Текст книги "Опасная красота (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

НАЗ

Я вижу, как Эва двигается, и знаю, что сейчас произойдет.

Именно поэтому я хотел, чтобы она села на диван. Я имею в виду, не то чтобы я не заслуживаю пули, но то, что она действительно собирается это сделать, все равно ранит. В конце концов, она же обещала.

Первая пуля попадает в гипсокартон в метре надо мной. К тому моменту я уже на полпути к двери. Эва успевает выстрелить еще раз, прежде чем я набрасываюсь на нее, но пуля пролетает мимо. Она влетает прямо в окно гостиной, разбивает стекло, и у меня закладывает уши. В нос бьет пороховой дым.

Я хватаю Эвелину за запястье и прижимаю руку к двери, пока она не роняет пистолет. Она кричит на меня, рыдает, бьется и пытается ударить меня по яйцам.

Я заламываю обе ее руки за спину, вклиниваю колено между ее бедрами и прижимаю ее к двери весом своего тела.

– Угомонись, Эва! – кричу я. – Я не повезу тебя обратно к Димитрию! Хватит!

Она разражается гневной тирадой на русском, в которой, как я понимаю, преобладают ругательства.

– Я больше не работаю на него! Я не отвезу тебя к нему!

– Ты лжец! – рыдает она, раскрасневшаяся и дрожащая, по щекам текут слезы. – Меня от тебя тошнит, мерзкий лжец, убери от меня свои руки, я убью тебя, клянусь богом, я пущу тебе пулю в лоб…

– Замолчи! – кричу я.

Эва прерывается, всхлипывая. Мы стоим лицом к лицу, тяжело дыша в напряженной тишине, пока я не беру себя в руки. Я говорю сквозь стиснутые зубы: – Я согласился на эту работу, еще до того, как узнал тебя. Димитрий сказал, что ты его жена, что ты сбежала. Я не знал, что он с тобой сделал. Я ничего не знал.

Она извивается в моих руках, пытаясь вырваться. Ее тело сотрясается от дрожи. Она закрыла глаза, ее ноздри раздуваются, и я не могу вспомнить, когда в последний раз был так близко к человеку, который так отчаянно хотел меня убить.

Если такое вообще когда-либо было.

– Я увезу тебя с этого острова, – хрипло шепчу я ей на ухо. – Мы поедем в Нью-Йорк. В безопасное место. Оттуда ты сможешь решить, куда хочешь отправиться. Твоя жизнь принадлежит только тебе, понимаешь? Я больше не работаю на него. Я просто… Не знал.

Эва шипит, как загнанная в угол кошка, затем пытается укусить меня за ухо. Я отдергиваю голову, прежде чем она успевает вцепиться зубами в мочку.

– Ладно, – рычу я. – Не верь мне. Но мы уберем тебя с этого гребаного острова сегодня ночью, нравится тебе это или нет.

– Я никуда с тобой не поеду!

– Он знает, что ты здесь, Эва. Димитрий с самого начала знал, где ты живешь. Он может прийти в любой момент!

Она смотрит на меня, и в ее глазах пылает ненависть и презрение.

– Тогда отпусти меня. Ты сказал, что моя жизнь принадлежит мне – докажи это. Убери от меня свои руки и позволь мне выйти за дверь.

– Ты не сможешь выбраться из Мексики одна.

– У меня есть паспорт…

– Димитрий знает твое вымышленное имя!

Вся краска сходит с ее лица. Она смотрит на меня, как на чудовище.

– Я не говорил ему, он уже знал, – настаиваю я. – Он знал все еще до того, как наняли «Метрикс». Тот, у кого ты купила фальшивые документы, работал на него. Димитрий выследил тебя здесь, а потом нанял нас присматривать за тобой.

Эва сглатывает, смахивая свежие слезы.

– Нет. Это невозможно. Я была так осторожна, я…

Часть боевого запала покидает ее. Я понимаю, что слишком крепко ее держу, и, проверяя, не вырвется ли она, ослабляю хватку. Мне становится немного легче дышать, когда Эва не пытается пошевелиться.

– Послушай меня. Мне не нужно будет отчитываться перед ним еще несколько дней.

– Отчитываться? О боже.

– К тому времени мы будем уже далеко. Я достану тебе новые документы…

Ее смешок звучит горько.

– Пошел ты.

– …и я позабочусь о твоей безопасности. Я сделаю так, что Димитрий больше никогда не сможет тебя найти. Даю слово.

Эва поднимает на меня взгляд. Ее нижняя губа дрожит.

– Даешь слово? Ты шутишь?

– Нет.

Мы смотрим друг на друга. Я так сильно хочу поцеловать ее, но знаю, что ничем хорошим это не закончится. Глядя ей в глаза, я тихо говорю: – Все, что я тебе говорил, было правдой.

Она стонет и отворачивается, поэтому я приближаю губы к ее уху и продолжаю: – Каждое чертово слово. И веришь ты мне или нет, но я рискую своей жизнью и жизнями своих коллег, защищая тебя.

– Мне не нужна твоя защита, – дрожа, произносит Эвелина. – Мне ничего от тебя не нужно, кроме того, чтобы ты отпустил меня, и я больше никогда не видела твоего лица.

– Пожалуйста, – говорю я хриплым голосом, – позволь мне отвезти тебя в безопасное место. Потом ты сможешь делать все, что захочешь, но сначала мы должны выбраться из Мексики. Сегодня ночью. Прямо сейчас. Хорошо?

Ее тело обмякает. Она снова начинает тихо плакать, отвернувшись от меня, но я беру ее за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

– Милая.

Эва кусает губу.

– Мне так жаль, – говорю я.

Она зажмуривается и качает головой.

– Замолчи, – шепчет она, а когда снова открывает глаза, они полыхают яростью. – А теперь убери от меня свои руки.

В груди появляется давящее чувство. Сердце будто горит. Но я делаю так, как она просит, и отпускаю ее, осторожно отступая и следя за ее лицом.

Эва обхватывает себя руками и в замешательстве оглядывает комнату, словно не понимает, где находится.

У нее шок. Позаботься о ней.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче: – У тебя есть сумка?

Она смотрит в сторону спальни.

– Сумка. В… в шкафу в спальне.

Я с облегчением вздыхаю. Слава богу, Эва разрешила мне помочь.

– Я достану ее и положу туда кое-какую одежду и твою зубную щетку. Что-нибудь еще?

Она облизывает губы. Ее все еще трясет, она бледная, но, кажется, немного успокоилась.

– У меня… У меня есть немного наличных в банке из-под кофе под раковиной в ванной.

– Я возьму. Пожалуйста, иди сядь на диван.

Эва судорожно вдыхает, затем напряженно подходит к дивану и садится, тупо уставившись в пол.

Я подбираю пистолет, засовываю его за пояс и направляюсь в спальню, не спуская с нее глаз. Я быстро нахожу в шкафу черную спортивную сумку, хватаю ее, затем снимаю с вешалок несколько пар джинсов и платьев и бросаю их внутрь. Подойдя к ее маленькому деревянному комоду, я рывком открываю ящики, вытаскиваю футболки и трусики и тоже бросаю их в сумку. Эва все еще неподвижно сидит на диване, поэтому я широким шагом захожу в ванную и наклоняюсь, чтобы открыть дверцы шкафчика под раковиной.

Я вижу чистящие средства и несколько рулонов туалетной бумаги, но не вижу банку из-под кофе.

– Ты переставила банку из-под кофе в другое место? – кричу я. – Ее нет под раковиной.

Тишина.

Я резко выпрямлюсь и бегу в гостиную.

Там пусто, а входная дверь распахнута.

– Блядь.

Я хватаю спортивную сумку, выбегаю за дверь, спускаюсь по лестнице и перебегаю через дорогу. Эва не так уж далеко впереди, бежит к темному пляжу, ее длинные волосы развеваются за спиной, как флаг. Я бросаю сумку в багажник джипа и бегу за ней, изо всех сил работая руками и ногами, чтобы догнать ее до того, как она скроется в зарослях между пляжем и главной дорогой.

Я хватаю ее сзади. Она кричит и теряет равновесие на песке. Мы оба падаем, сцепившись руками и ногами. Эва сопротивляется, как дикая кошка, но мне удается прижать ее запястья к песку и оседлать так, чтобы она не могла пошевелиться.

Она тяжело дышит и смотрит на меня. В лунном свете она прекрасна, даже несмотря на то, что ее взгляд мог бы расплавить сталь.

– Если ты не позволишь мне помочь тебе, – кричу я, – Димитрий придет за тобой! Ты этого хочешь?

– Если он придет за мной, то убьет меня, – кричит Эва в ответ. – И это будет твоя вина, ты, шпион!

Она пытается сбросить меня, но я слишком силен и тяжел. Все еще извиваясь, она издает крик отчаяния. Очевидно, она не собирается сдаваться в ближайшее время или облегчать мне задачу.

– Ладно, – рявкаю я. – Сделаем по-плохому.

Одним быстрым движением я поднимаюсь, рывком ставлю ее на ноги, хватаю ее за запястья и перекидываю через плечо.

Эва брыкается и ругается, все еще пытаясь вырваться, но я ее не отпускаю. Прежде чем она успевает нащупать пистолет у меня за поясом и выстрелить мне в спину, я выхватываю его и засовываю за пояс впереди себя. Затем крепко прижимаю к себе эту русскую красотку, которая отчаянно вырывается, и иду с ней к машине.

Я рад, что ближайший дом находится в полукилометре по пляжу, потому что она орет как резаная. К тому же Эва так сильно колотит меня по спине, что, я уверен, у меня останутся синяки.

Я перехожу на легкий бег. Она издает вскрик удивления и хватается за мой ремень, чтобы удержать равновесие, в то время как я мрачно улыбаюсь.

Добравшись до джипа, я ставлю ее на ноги рядом с пассажирской дверью, затем держу, пока тянусь в бардачок.

Затем я достаю и защелкиваю наручники на ее запястьях.

На мгновение Эвелина в ужасе пялится на металл, сковывающий ее запястья, а затем недоверчиво переводит взгляд на меня.

– Веди себя хорошо, – предупреждаю я, – иначе мне придется использовать еще и кляп.

В ее глазах вспыхивает возмущение.

– Только попробуй, и твои яйца за это поплатятся.

Съеживающееся ощущение в паху заставляет меня ей поверить.

Я осторожно подталкиваю Эву на пассажирское сиденье, держа голову подальше от ее щелкающих зубов, пока пристегиваю ее ремнем безопасности. Затем я оббегаю машину, сажусь за руль, блокирую двери и завожу двигатель.

Я смотрю на нее. Она не хочет встречаться со мной взглядом, поэтому я говорю, глядя на ее профиль: – Мы полетим на Кубу, оттуда пересядем на самолет до Нью-Йорка. Как только мы доберемся до штаб-квартиры «Метрикс», нас допросят. Можешь задавать любые вопросы. От тебя не утаят ничего, что касается всей операции. После этого… ты сможешь решить, что хочешь делать дальше.

Эва медленно поворачивает голову и смотрит на меня. Воздух между нами потрескивает. Спустя мгновение она сжимает челюсти и снова отворачивается.

Я газую, и мы срываемся с места, сжигая резину. Она неподвижно сидит рядом, глядя в окно и сжав руки в кулаки. Мне кажется, Эва едва сдерживается, чтобы не выцарапать мне глаза.

И то, что она даже не пытается это сделать, дает мне крошечную надежды.

Зона посадки, где нас заберет «птичка», находится на другом конце города. Мы едем в тишине. Я не могу не задаваться вопросом, о чем она думает. Что чувствует. Простит ли она меня когда-нибудь за это.

Я отвлекаюсь на эти мысли, останавливаясь на красный свет. Рядом с нами тормозит машина, и я бросаю на нее взгляд.

А затем резко оборачиваюсь снова.

В старом черном «Кадиллаке» с опущенными стеклами сидят четверо мужчин латиноамериканской внешности. Все они одеты в одинаковые белые футболки без рукавов, а их руки и шеи покрыты многочисленными бандитскими татуировками. Они разговаривают и смеются, не обращая на нас внимания.

Пока парень на пассажирском сиденье не бросает на меня взгляд. А потом тоже резко не оборачивается второй раз.

Его улыбка – уродливая, гнилая улыбка – меркнет. На его лице появляется выражение смертельной угрозы.

Диего-наркоторговец рычит, достает пистолет и направляет его мне в голову.

А я-то думал, что хуже уже быть не может.

Я жму на педаль газа. Джип срывается с места, и в этот момент раздается первый выстрел. Гудят клаксоны. Мы едва не врезаемся в поток машин, проносясь через перекресток на визжащих шинах. За нами раздается шквал выстрелов, и я кричу Эве, чтобы она пригнулась.

Схватившись за дверную ручку, она низко пригибается к сиденью, пока я резко сворачиваю за угол.

– Надеюсь, он стреляет лучше меня, – бормочет она.

Ха-ха.

Мы мчимся по бульвару, а «Кадиллак» преследует нас по пятам. Я виляю по дороге, пытаясь увернуться от пуль, свистящих со всех сторон. В бампер стреляют, затем взрывается зеркало со стороны пассажира.

Я мельком замечаю лицо Эвы и кричу: – Чему, черт возьми, ты улыбаешься, женщина?

– Карма обычно не срабатывает так быстро.

– Поверить не могу, что тебе это действительно нравится! – Я резко беру в сторону, едва не сбив старика на велосипеде, пересекающего дорогу. – Эти ублюдки хотят нас убить!

– Нет, они хотят убить тебя. Я уверена, что это общая черта всех твоих знакомых.

Впереди нас движение останавливается на очередном красном свете светофора, поэтому я заезжаю на тротуар, едва притормаживаю на перекрестке, а когда вижу, что путь свободен, срываюсь с места и выезжаю на проезжую часть. Подвеска джипа и в лучших условиях кажется жестковатой, но прыжок с бордюра прямо в выбоину превращает поездку в дикий аттракцион. Голова Эвы резко дергается вперед, затем назад, и нас обоих впечатывает в сиденья.

Затем заднее стекло со взрывом разлетается на миллион осколков, словно бомба.

Я пригибаюсь от града летящего стекла.

– Сукин сын!

– Надеюсь, ты купил хорошую страховку на эту прокатную развалюху.

– Как ты можешь быть такой спокойной? – кричу я.

Эва смотрит на меня так, будто я веду себя как неженка.

– А как ты не можешь, мистер бывший коп-спецназовец? Или это все тоже было ложью?

Когда я в отчаянии рычу, она говорит: – Если бы ты дал мне пистолет, я могла бы отстреливаться.

– На тебе наручники! И ты бы все равно сначала выстрелила в меня! Я не отдам тебе этот чертов пистолет!

– Как знаешь. Осторожно, собака!

Я резко жму на тормоз, выворачиваю руль вправо, а потом снова жму на газ, едва не переехав пса. Сзади за нами несется «Кадиллак» – большая черная акула, сверкающая решеткой радиатора в зеркале заднего вида, словно металлическими зубами.

Я ни за что не смогу от них оторваться. Джип не сравнится с «Кадиллаком» по мощности. Так что у меня два варианта: остановиться и вступить в перестрелку или придумать, как сбросить их с хвоста.

Я резко сворачиваю налево у знака «Стоп», въезжая в жилой квартал. Мы мчимся по улице на максимальной скорости, а «Кадиллак» с заносом вылетает из-за угла позади нас. Я делаю еще три поворота, едва не задев полдесятка припаркованных машин в процессе, а затем нахожу то, что искал.

Открытая дверь гаража.

С визгом тормозов мы останавливаемся внутри гаража. Я глушу двигатель, выпрыгиваю из джипа и опускаю дверь гаража как раз в тот момент, когда фары «Кадиллака» освещают улицу. Затем стою в темноте, слушая, как машина с ревом проносится мимо.

Когда звук визжащих шин слышен в следующем квартале, я поднимаю дверь и запрыгиваю обратно в машину. Мы выезжаем из гаража задним ходом и направляемся вверх по улице тем же путем, каким приехали, используя только противотуманные фары.

Когда мы выбираемся из района и возвращаемся на главную дорогу, Эва говорит: – Не могу поверить, что это сработало.

– Постарайся не показывать, что ты так разочарована.

Оставшуюся часть пути она молчит. Когда мы съезжаем с дороги и направляемся по каменистой грунтовой тропе к океану, Эвелина бросает на меня взгляд, но по-прежнему не говорит ни слова. Мы останавливаемся под королевскими пальмами, и я глушу двигатель, затем забираю ее сумку с заднего сиденья, открываю ее дверь, беру за руку и помогаю выйти.

Она оглядывает пустынную местность, освещенную лишь светом луны. Мы стоим на возвышении примерно в шести метрах над пляжем, отделенном от воды невысоким утесом. Внизу бушуют волны. Над нами – только звездное небо.

Вдалеке ночную тишину нарушает механическое жужжание лопастей вертолета.

Эва оборачивается, чтобы посмотреть на приближающуюся «птичку», летящую низко над океаном со стороны материка. Она бесстрастно произносит: – Если в этом вертолете Димитрий, я предпочла бы, чтобы ты меня застрелил.

– Его там нет.

Она поворачивается и пристально изучает мое лицо.

– У тебя вообще была жена?

– Да.

Вертолет подлетает ближе. Я не могу смотреть никуда, кроме ее глаз. Все слова, которые я хочу сказать, застревают в горле. Мои руки ноют от желания обнять ее, но я держу их по швам.

Эва отворачивается и смотрит, как вертолет начинает снижаться. Как только его полозья касаются земли, она кричит сквозь шум: – Надеюсь, тебе больно.

Она указывает подбородком в сторону моей левой руки, затем идет к «птичке», склонив голову навстречу ветру.

Я опускаю взгляд и вижу, как по руке струится кровь из раны в плече, которая видна сквозь разорванную ткань футболки.

ПЯТНАДЦАТЬ

ЭВА

Я не склонна к насилию по своей природе. Я из тех, кто не убивает пауков и не ловит мышей. Я спасаю чешуйниц, которые заползают в слив ванны, и выпускаю их на улицу. Я верю, что все Божьи создания имеют право на жизнь, которую он им даровал, и я готова убить только в целях самообороны.

Но Наз – если это вообще его настоящее имя – заставил меня передумать.

Он сидит напротив меня, пристегнувшись ремнем безопасности, и смотрит на меня своими темными глазами, пока мы летим сквозь ночь. На Кубу, по крайней мере так он говорит. Кто знает, куда мы на самом деле направляемся? Я бы не удивилась, если бы мы приземлились на грузовом судне посреди океана и меня запихнули в контейнер с сотней других девушек в наручниках, чтобы продать на турецком рынке секс-рабынь.

Металлические браслеты натирают запястья, но ему хватает ума не снимать их. Мне так хочется вцепиться ему в глотку, что я с трудом удерживаю руки на коленях.

Чувство предательства переполняет меня.

Он шпионил за мной. Он работал на Димитрия, который все это время знал, где я нахожусь.

Все то время, пока у меня зарождались к нему настоящие чувства, Наз отчитывался перед монстром, который насиловал и избивал меня семь лет.

Какие бы дерьмовые оправдания Назир ни придумывал, после такого пути назад нет.

Чтоб ты сдох.

Я посылаю ему эту мысль взглядом. Он понимает, что я имею в виду, морщится и отворачивается.

Я чувствую укол вины, но подавляю его. Если эта поездка на вертолете не закончится тем, что меня вернут в объятия Димитрия, я буду в шоке.

«Я верю тебе,» – сказала я ему. Какая же я дура. С таким же успехом я могла бы поверить в зубную фею.

– Мария ла Горда через пять минут, – говорит пилот по связи, кивая в сторону Наза.

Я выглядываю в окно, но не вижу ничего, кроме лунного света, отражающегося в черной глади океана, простирающегося во все стороны. Я оборачиваюсь и вижу, что Наз потирает левое плечо. Должно быть, пуля не задела кость, потому что он может двигаться, но, похоже, теряет много крови.

А может, я просто выдаю желаемое за действительное.

Он ловит мой взгляд.

– Если пообещаешь не выцарапывать мне глаза, я сниму наручники прямо сейчас.

– Ни за что.

Призрачная улыбка трогает его губы.

– Я ценю твою честность.

– Да, приятно, когда кто-то говорит правду, не так ли?

Мышца играет на его скуле. Слегка изменившимся тоном Назир произносит: – Я сказал тебе немало правды.

– Например, что с тобой я в безопасности? – говорю я, сверля его взглядом. – Да брось.

– Со мной ты в большей безопасности, чем когда-либо с кем-либо другим.

В моем смешке нет ни капли веселья.

– Эта планка установлена чрезвычайно низко.

Наз наклоняется вперед, опирается предплечьями о бедра и пронзает меня горящим взглядом.

– Ладно, хочешь в этом разобраться? Давай разберемся. Спроси меня, почему я не трахнул тебя, когда у меня был шанс.

Мои щеки горят, словно от пощечины.

– Хочешь за это медаль?

– Я хочу, чтобы ты признала, что отказать тебе было одним из самых трудных поступков в моей жизни.

– Отказать мне? Ты так говоришь, будто я об этом умоляла!

Его голос становится тише. Он не сводит с меня глаз.

– А разве нет?

Я задыхаюсь от ярости. А еще от унижения, потому что, конечно же, он прав. Я умоляла об этом. Практически все время. Если не словами, то действиями. И в своих фантазиях, в которых он играл главную роль каждую ночь.

Я закрываю лицо руками и стону. Затем, осознав, что обет целомудрия был еще одной его наглой ложью, я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза и начинаю смеяться. Это горький и безнадежный смех, который, надеюсь, больше никогда не повторится, но подозреваю, что скоро он станет моей визитной карточкой.

Я перестаю смеяться, когда понимаю, как легко Назир мог бы воспользоваться ситуацией.

И как бы мне сейчас было плохо, если бы он это сделал.

Я открываю глаза и обнаруживаю, что он все еще смотрит на меня этим жгучим взглядом.

– Так почему же ты мне отказал?

Его взгляд смягчается и становится невыносимо нежным.

– Милая, – шепчет он. – Ты и сама знаешь.

Не плачь. Если ты еще раз заплачешь перед этим мужчиной, тебе стоит сброситься с ближайшего обрыва.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно, моргая и стиснув зубы от внезапной волны боли.

– Может быть, это потому, что ты знал: Димитрий убьет тебя, если узнает, что ты ко мне прикасался.

– Я прикасался к тебе, – следует быстрый, жесткий ответ. – И не только.

Боже, поцелуи. Только не говори о поцелуях. Меня сейчас стошнит.

– Почему бы тебе не пойти на хрен, Назир? Я не в настроении слушать очередную чушь.

Он откидывается в кресле, скрестив руки на своей широкой груди.

– И мы снова вернулись к «Назиру».

Я бросаю на него язвительный взгляд.

– Ты сказал, что только друзья зовут тебя Наз. Или подожди, Дадли? Уилбур? Я уже путаюсь во всей этой лжи.

– Ты имеешь полное право злиться…

– Да что ты?

– …но это не меняет фактов.

Я заставляю себя сидеть неподвижно и смотреть ему в глаза, хотя мне хочется вскочить и оторвать ему голову.

– Если ты собираешься втирать мне всякую чушь о том, какой ты супергерой, раз не переспал со мной, не трать силы.

– Фактов, – повторяет он громче, – о моих чувствах к тебе.

Мы смотрим друг на друга, пока вертолет начинает снижаться. Наконец я обретаю способность говорить, несмотря на ярость, подступающую к горлу.

– Упомяни о своих чувствах еще раз, и моей личной миссией станет кастрировать твою лживую задницу.

Назир не отводит взгляд, поэтому это приходится сделать мне.

Через несколько мгновений мы приземлились. Наз отстегивает свой ремень, затем мой. Он сухо прощается с пилотом, выходит из вертолета, спрыгивает на траву и достает мою спортивную сумку, которую спрятал за сиденьем. Он бросает ее на траву и протягивает мне руку.

Игнорируя его, я выбираюсь без его помощи и уверенно приземляюсь на ноги.

Вертолет тут же взлетает. Наз вздыхает и поднимает мою сумку.

– Куда мы идем? – спрашиваю я, пока мы бредем по темному полю. Кажется, у него есть цель, хотя вокруг нет ни огней, ни ориентиров, только звезды и луна.

– Не знаю, как ты, а я голоден и мне нужно отлить.

– Спасибо, что поделился, – сухо произношу я.

Он не отвечает. Я предполагала, что Назир собирается справить нужду за ближайшей пальмой, но мы продолжаем идти еще минут десять, а потом выходим из-за густых зарослей на пустынный пляж.

К югу виднеется ряд бунгало, освещенных, словно маяки, на фоне темного неба. Мы направляемся к ним, песок скрипит под моими ботинками.

– Ты сказал, что мы летим в Нью-Йорк.

– Мы переночуем здесь. Уедем с первыми лучами солнца.

Учитывая время, когда мы покинули Косумель, и полет на вертолете, «переночуем», вероятно, означает всего несколько часов. И все же я благодарна за передышку. Я лучше умру, чем признаюсь ему в этом, но я тоже голодна и измотана из-за переизбытка адреналина. Мне нужны еда и сон.

Когда я отдохну, то придумаю, как сбежать.

Этот план быстро рушится, когда Назир поворачивается ко мне с предупреждающим взглядом.

– Даже не пытайся улизнуть. В нашей комнате дверь с шестнадцатизначным кодом, а окна пуленепробиваемые. И они не открываются.

Я стараюсь скрыть разочарование в голосе.

– Довольно надежно для пляжной хижины.

– Это убежище. У Коннора они по всему миру.

Понятия не имею, кто такой этот Коннор, и будь я проклята, если спрошу.

Мы подходим к зданиям. Судя по всему, мы прибыли в небольшой курортный отель, состоящий из отдельных бунгало. Крыши сделаны под соломенные, но при ближайшем рассмотрении это оказывается обманкой, уложенной поверх красной испанской черепицы. Каждое бунгало расположено на значительном расстоянии от других, но все они выкрашены в яркие тропические цвета: бирюзовый, оранжевый и изумрудно-зеленый. Длинный причал, увешанный гирляндами, заканчивается десятком электрических лодок, покачивающихся на воде. Вдоль берега стоят ряды розовых деревянных шезлонгов. Мимо нас с кудахтаньем проносится семейство кур, а один из цыплят останавливается, чтобы поклевать зерна на песке.

При других обстоятельствах я бы сочла эту обстановку весьма очаровательной.

У входа в первое бунгало – или в последнее, в зависимости от того, с какой стороны пляжа вы подошли, – Наз вводит длинный код в маленькую черную коробочку на стене рядом с дверью. Он распахивает дверь и отходит в сторону, пропуская меня внутрь.

– Какой джентльмен, – бормочу я, не обращая внимания на его недовольное лицо, и прохожу мимо.

Я вздрагиваю, когда дверь за нами захлопывается.

Наз вводит еще один код на клавиатуре внутри комнаты. Я отворачиваюсь, мое сердце бешено колотится.

Я в ловушке.

Бунгало состоит из спальни, гостиной, мини-кухни и ванной комнаты. Оно оформлено в островном стиле, с обилием коряг и ракушек. Вся мебель белая. Стены украшены цветочными принтами.

– Вот.

Я снова вздрагиваю, услышав голос Наза так близко позади себя. Я оборачиваюсь, он стоит, держа в руках маленький серебряный ключ. Я резко протягиваю ему запястья.

– Хочешь, чтобы я оказал честь?

– Ты их надел. Ты их и снимай.

В его глазах вспыхивает огонек, но лицо остается бесстрастным. Назир опускает взгляд на наручники и расстегивает их привычным движением руки. Когда они спадают, я потираю запястья, хмуро глядя на красные следы, которые браслеты оставили на моей коже.

– Мне жаль.

Я резко бросаю на него взгляд, затем выдыхаю.

– Поразительно, как у тебя это получается.

– Получается что?

– Заставлять ложь звучать как правду.

Его глаза вспыхивают. Он напряженно смотрит на меня, а затем, не говоря ни слова, уходит в ванную. Он бросает наручники в раковину, открывает шкафчик под ней и роется внутри. Выкладывает на столешницу бинты и медицинские принадлежности.

Затем Назир встает перед зеркалом и стягивает с себя футболку.

У меня сжимается сердце.

Обнаженный по пояс, он великолепен. У меня перехватывает дыхание при виде его золотистой кожи, рельефных мышц и татуировок, которые тянутся от затылка до самого позвоночника. Такие же татуировки с арабскими символами у него на внутренней стороне рук.

Если бы он вытянул руки в стороны, рисунок на его торсе образовал бы крест.

Наз разрывает пакет из фольги, достает оттуда, по-видимому, антисептическую салфетку и проводит ею по своему плечу, стирая кровь. Затем он разрывает еще один пакет и высыпает на рану порошок бледного цвета.

– Если хочешь есть, в холодильнике найдется еда. – Он встречается со мной взглядом в зеркале. Его голос падает на октаву. – Если только ты не предпочитаешь стоять там и пялиться на меня.

– Что означают твои татуировки?

Назир замирает. Я вижу, что удивила его. Спустя мгновение он смотрит на пакет в своей руке. Он сжимает его так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Это… – Он секунду борется с собой, затем продолжает сдавленным голосом. – Послание.

Теперь удивлена я.

– Послание? Кому?

Наз поднимает голову, и наши взгляды снова встречаются. В его глазах – тьма.

– Тому, что встретит меня, когда я закрою глаза в последний раз.

Не кто, а что.

Мурашки ползут по моим рукам.

Наз возвращается к обработке плеча, как будто я ничего и не спрашивала, его движения точны и быстры. Меня охватывает тревожное чувство потери и тоски, я ловлю себя на мысли, мне хочется узнать больше.

А еще больше мне хочется, чтобы я этого не хотела.

Я скидываю туфли и направляюсь к холодильнику. Он забит газировкой, водой, мясной нарезкой, сырами и тарелкой свежих фруктов, завернутой в пищевую пленку. Я достаю все, расставляю на маленьком стеклянном столике, который служит обеденной зоной, и сажусь есть.

Я с аппетитом жую кусок белого чеддера, когда в комнату входит Наз. Он садится на стул напротив меня и берет кусок вяленой салями. Скрутив его в трубочку, он откусывает большой часть и начинает жевать.

На нем все еще нет футболки, черт бы его побрал.

– Хочешь поговорить об этом? – спрашивает Назир, глядя на вторую половину салями.

– Если под «этим» ты подразумеваешь нашу текущую ситуацию, то я предпочла бы, чтобы мне выжгли глаза кислотой.

Он откидывается на спинку стула, вытягивая ноги под столом так, что они оказываются рядом с моими.

– А как насчет того, что просто поговорю я? Ты готова выслушать?

Я бросаю на него свирепый взгляд.

– Даже табун диких лошадей не смог бы меня оттащить. Ой, подожди, я же заперта с тобой в комнате – они бы до меня просто не добрались.

Ему не удается сдержать улыбку.

– Обожаю, когда ты дерзишь мне, милая.

«Обожаю» и «милая» в одном предложении. Какая колоссальная наглость со стороны этого человека.

– Только попробуй назвать меня «милой» еще раз.

Наз проводит рукой по подбородку, делая вид, что потирает его, но я вижу, что он пытается скрыть ухмылку.

Это злит меня так сильно, что я готова закричать.

– Я рада, что тебе все это кажется таким чертовски забавным, Назир. Должно быть, для тебя это обычный рабочий день, да? Крутить романы с уязвимыми женщинами, пользоваться их доверием, отправлять их обратно к чудовищам, от которых они сбежали?

Его ухмылка исчезает.

Отлично.

– Я уже говорил тебе, что не отвезу тебя к нему.

– Прости, что не верю тебе, – саркастично отвечаю я, – но я сейчас никому не доверяю – один невероятный человек, которого я встретила, оказался гигантским лживым куском дерьма.

Наз пристально смотрит на меня.

– Невероятный?

Я закрываю глаза и качаю головой.

– Это единственное, что ты выцепил из всего предложения?

– Да, потому что это единственное, что дало мне надежду.

Я открываю глаза и смотрю на него, желая, чтобы из моих глаз вырвались лазерные лучи и испепелили его. Медленно, проговаривая каждое слово, я произношу: – Никакой надежды нет. Я тебя ненавижу.

Он молча изучает мое лицо, затем тихо произносит: – Ладно. Только это не так.

Я встаю, так резко отодвигая стул, что он опрокидывается. Я хватаю тарелку с фруктами и иду в спальню, захлопнув за собой дверь.

Затем сажусь на пол, прислонившись спиной к кровати, и закрываю лицо руками, постанывая от отчаяния, потому что Назир прав.