Текст книги "Опасные желания (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

ДВАДЦАТЬ

ЭВА

Наз суетится вокруг меня и кормит с рук, словно я раненая птица, которую он нашел под деревом с перебитым крылом. Он внимательно следит за тем, чтобы антибиотики беспрепятственно поступали в мои вены, взбивает подушки у меня под головой, подносит стакан к моим губам, чтобы я могла попить воды. Все это внимание просто чудесно. Подозреваю, что легко могу избаловаться и начну требовать такого отношения постоянно.

Я, конечно, не возражаю. Если моим супергеройским именем в итоге станет Мега-Дива⁸ – меня это вполне устроит.

Когда я наедаюсь до отвала, а все лекарство в капельнице заканчивается, Наз осторожно отсоединяет трубку от катетера, но оставляет иглу приклеенной к моей руке.

– Я не помню, что случилось с предыдущей.

– Я ее вытащил.

– Правда? Когда?

– Когда ты была в отключке по дороге сюда.

– О. А зачем ты ее вытащил?

Его лицо мрачнеет.

– Потому что я не хотел рисковать – вдруг ее поставили неправильно.

Мое сердце переполняется любовью к нему, и мне кажется, что оно вот-вот разорвется. Мне приходится отвести взгляд, чтобы Назир не увидел, как наворачиваются слезы, потому что я знаю, что он будет паниковать.

Но, боже мой. Никто и никогда не говорил мне, что любовь может быть такой. Такой… сильной. Мне кажется, что меня постоянно захлестывают ураганы и цунами эмоций, огромные торнадо чувств подхватывают меня и возносят до небес, а потом сбрасывают с такой высоты, что я боюсь переломать себе все кости.

И это еще приятная часть. Не представляю, каково это – обрести все это, а потом потерять. Я многое пережила в своей жизни, но сомневаюсь, что пережила бы такое. У сердца есть предел боли, после которого оно разбивается навсегда.

С чувством величайшего удовлетворения я наблюдаю за тем, как Наз выключает свет в спальне, стягивает штаны и забирается под одеяло рядом со мной. Он осторожно поворачивает меня на бок, затем просовывает руку мне под шею и прижимается к моей спине, подтягивая свои ноги к моим. Затем зарывается лицом в мои волосы и вздыхает.

– Ты просто мастер обнимашек. – Я прижимаюсь ягодицами к его паху.

– А ты мастер дразнить. Хватит ерзать.

– Почему? Только не говори, что ты уже готов к продолжению водных процедур.

Он молчит мгновение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала, как что-то твердое упирается мне в ягодицы.

– Ого. Я впечатлена. Нам нужно пересмотреть твое супергеройское имя.

Назир целует меня в затылок и обнимает другой рукой за талию, крепко прижимая к своему теплому телу.

– Не придумывай ничего такого, что звучит как название порнофильма.

– Супер-Член? Биггус Диккус? Человек-Эрекция?

– Что я только что сказал? Ты совсем не умеешь следовать инструкциям.

Я слышу улыбку в его голосе и улыбаюсь сама. Потом мы лежим в уютной тишине, и я лениво размышляю, не встать ли мне и не выключить ли свет в ванной.

– Хочешь, чтобы я выключил свет? – бормочет Наз.

Видимо, не я одна умею читать мысли.

Это заставляет меня улыбнуться еще шире.

– Нет, милый. Оставь. Я усну через тридцать секунд.

– Хорошо, потому что я тоже.

– Даже несмотря на то, что происходит у тебя между ног?

– Мне будут сниться приятные сны.

– Я в них буду?

Он накрывает ладонью мою грудь, нежно сжимает ее и шепчет: – Всегда. Спи.

Так я и делаю, чувствуя его тепло и силу, а моя грудь по-прежнему лежит в его ладони.

Я просыпаюсь, распластавшись на его теле, словно одеяло.

На мгновение я теряюсь. Комната незнакомая, как и мое ощущение полного благополучия. Потом я слышу, как под ухом медленно и ровно бьется сердце Наза, и все вспоминаю. Я выдыхаю и наслаждаюсь совершенно новым ощущением, которое согревает меня до самых костей.

Радостью.

Я поднимаю голову и смотрю на Наза. Его подбородок покрыт темной щетиной. Густые черные волосы растрепаны. Он дышит глубоко и ровно, положив руки мне на спину и прижимает меня к себе даже во сне.

Я закрываю глаза, прижимаюсь лбом к его груди и мысленно благодарю судьбу за этот момент. Я так счастлива, что готова испражниться блестками и радугой. Затем я подпираю рукой подбородок и любуюсь своим сильным, красивым мужчиной, запоминая его черты и наслаждаясь этим редким моментом спокойствия.

Назир ворочается, поворачивает голову на подушке и кладет руку мне на затылок. Он говорит, не открывая глаз, его голос сонный.

– Хватит меня разглядывать. Я знаю, что невероятно привлекателен, но ты так доведешь меня до комплексов.

– Я не хотела тебя будить, – шепчу я.

– Ммм. Мне снился сон.

– О чем?

Он приоткрывает один глаз.

– Там была одна женщина. Прекрасная, пьянящая женщина.

– Да?

Наз серьезно кивает.

– Высокая и стройная, с ногами танцовщицы и длинными светлыми волосами.

– Светлыми! – Я слегка бью его по груди.

Он расплывается в очаровательной улыбке и приподнимает меня, чтобы я легла на него ровнее, положив грудь и ноги на его тело.

– Ты ревнуешь ко сну? Как интересно.

– Я тебе устрою «интересно», – бормочу я.

Его грудь сотрясается от беззвучного смеха, он прижимает мою голову к своему плечу и кладет подбородок мне на макушку.

– Доброе утро, солнышко.

Я ворчу.

Когда Назир начинает щекотать меня, я вскрикиваю и скатываюсь с него.

– Нет! Не надо щекотать! Ай!

Он не дает мне отодвинуться далеко. Смеясь и притягивая меня обратно в свои объятия, он говорит: – Ага! Я нашел твой криптонит! Щекотка делает тебя слабой!

– Щекотка вызывает у меня желание кого-нибудь пырнуть. Сделай это еще раз и рискуешь остаться без глаза.

Наз крепко целует меня в губы. Затем, ухмыльнувшись, отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

– Я так понимаю, ты не ранняя пташка.

Я притворно хмурюсь.

– Не пытайся свалить все на время суток. Проблема в твоих тычущих пальцах и изменах во сне, мой друг, а не в утре.

– Измена во сне? Такого не бывает.

– Еще как бывает. Сделай это снова, и тебе конец.

Назир проводит большим пальцем по моей скуле, снисходительно улыбаясь.

– Ну хорошо. Раз уж ты угрожаешь мне телесными повреждениями, обещаю, что больше не буду изменять тебе во сне.

Когда я прищуриваюсь, он быстро добавляет: – И вообще как-либо изменять.

– Вот именно, – ворчу я, притворяясь сердитой, потому что мне это нравится. – Никаких больше стройных блондинок, или для тебя наступит конец света, Супермен.

Он беспомощно хохочет, крепко обнимая меня. Наконец, отдышавшись, он говорит: – На самом деле она не была блондинкой.

– Не-а. Не пытайся выпутаться из неприятностей, меняя показания на ходу, приятель. Слишком поздно давать заднюю.

– О, так ты не хочешь услышать, какой была настоящая женщина из сна?

Я запрокидываю голову и в упор смотрю на него.

– Ты сейчас ходишь по очень тонкому льду.

Наз полностью игнорирует меня.

– Потому что ни одна блондинка в мире не смогла бы с ней сравниться.

– Угу. Продолжай в том же духе, ковбой. А я пока просто постою здесь и почищу свои пистолеты.

Его вздох настолько драматичен, что за него можно давать премию.

– Ладно. Хорошо. Я вижу, что ты не хочешь слушать об изяществе настоящей женщины из сна, о ее красоте или ее многочисленных достоинствах. Я просто буду думать о том, насколько она идеальна.

Я замолкаю, заинтригованная.

– Идеальна?

Он кивает.

– Не то чтобы ты хотела об этом слышать, но да.

– В каком смысле идеальна?

Назир изо всех сил старается сохранить серьезное лицо, глядя в потолок и притворяясь, что обдумывает вопрос.

– Ну… она понимает все мои случайные цитаты из фильмов.

Я морщу нос.

– Вряд ли это можно назвать идеальным качеством.

– Ты бы удивилась.

– И это все? Это все твои аргументы?

– Если бы ты перестала кричать, чтобы я мог вставить хоть слово…

Я снова притворно хмурюсь.

– Как я уже говорил до того, как меня столь грубо прервали, случайные цитаты из фильмов – это только начало. Еще есть фетиш на такс – всегда беспроигрышный вариант, – склонность выпаливать вслух каждую мелочь, что приходит ей в голову, абсолютное неумение убедительно лгать, странное чувство юмора…

– Странное! С чего это оно странное? Я смешная!

– …и любовь к платьям-мешкам из-под картошки. О, а еще она вроде как умная. И милая. И у нее «дыньки», за которые можно умереть.

– Дыньки, – повторяю я с невозмутимым видом. – Ты называешь мою грудь дынями. Как галантно.

Он опускает взгляд на них, прижатых к его груди, и ухмыляется.

– Милая, эти крошки буквально самые великолепные на планете.

– О? Значит, ты видел всю грудь на планете?

Он смотрит на меня невинным взглядом.

– Естественно. Попробуй иметь рентгеновское зрение и не видеть, что у всех под одеждой.

– А, просто еще одна из удивительных способностей Супермена, да?

– Ага. Быть таким талантливым – то еще бремя, уж поверь мне. И даже не заводи со мной речь о моей супергеройской силе. Я даже сказать не могу, сколько банок с огурцами я разбил вдребезги, просто пытаясь открутить крышку.

Мгновение мы смотрим друг на друга, а затем одновременно взрываемся смехом.

– И ты говоришь, что у меня странное чувство юмора. Да это ты чокнутый.

Как только эти слова срываются с моих губ, я перестаю смеяться. Киллиан использовал это слово, чтобы описать меня: чокнутая. Раньше этого слова не было в моем словарном запасе в качестве прилагательного, и меня беспокоит, что я его повторила. Особенно здесь. Сейчас. В постели с Назом.

– Ой-ой, – Наз изучает мое лицо. – Она думает. Я прям чую запах дыма.

Я сглатываю, сердце начинает биться чаще.

– Я… о боже. Тебе это не понравится.

Назир замирает, мышцы его крупного тела напрягаются.

– Мне уже не нравится. Выкладывай.

– Я просто подумала о… Киллиане.

Помедлив мгновение, Наз спрашивает: – И это все?

Я приподнимаю голову и решаюсь взглянуть на его лицо.

– Ты не злишься?

Он приподнимает бровь, приглашая продолжить.

– Мы в постели, а я подумала о Киллиане. Когда я раньше упоминала Димитрия в постели, тебе это не нравилось.

– Конечно, мне это не нравилось, – следует мгновенный ответ. – Я не хочу, чтобы ты думала о ком-то, кроме меня, когда мы вместе в постели. Но это ведь не значит, что вы с Киллианом…

Наз осекается и в упор смотрит на меня, его лицо бледнеет. Я приподнимаюсь на локте, кладу ладонь ему на грудь и смотрю в глаза.

– У нас ничего не было. Я же говорила тебе, он не прикасался ко мне в этом смысле. Но…

Он резко выпрямляется, и я вздрагиваю от неожиданности.

– Но что?

Я тоже сажусь, натягивая простыни на грудь.

– Он меня поцеловал. Точнее, это не совсем так. Я поцеловала его.

– Ты поцеловала его, – медленно повторяет Наз; его губы сжаты так плотно, что едва шевелятся. – Добровольно?

– Да.

– Человека, который похитил тебя, избивал, убил команду корабля и остриг тебе волосы.

– Я сама остригла себе волосы, – говорю я, но по тому, как Наз смотрит на меня, понимаю, что сейчас это не самая важная тема. – Да, я действительно поцеловала его, но по принуждению. Он угрожал убить Рафаэля, если я этого не сделаю.

Назир сидит совершенно неподвижно, просто глядя на меня. Спустя мгновение он выдыхает.

– Ладно.

– Эм. Что значит «ладно»?

– Я хочу сказать, что мне ненавистна сама мысль о том, что он прикасался к тебе, и о том, что тебе пришлось пройти через все это – в том числе поцеловать этого ублюдка, – но ты сделала это не по своей воле. Ты сделала это, потому что думала, что это поможет кому-то другому. Спасибо, что рассказала мне. Мне стало легче от того, что я все знаю, и ты это от меня не скрыла. И прости, что я накричал на тебя и напугал. Я не хотел. В следующий раз я справлюсь лучше.

– В следующий раз?

Его смешок звучит тихо и мрачно.

– Я уверен, что это не последний раз, когда я буду ревновать. В нашем будущем, вероятно, будет еще много мужчин, которые захотят тебя поцеловать. Это не твоя вина. Но это последний раз, когда я ставлю твои слова под сомнение. Я доверяю тебе, и мне нужно, чтобы ты доверяла мне. Во всем. Я знаю, что ты не сможешь этого сделать, если я буду вести себя как какой-то малолетний придурок.

Он делает вдох, раздувая ноздри.

– Кроме того, я разорву этого сукина сына на куски и устрою костер из всех частей его тела…

Я наклоняюсь и целую его, чтобы остановить поток слов, потому что вижу, что он только начал.

Назир обнимает меня, прижимает к себе, а затем снова укладывает на матрас и накрывает своим телом. Какое-то время мы лежим молча, и его сердцебиение под моей рукой замедляется.

Когда он снова заговаривает, его голос звучит на удивление сдавленно.

– В каком-то смысле я ему обязан.

Это удивляет меня настолько, что я на мгновение теряю дар речи.

– Чем же?

– Если бы не он, ты бы сейчас была с Димитрием и страдала бы бог знает от чего.

– Ох, милый.

Я закрываю глаза и поворачиваюсь лицом к его груди. Он проводит пальцами вниз по моей спине, очерчивая каждый позвонок; его прикосновения до боли нежные.

– Есть что-нибудь еще, что тебе нужно мне рассказать? – шепчет Наз.

– Кроме того, что я люблю тебя? – Я на мгновение задумываюсь. – Я звонила Димитрию из больницы.

– Я знаю.

– Табби?

– Да.

– Это тоже она покопалась в деньгах Рафаэля?

– Ага.

Я делаю паузу, чтобы поразмыслить над впечатляющим умом и компетентностью моей новообретенной подруги Табби – женщины, не похожей ни на одну из тех, кого я когда-либо встречала.

– Есть хоть что-то, чего она не умеет?

– Если и есть, я этого не видел.

Мне требуется минута, чтобы собраться с мыслями, затем я говорю: – Думаю, Рафаэль и Димитрий работали вместе. Киллиан упоминал девушек. Девушек Димитрия. Он сказал, что Рафаэль причинил больше страданий, чем почти любой из тех, кого он встречал. Я восприняла это так, будто Рафаэль был кем-то вроде курьера.

– Торговцем. Оружием, наркотиками и людьми.

Когда я издаю тихий звук недоверия, Наз спрашивает: – Что?

– Просто… он был так добр ко мне. Он был утонченным, элегантным и просто милым.

– Даже самое блестящее яблоко может быть червивым внутри.

Я вспоминаю милое, ангельское лицо Димитрия и вздрагиваю.

Я знаю.

– Димитрий вообще как-то связывался с тобой?

– Нет. В последний раз мы контактировали с ним, когда он звонил в «Метрикс», чтобы отказаться от услуг.

– Когда он все еще притворялся, будто понятия не имеет о нас с тобой, а в это время его люди уже поджидали в засаде с заминированной машиной.

– Да.

– Когда я с ним разговаривала, он сказал, что тебя оставят в покое, если я вернусь к нему…

– Только не снова. Пожалуйста. Я еще морально не готов это обсуждать.

– Я просто размышляю вслух. Я не собираюсь сбегать к нему.

Назир вздыхает с облегчением, и я целую его в грудь.

– В общем, я хотела сказать, что мы заключили сделку, а потом появился Киллиан. Мы все согласны, что Киллиан чего-то хочет от Димитрия, но вы хоть представляете, кто он такой? Откуда он взялся? Я никогда его раньше не видела, значит, он не из ближайшего окружения Димитрия.

– Мы думаем, что он шпион.

– Шпион? Как Джеймс Бонд?

Голос Наза становится сухим.

– Боже, я ненавижу этого ублюдка.

Я знаю, что он говорит не о Джеймсе Бонде, и что мой тон, должно быть, был слишком восторженный.

– Я не хотела, чтобы это звучало так, будто это круто. Я просто удивлена. Он больше похож на уличного головореза, чем на кого-либо еще. Я не могу представить, чтобы он кому-то подчинялся.

Наз шумно выдыхает.

– Если он тот, кем мы его считаем, он и не подчиняется.

Спустя некоторое время я произношу: – Я даже почти боюсь спросить.

Перевернувшись на бок, чтобы оказаться лицом ко мне, он целует меня, а затем осторожно дергает за прядь моих волос.

– Итак. Расскажи мне про волосы.

– Ты не хочешь рассказывать мне о Киллиане?

– Думаю, если я услышу его имя, произнесенное тобой, еще хоть раз, моя голова взорвется.

– Я поняла. Волосы. Ну, Ки… эм, Тот Кого Нельзя Называть схватил меня за них… – Я замолкаю, когда глаза Наза чернеют. – Знаешь что? Я просто почувствовала, что мне нужна новая стрижка.

Назир начинает смеяться, только звучит это совсем не так, будто он находит происходящее особенно забавным.

– Мы такие сумасшедшие.

– Как и все остальные, подумаешь.

Его взгляд уже не похож на взгляд серийного убийцы.

– Тебя это не напрягает?

– Шутишь? По-моему, мы очаровательные. С нашими психическими расстройствами, душевными шрамами, эмоциональными травмами, серьезными нарушениями и всем прочим.

Наз притворяется оскорбленным.

– Прошу прощения, но у меня нет никаких психических расстройств.

– Серьезно? Потому что я могла бы назвать штук пять твоих диагнозов прямо навскидку.

– Ага, конечно, – усмехается он. – Ты бы и одного не назвала.

Я начинаю с клинической точностью загибать пальцы.

– Нарциссическое расстройство личности. Что-то противоположное дисморфофобии. Синдром постоянного сексуального возбуждения…

– Как будто ты жалуешься.

– …и, что хуже всего, расстройство, связанное с привязанностью к шортам-карго, которое, к сожалению, довольно распространено среди мужчин твоего возраста, служивших в армии, где их так и не научили носить что-то, кроме камуфляжа с кучей ненужных карманов.

Назир смотрит на меня так, будто вокруг моей головы летают маленькие херувимы, играющие на арфах и резвящиеся с единорогами на солнечных лучах. Голосом, полным любви, он бормочет: – Это было всего четыре, милая.

– Дай мне минуту. Я только начала, – нахмурившись, я обвожу взглядом комнату. – Где я оставила ту энциклопедию по психиатрии?

Он притягивает меня ближе и целует, наваливаясь сверху и придавливая своим тяжелым, восхитительным телом.

– Думаю, прямо сейчас мы можем найти себе занятие поинтереснее.

Я не удивлена, почувствовав его стояк, но это заставляет меня рассмеяться.

– Держу пари, что можем.

И без дальнейших промедлений мы именно так и поступаем.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

НАЗ

Следующие шесть дней мы проводим в своем уютном пузыре, забыв о внешнем мире. Мы не смотрим новости, не читаем газеты и не заходим в интернет. Нам все равно, даже если на Землю вот-вот упадет астероид и разнесет ее в клочья. Главное для нас – это мы сами.

Я изучаю каждый изгиб тела Эвы своими руками. Запоминаю тихие звуки, которые она издает во сне. Выясняю, сколько именно времени требуется, чтобы довести ее до оргазма ртом, а сколько – членом, что заставляет ее дрожать или вскрикивать, и открываю бесконечное множество способов, которыми она может сказать «я люблю тебя» одними лишь глазами.

Я раскапываю ту часть себя, которая была похоронена так долго, что я считал ее утраченной навсегда. Во многих смыслах Эва возвращает меня к жизни. Я – Лазарь, воскрешенный из мертвых силой любви.

Мою благодарность затмевает лишь мое счастье. Ощущение того, что на меня снизошла незаслуженная удача, поистине глубоко.

Но с каждым мгновением внутри меня разрастается тьма. Черное семя пускает корни и дает уродливый росток.

Присутствие Димитрия ощущается, даже когда самого его нет рядом.

Оно проявляется во всем: от внезапной тишины, которая появляется из ниоткуда, до того, как Эва украдкой поглядывает на часы, словно желая, чтобы они остановились. Мы оба прекрасно понимаем, что это лишь временная передышка перед бурей, к которой нам скоро придется вернуться, и как бы мы ни старались отогнать грозовые тучи, они омрачают все наши прекрасные перспективы.

Затем, на седьмой день нашего украденного рая, мне звонит Коннор, и этот звонок навсегда лопает наш сладостный пузырь.

– Как дела, брат?

– В норме, – отвечаю я, улыбаясь Эве, которая лежит на полу в гостиной и выполняет какой-то сложный комплекс растяжки, выглядящий так, будто это должно быть больно. – Есть что-нибудь новое с тех пор, как мы виделись несколько дней назад?

Мы созванивались пару раз для быстрой проверки: один раз, когда Коннор вернулся в Нью-Йорк и хотел сообщить, что в «Метрикс» все в порядке, но федералы и полиция Нью-Йорка все равно хотят меня допросить, и еще раз два дня назад, чтобы узнать, как обстоят дела со здоровьем Эвы. Ее состояние постепенно улучшается. Вчера к ней снова приходил врач и, похоже, остался доволен ее прогрессом.

– Вообще-то, да. Есть кое-что новенькое.

Тон его голоса заставляет меня насторожиться.

– Звучит не очень.

Эва резко садится и смотрит на меня, бледнея.

– Честно говоря, я пока сам не знаю, что это. Но это чертовски странно.

Я сажусь на диван, и Эва устраивается рядом, поджав под себя ноги; ее взгляд прикован к моему лицу.

– Что стряслось? – спрашиваю я.

– Нам тут пришло письмо для тебя.

Я хмурюсь.

– Письмо? В смысле, по почте?

– Да.

– От кого?

– От Киллиана.

У меня перехватывает дыхание, словно кто-то ударил меня в грудь. Эва, сидящая рядом, напрягается.

– Милый? Что случилось?

Я поднимаю палец. В голове у меня роятся вопросы, главный из которых – откуда он узнал, куда мне писать.

– Прочитай.

Я слышу шелест бумаги, а затем рокочущий баритон Коннора.

– Цитирую. «Наз, нам нужно поговорить. Позвони мне, как только получишь это». Затем он подписал свое имя.

Я понятия не имею, что за чертовщина происходит, но собираюсь выяснить это как можно скорее.

– Давай номер.

– Его тут нет.

– И как я должен ему позвонить без номера телефона?

– Может, он дал его Эве?

Я поворачиваюсь к ней и спрашиваю: – Киллиан не оставлял тебе свой контактный номер?

Она удивленно моргает.

– Нет.

– Ты уверена?

Ее удивленное выражение лица сменяется недовольным.

– Да, уверена.

– Она не знает, – говорю я в трубку. – Что это значит?

– Не знаю, брат. Я же сказал. Это очень странно.

– Дай подумать.

Я лихорадочно соображаю, мой мозг за долю секунды перебирает и отбрасывает десятки различных версий. Я прихожу к выводу, что единственное логичное объяснение – Киллиан оставил способ связаться с ним в конспиративной квартире в Ангра-ду-Эроишму. Но где? Мы пробыли там недостаточно долго, чтобы обыскать все помещение.

Черт. Мне что, нужно туда вернуться? Он хочет, чтобы я туда вернулся?

Это ловушка?

Эва толкает меня в бок.

– Что случилось? – спрашивает она.

Я отвечаю рассеянно, продолжая размышлять.

– Киллиан прислал для меня записку в «Метрикс». Он хочет, чтобы я ему позвонил. Я пытаюсь понять, как я должен это сделать, если у меня нет его номера.

Не задумываясь ни на секунду, она выдает: – А как один шпион оставляет сообщение другому так, чтобы обычный человек ничего не понял?

Я смотрю на нее с поднятыми бровями.

– Ну, с помощью шифра там, или через тайник, – продолжает Эва.

– Я даже знать не хочу, откуда тебе известно о шифрах и тайниках.

Но тут меня осеняет.

Шифр.

Когда я вскакиваю с дивана и бегу в спальню, Эва следует за мной. Коннор что-то говорит по телефону, но я не слушаю, потому что слишком занят тем, что перебираю одежду, в которой был в тот день, когда мы нашли Эву в убежище Киллиана.

Мои пальцы нащупывают клочок бумаги в одном из карманов тактического жилета. Я достаю записку, которую Киллиан написал мне на нелинованном белом листе, и смотрю на нее. Затем подношу ее к свету.

– Милая, принеси мне карандаш.

Эва подбегает к тумбочке, выдвигает ящик и начинает рыться в нем. Не найдя того, что искала, она несется в гостиную. Она возвращается быстрее, чем я успеваю досчитать до десяти, и протягивает мне руку.

– Коннор, повиси секунду. Я сейчас.

– Принято.

Я забираю у Эвы карандаш, протягиваю ей телефон, расправляю смятый лист бумаги на тумбочке и слегка растушевываю края плоской стороной грифеля в поисках возможных отпечатков или углублений – призрачных следов слов, написанных на другом листе бумаги, которые могли остаться от давления ручки.

Ничего.

Ладно, едем дальше.

С Эвой, идущей за мной по пятам, я захожу на кухню и включаю одну из конфорок на плите. Затем держу письмо над пламенем на расстоянии, достаточном, чтобы нагреть бумагу, но не настолько близко, чтобы она загорелась.

Выглядывая из-за моего правого плеча, Эва произносит: – Боже, какая же я умная.

Когда я недоверчиво качаю головой, глядя на цифры, проступившие на нижнем крае листа, она говорит: – Нет, правда. Я ведь умная, да? Мы тут говорим о гениальности уровня Эйнштейна. Мы говорим о внеземном интеллекте.

– Я смотрю, ты взяла пару уроков из моего учебника по скромности.

– Из твоего учебника по эго галактических масштабов, ты хочешь сказать.

– Именно. Пожалуйста, дай мне телефон.

Она протягивает его мне.

– Ты еще здесь? – говорю я Коннору.

– Да. Какая информация?

– Киллиан оставил мне свой номер невидимыми чернилами. Я предполагаю, что это был цитрусовый сок, нанесенный ватной палочкой.

После паузы Коннор говорит: – Немного старомодно, но, должен признать, мне нравится.

Я очень, очень сильно ненавижу этого парня.

– Я сейчас перезвоню.

Прежде чем Коннор успевает ответить, я сбрасываю вызов и начинаю набирать номер.

Проходит один гудок, прежде чем Киллиан берет трубку; его тон тих и резок.

– Долго же ты собирался.

– Да пошел ты, придурок. Чего тебе надо?

– Как она?

У меня начинает гореть шея.

– Не твое чертово дело, как она. Зачем ты хотел, чтобы я тебе позвонил? И откуда ты узнал, как со мной связаться? И когда мы можем встретиться, чтобы я мог разукрасить твое лицо после того, как ты с ней поступил?

Я слышу тяжелый выдох, затем тишину. Потом: – Антибиотики действуют?

Мне приходится закрыть глаза и сосчитать до десяти, чтобы сдержать крик, который вот-вот вырвется из горла.

– Ладно. Я вижу, что мы ни к чему не придем, пока ты не получишь медицинскую сводку. Так что держи, а потом я больше никогда не буду говорить с тобой о ней. Да, антибиотики действуют. Поздравляю, хоть что-то ты сделал правильно.

– Побочные эффекты есть? Она хорошо питается? Обо мне спрашивала?

Жар разливается от шеи к щекам, а затем к ушам. Эва не сводит с меня немигающего взгляда, покусывая ноготь на пальце. Синяк на ее левой щеке почти сошел.

– Нет. Да. Нет, – рычу я. – А теперь говори, чего тебе надо.

– Я хочу, чтобы ты передал Эве телефон.

Мой хриплый смех звучит совсем не весело.

– Вероятность этого события где-то ниже нуля.

– Мне нужно извиниться.

– Я передам.

– Черта с два ты передашь.

– Да, ты меня раскусил. Было приятно поболтать, мудак, но мне пора.

– Ей не понравится, когда она узнает, что я хотел с ней поговорить, а ты не позволил.

– А тебе не понравится, когда я вспорю тебе живот и задушу тебя твоими же кишками.

Мгновение спустя Киллиан усмехается.

– Ах да. Любовь. Чувство, которое превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Должен признать, меня это завораживает. Я никогда не видел этого вблизи, пока не встретил вас двоих. Ты чувствуешь себя таким же нелепым, как и выглядишь?

Когда я говорю, я смотрю на прекрасное лицо Эвы, и мое сердце отвечает за меня.

– Это как рождественское утро, летние каникулы и все желания, которые ты загадывал, задувая свечи на праздничном торте в детстве. Это как найти что-то, о потере чего ты даже не подозревал, а потом удивляться, как ты вообще без этого жил. Это как молния. Как огонь. Но в то же время как самая удобная в мире кровать. Это как всё, чего ты когда-либо хотел, но знал, что не заслуживаешь и никогда не будешь достоин. Это, черт возьми, как волшебство.

Я протягиваю телефон Эве.

– Если он скажет что-то, что тебе не понравится, я выброшу телефон в окно.

Она смотрит на меня секунду, пока я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к плите. Затем подносит телефон к уху.

– Больше не расстраивай его так, – резко произносит Эва. Она делает паузу, слушая. – Нет, потому что это расстраивает меня. – Еще пауза, затем вздох. – Да, он много ругается. Я в курсе.

Я осматриваю кухню в поисках чего-нибудь подходящего, что можно было бы сломать, но Эва кладет руку мне на предплечье и качает головой, эффективно предотвращая надвигающийся взрыв.

Она говорит Киллиану: – Откуда ты узнал, что Наз работает в «Метрикс»?

Ее лицо принимает виноватое выражение.

– Ох. Я этого не помню. – Она снова слушает, потом произносит: – Я этого тоже не помню. Ты часто допрашиваешь полумертвых людей ради информации?

Эва смотрит в потолок, словно прося помощи у высших сил.

– Киллиан. Мы это уже обсуждали. Мне это не понравилось.

Я нетерпеливо показываю ей жестом, чтобы она вернула мне телефон, но она поднимает палец, как я сделал это ей ранее, и я на собственном опыте убеждаюсь, насколько это раздражает.

Затем она начинает отвечать на серию вопросов – видимо, выстреливаемых со скоростью пулемета, потому что ее ответы следуют быстро.

– Нет. Да. Я не уверена. Может быть. Нет – нет! О, пожалуйста, спустись с небес на землю. Ты и вполовину не так интересен, как сам о себе думаешь.

– Хватит.

Я тянусь руками за телефоном.

– Отдавай.

Эва шепчет мне: – Секундочку, милый, – а затем возвращается к разговору с моим заклятым врагом, как будто я не бьюсь в конвульсиях от аневризмы в полуметре от нее.

– Ты хотел поговорить только о поцелуе или тебе нужно было сказать что-то важное?

Она смотрит на меня с невозмутимым выражением лица.

– Конечно, я ему рассказала. У меня нет от него секретов.

Что бы Киллиан ни ответил, это заставляет ее снова посмотреть в потолок.

– Я жалею, что вообще тебе об этом рассказала.

Она слушает, отбиваясь от моих рук, пока я пытаюсь выхватить телефон, а затем едко произносит: – Знаешь, Киллиан, для того, кто гордится тем, что он такой хладнокровный, независимый убийца, которому никто и ничто не нужно, ты чертовски сильно интересуешься отношениями.

– Я покажу ему отношения, – громко заявляю я. – Отношения между моими пулями и его мозгом.

Эва закатывает глаза в ответ на слова Киллиана.

– Да, он снова угрожал твоей жизни, но разве можно его винить? Ты ужасно раздражающий человек.

Она протягивает мне телефон, разозленная.

– Держи. Я больше не могу с ним разговаривать.

Она возвращается на пол в гостиной и возобновляет растяжку.

Я не перестаю восхищаться гибкостью не только ее тела, но и ума. Ее таинственный, удивительный и порой непостижимый ум каким-то образом умудряется не сломаться под тяжестью воспоминаний и страхов, которые ему приходится нести, а всегда изящно изгибаться.

Я прикладываю телефон к уху.

– Ты еще здесь?

– Да.

Я улыбаюсь, услышав его подавленный голос.

– Не похоже, что ты рад.

– Не злорадствуй. Тебе это не идет.

– Раз уж ты на линии, что ты сказал Димитрию насчет Эвы?

– Я сказал ему, что мы влюбились друг в друга и она ждет от меня ребенка.

Следующий удар моего сердца звучит странно, как будто пьяный спотыкается о собственные ноги.

– Да неужели.

Киллиан вздыхает, и его вздох тоже звучит подавленно.

– Нет. Я просто хотел тебя разозлить.

– Жаль тебя разочаровывать.

– Да уж, я слышу, как тебе жаль, – сухо отзывается он.

– Ладно, я просто спрошу в лоб, но мне очень трудно понять смысл этого разговора. Не хочешь просветить меня?

Я слышу, как Киллиан передвигается, и представляю себе, как он шагает по пустому складу, а где-то в тени позади него к стулу привязан окровавленный труп.

– Я думал над кое-чем из того, что сказала Эва.

Я мгновенно напрягаюсь, ожидая какой-нибудь язвительной реплики насчет того поцелуя, но его следующие слова застают меня врасплох.