добавляю: – Мне тоже нравится.

Следует тишина. Когда я поднимаю глаза, Киллиан смотрит на меня горящим взглядом. От его выражения лица у меня пересыхает во рту.

– Ты использовала арнику?

Когда я киваю, он облизывает губы.

– Хорошая девочка.

Бросив резкий взгляд в сторону Киллиана, Рафаэль откашливается.

– Моя дорогая, не присядете ли вы на солнечной палубе, пока не подадут обед?

Я хочу съязвить что-нибудь вроде того, что это не увеселительный круиз, но решаю промолчать, чувствуя странную, напряженную энергию Киллиана, которая пульсирует вокруг. Вместо этого я буду вести себя сдержанно и внимательно слушать, чтобы понять, что здесь творятся.

Прошлой ночью я думала, что главный здесь Рафаэль. Теперь я считаю, что он просто для вида.

По-моему, на самом деле здесь главный Киллиан, просто я не должна об этом знать.

И это заставляет меня задуматься, чего еще я не должна знать.

И что еще скрывают эти двое.

ЧЕТЫРЕ

НАЗ

Я нахожу Табби в командном центре – главном штабе операций «Метрикс». В центре зала возвышается огромный черный стол для совещаний. Две стены заняты большими экранами, на которых отображаются различные спутниковые и видеоизображения со всего мира. На полу под экранами сидят оперативники в наушниках и стандартной рабочей униформе «Метрикс»: черных брюках карго, черных футболках и черных армейских ботинках. Они управляют консолями, усеянными цветными кнопками и переключателями.

У всех на поясе закреплены полуавтоматические пистолеты «Глок».

Табби, с ее хвостиками, в крошечной кожаной мини-юбке и ярко-розовой футболке, выглядит здесь явно не к месту. Она сидит перед другой консолью, на которой установлен большой экран, занимающий почти всю третью стену комнаты. Она не оборачивается, когда я подхожу, но говорит через плечо: – Дай мне секунду. Я только начала.

Стоя за ее креслом, я наблюдаю, как ее пальцы молниеносно порхают по клавиатуре. На большом экране открывается несколько окон на фоне изображения, которое, как я предполагаю, является корневым каталогом какой-то внешней компьютерной системы, в которую она уже проникла, судя по древовидной структуре из десятков файлов и подфайлов на экране. Ее пальцы продолжают двигаться. Через несколько секунд открывается еще одно окно с панорамным изображением ночной гавани.

– Это то, о чем я думаю?

– Если ты думаешь, что это записи с камер видеонаблюдения Портового управления Нью-Йорка, сделанные сегодня утром в гавани, то да. Это то, о чем ты думаешь.

Я завороженно наблюдаю, как она получает доступ к видео с разных ракурсов, очевидно, снятых разными камерами, расставленными по всей гавани. На всех экранах в строке времени указана сегодняшняя дата и 00:01. Одна минута после полуночи. Затем каждое изображение начинает ускоряться.

– Стой, ты перематываешь слишком быстро, чтобы разглядеть идентификаторы на корпусах судов.

– Не переживай об этом. Просто смотри в оба, не появится ли женщина в белом платье. Если Эва была здесь – при условии, что она не переоделась с тех пор, как я видела ее в последний раз, – она будет выделяться, как маяк. Как только мы ее заметим, сможем проследить, на какой корабль она села.

– А. Точно.

Я чувствую себя глупо из-за того, что сам до этого не додумался.

Кажется, мы смотрим ускоренные видеозаписи целую вечность, пока я окончательно не убеждаюсь, что это бесполезная затея и я ошибся насчет того, что Эва направилась в доки. Но затем я замечаю белую вспышку в углу одного из темных экранов, и мое сердце замирает.

– Там! – кричу я, указывая пальцем.

Табби нажимает на кнопку. Видео останавливается. Она медленно отматывает запись назад с помощью регулятора, пока мы не видим женщину, идущую спиной вперед – ее голова опущена, а руки обхватили тело в попытке защититься от холода, который она наверняка чувствовала из-за отсутствия подходящей одежды для такой промозглой туманной ночи.

Белые хлопковые платья с коротким рукавом плохо согревают.

Это Эва.

Волна нахлынувших эмоций просто сбивает с ног. На мгновение я не могу сделать ничего, кроме как стоять неподвижно и тяжело дышать, пока мощный выброс адреналина пронзает мое тело, обжигая каждый нерв.

Коннор подходит и встает рядом со мной, скрестив руки на груди.

– Это не заняло много времени.

Гибкая, как кошка, Табби потягивается, подняв руки над головой.

– Женская сила переводит все в турборежим.

– Запускай, – говорю я хриплым голосом. – Посмотрим, куда она пошла.

Табби нажимает еще одну кнопку, и видео оживает. Мы втроем молча наблюдаем, как Эва спешит по широкой главной дорожке вдоль края гавани, а затем сворачивает на один из пирсов. Похоже, она не уверена в месте назначения, поскольку периодически останавливается, прищурившись, рассматривает пришвартованное судно и идет дальше.

– Что она делает? – спрашивает Коннор. – Пытается найти связного?

– Не похоже, что она знает, куда идет, – предполагает Табби.

Когда Эва снова останавливается, я догадываюсь.

– Она смотрит на названия кораблей.

– Если так, то она не знает, что это за судно. – Коннор бросает на меня косой взгляд. – Это не корабль Димитрия.

И снова об этом.

– Значит, он послал кого-то другого, чтобы ее забрали.

– Кому бы он ни принадлежал, – произносит Табби, – Эва его нашла.

Мы с Коннором снова смотрим на экран, как Эва поднимается по трапу большого черного парусника. Точнее, парусной яхты. Изображение зернистое, но размер судна очевиден по тому, как оно возвышается над пришвартованными вокруг него кораблями.

Я стараюсь не пугаться развевающихся черных парусов, которые кажутся мне абсолютно неправильными.

– Можешь взять ракурс получше? Что-нибудь поближе, чтобы мы могли разглядеть название?

– Подожди.

Табби пытается увеличить изображение, но качество картинки недостаточно хорошее. Корпус превращается в одно большое размытое пятно пикселей. Затем на экране сменяются изображения, пока она пытается найти следующую ближайшую камеру, переключаясь с одной на другую быстрыми движениями пальцев по клавиатуре.

Следующая камера, должно быть, установлена на фонарном столбе или другом высоком объекте, потому что теперь мы смотрим вниз, на носовую часть черного корабля. Там стоят три человека. Звука нет, поэтому мы не слышим, о чем они говорят, но внезапно один из них – мужчина с серебристыми волосами в темном костюме – поворачивается и исчезает в главной каюте. Двое оставшихся – Эва и еще один мужчина, гораздо крупнее первого, – стоят лицом друг к другу. Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он за человек, достаточно его габаритов, осанки и количества татуировок на руках.

Затем он протягивает руку и хватает Эву за горло, и мое дурное предчувствие перерастает в жгучую ярость.

Мой рев такой громкий, что все в комнате прекращают свои дела и смотрят на меня.

– Я, блядь, убью его! – Я со всей силы бью обоими кулаками по консоли рядом с клавиатурой Табби. А когда мужчина сбивает Эву с ног и за волосы тащит ее в каюту, а она беспомощно извивается и брыкается, я издаю такой яростный рев, что, кажется, все крупные артерии в моем теле вот-вот лопнут.

В комнате стоит полная тишина, слышно только мое тяжелое дыхание. Затем Табби поворачивается на кресле и смотрит на меня.

– Отлично, – спокойно говорит она. – Ты выпустил пар. А теперь задраить люки, солдат. Ты нужен Эве на пике формы, и нам тоже.

Я резко отворачиваюсь и запускаю руки в волосы. Затем начинаю расхаживать взад-вперед, просто чтобы что-то делать.

Если я не буду двигаться, я могу кого-нибудь убить.

– Ни с одного из этих ракурсов я не могу разглядеть название этого корабля, поэтому я проверю портовый реестр и данные со спутника наблюдения за морским движением. Это займет еще несколько минут, – говорит Табби.

Этот громкий, гневный гул, эхом разносящийся по комнате, исходит от меня.

Коннор, не сводя с меня глаз, наблюдает, как я расхаживаю по комнате.

Как Эва могла уйти? Неужели она не верила, что я ее защищу? Или что я сам разберусь с Димитрием? Неужели она не знала, что это меня убьет?

Черт возьми, что этот ублюдок с ней сделал после того, как затащил внутрь?

Я в ярости, в панике и в шоке. К тому же я испытываю сильную физическую боль из-за ранения ноги и того, что, черт возьми, происходит с моими легкими. Почти уверен, что у меня сотрясение мозга, потому что голова раскалывается так, будто кто-то долбит ее отбойным молотком.

Эва, почему?

Коннор задумчиво произносит: – В этом нет никакого смысла.

Очередной рев вырывается из моей груди. Я настолько взбешен, что на мгновение теряю дар речи.

– Если эти парни от Димитрия, они бы так с ней не поступили. Он главный. Она его собственность, – Коннор бросает на меня извиняющийся взгляд, – по крайней мере, они так думают. Нельзя портить собственность босса.

Я отвечаю сквозь стиснутые зубы: – Они головорезы. Преступники. У них нет такого кодекса чести, как у нас.

– Нет, не как у нас, но в каждой преступной организации есть иерархия, и Димитрий Иванов – на вершине этой иерархии. Его люди знают, что он без колебаний убьет их, если они переступят черту. А это, – Коннор указывает на экран, – определенно было за гранью.

Я перестаю метаться по комнате и смотрю на него.

Он продолжает: – Но если бы это были не люди Димитрия – как я и говорил, если бы это были ее союзники, план Б или В, – они бы так с ней не обращались. – Он на мгновение замолкает, сверля меня своими черными глазами. – Так кто же они, если не люди Димитрия и не ее люди?

– Это слишком смелое предположение, основанное на десяти секундах видео.

– У Коннора пугающе хорошая интуиция, – бросает Табби через плечо. – Прямо до жути пугающие. И я с ним полностью согласна. Никто из тех, кто работает на Димитрия, не осмелился бы на такой трюк. Не зря его считают психом.

Мое сердце бьется так сильно, что, кажется, его стук слышен всем в комнате. Клянусь, это дерьмо меня убьет.

– Скажи, о чем ты думаешь.

Коннор снова переводит свой задумчивый взгляд на экран.

– Я думаю, что у нас появился еще один игрок.

Меня бросает то в холод, то в жар.

– Табби, найди этот гребаный корабль.

– Забавно. – Она поворачивается в кресле и смотрит сначала на Коннора, потом на меня. – У морского спутника неразрешенный DNS. А реестр портов выдает ошибку 404.

– Табби. Ради бога. Говори по-человечески.

– Она говорит, что обе системы вышли из строя, – произносит Коннор.

– И не случайно. Их вывело из строя одно и то же изящное вредоносное программное обеспечение.

Ситуация становится все лучше и лучше.

– Кто-то хотел убедиться, что за ними не проследят.

Табби кивает.

– Кто-то очень умный.

– Недостаточно умный, если забыл стереть записи с камер службы безопасности порта. – Я выдыхаю и пытаюсь собрать разрозненные мысли в кучу. – Ладно, значит, нам просто нужно просмотреть все записи с портовых камер и надеяться, что мы получим достаточно четкое изображение названия корабля, на который села Эва…

Меня прерывает смех Табби.

– Что смешного? – спрашиваю я в замешательстве.

– Ты, солдат. Если хочешь потратить часы на просмотр записей с камер, чтобы найти название этого корабля, пожалуйста. Или ты мог бы просто дать мне пять минут, и я сама тебе его скажу.

– Что? Как? Ты же только что сказала, что обе системы вышли из строя!

Ее вздох тихий и разочарованный.

– Честное слово, понятия не имею, как людям с пенисами вообще что-то доверяют. – Она поворачивается к консоли и начинает стучать по клавиатуре.

Когда через несколько мгновений на экране появляется спутниковый снимок гавани, я недоверчиво качаю головой.

– Я не понимаю.

Коннор посмеивается.

– Добро пожаловать в клуб, брат.

Табби фыркает.

– А ты что, думаешь, вокруг этой гребанной Земли в каждый момент времени вращается только один спутник? Чувак. В космосе столько железа, что это похоже на поле металлических астероидов, кружащих вокруг планеты. – Стук, стук, стук. – Хотя работают только около двух тысяч спутников. Посмотрим, что нам может предложить НАСА…

Я перевожу взгляд на Коннора.

– Ты когда-нибудь боялся за свою жизнь, живя с ней под одной крышей?

Он серьезно отвечает: – Каждый день.

– Ну вот и все, детишки. Большой черный парусник покидает порт сразу после полуночи.

– И как мы собираемся разглядеть название этой чертовой штуки сверху?

Табби снова вздыхает, что-то бормочет себе под нос, а потом начинает постукивать по столу. Затем она откидывается на спинку кресла и улыбается.

– Это как отнять конфету у младенца.

Изображение меняет угол обзора, приближается и становится четче, открывая написанные курсивом буквы на транце, подсвеченные белым светом.

– Она красотка, эта «Серебряная Тень», – говорит Табби.

Мой пульс ревет в ушах, а мысли уже несутся вперед, пока я резко разворачиваюсь.

– Выясни, кому она принадлежит, куда направляется, и скинь мне всю информацию.

– Ну вот, теперь он в меня верит, – ворчит Табби.

– Наз, ты куда? – кричит Коннор мне в спину.

Я отвечаю ему уже на ходу, выходя за дверь: – Мне нужно поймать «тень».