Текст книги "Опасная красота (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

ШЕСТЬ

НАЗ

В моей жизни были непростые времена. В меня стреляли. Наносили ножевые ранения. Мою машину на полной скорости протаранил сумасшедший, который хотел меня убить. Черт, да только в прошлом месяце за мной гналась банда наркоторговцев.

Но то, что я каким-то образом удержался от того, чтобы не набрать номер Эвы, стоит в одном ряду с самым сложным дерьмом, через которое мне доводилось проходить.

Я прикрепил маленький коричневый клочок бумаги, который она мне дала, к стене рядом с кроватью – так заключенные прикрепляют к стене фотографии своих близких. Это напоминание о том, чего у меня нет. О том, чего у меня никогда не будет. О том, о чем мне следует забыть.

Было бы гораздо проще, если бы моя работа не заключалась в том, чтобы следить за каждым ее шагом и записывать его.

День за днем смотреть, как Эвелина ходит, как работает, ест и делает покупки, как заправляет выбившуюся прядь волос за ухо. Смотреть, как движется ее тело под одеждой. Видеть, как каждый мужчина вокруг останавливается и пялится ей вслед, когда она проходит мимо.

На данном этапе тюрьма стала бы облегчением. Между нами были бы решетки и охранники. И мне не пришлось бы полагаться на силу воли. Изменчивую, угасающую, ни на что не годную чертову силу воли.

«И ты называешь себя солдатом. Ты ничтожество, парень! Меня от тебя тошнит!»

Я почти жалею, что старший сержант Макколл не орет сейчас мне в лицо. По какой-то причине все то дерьмо, которое он вываливал на мою голову во время базовой подготовки, заставляло меня стараться еще усерднее. Чтобы доказать, что он не прав.

Армия знает, как превращать мальчиков в мужчин. Как отсеивать слабых. К несчастью, маленькое зернышко слабости, должно быть, все же осталось в моей душе, потому что я не могу.

Перестать.

Думать.

О ней.

С каждым днем становится только хуже.

Наконец, спустя три недели, я ломаюсь.

– Алло?

Я закрываю глаза и несколько секунд слушаю стук собственного сердца, прежде чем обретаю достаточную твердость, чтобы заговорить.

– Привет, Эва. Это…

– Наз! Ты позвонил!

Блядь.

Ее голос звучит счастливым. Более чем счастливым – взволнованным. Эта женщина совершенно не умеет играть. Никакого притворства. Все, что она чувствует и думает, написано на ее лице и звенит в голосе. Она ничего не скрывает. Даже не пытается.

Меня это настолько привлекает, что хочется бросить телефон, вскарабкаться по колючей плюмерии на второй этаж ее пляжной квартиры, выломать дверь во внутренний дворик и прижаться к ее губам.

Это ужасно.

– Да, – хрипло говорю я, глядя в пол. Я сижу на краю кровати. Уже вечер. Солнце светит в окна под косым углом, и в комнате невыносимо жарко. По крайней мере, так я оправдываюсь за то, что взмок от пота.

– Я надеялась, что ты позвонишь, – тихо произносит Эва.

Вешай трубку. Это невозможно. Что, черт возьми, я делаю? Я что, с ума сошел?

После долгой паузы, во время которой никто из нас не произносит ни слова, она откашливается. Я вспоминаю, что Эва делает так, когда пытается собраться с мыслями, и знание этой крошечной, интимной детали ее личности заставляет мою грудь ныть от потребности узнать гораздо больше. Узнать всё.

ВЕШАЙ ТРУБКУ!

– Просто в «Синеполисе» в центре показывают «Житие Брайана по Монти Пайтону». Разве это не сумасшествие? Я как раз думала о тебе и надеялась, мы сможем сходить вместе.

О боже. Только не говори этого. Она сейчас это скажет.

– Ну же. Не заставляй меня ждать.

Я слышу смех в ее голосе и вынужден сдаться.

– Африканская или европейская ласточки? – произношу я.

– Нет, глупенький. Биггус Диккус⁸!

Я сижу с открытым ртом, ошеломленный, пока не начинаю смеяться.

– Да ты, блядь, издеваешься.

Я совсем забыл об этой сцене в фильме. Шепелявый Понтий Пилат-гей доводит своего центуриона до безудержного смеха, рассказывая о своем «особом друге» Биггусе Диккусе из Рима. Или «Вуме», как он это произносит. Это один из десяти лучших классических скетчей Монти Пайтон всех времен.

– Эй, это ты утверждал, что твои гениталии поражены гигантизмом. Кстати, для столь религиозного человека ты на редкость много ругаешься матом.

– А ты для столь набожной особы определенно любишь богохульные фильмы.

– Он не богохульный – это просто сатира. Кроме того, Бог хочет, чтобы мы смеялись.

– Не уверен, что соглашусь с тобой в этом.

– Это правда! Именно поэтому он создал такс и «Винные среды»⁹. – Ее голос становится сухим: – И взрослых мужчин, которые носят шорты-карго.

Я смеюсь до тех пор, пока не начинаю задыхаться от непонятного чувства. Что-то вроде счастья, только гораздо сильнее.

– Шорты-карго утилитарны! И мужественны!

– О нет. Ты сильно ошибаешься, Дадли. Шорты-карго – это один из худших модных трендов, появившихся в девяностых. Это унижение для любого мужчины старше двадцати одного года.

– Это как сумочки для женщин! Нам нужны карманы для наших вещей! Они крутые!

– Никому не нужно столько карманов. И у меня есть абсолютное, неопровержимое доказательство того, что они не крутые. Готов?

– Да, – говорю я сквозь смех. – Жги.

– Джеймс Бонд никогда бы их не надел.

Я падаю спиной на кровать и ухмыляюсь в потолок.

– Ладно, милая. Твоя взяла.

– Ха! – торжествующе кричит Эва. – Я выиграла! Теперь тебе придется пойти со мной в кино, раз уж я так легко уничтожила тебя своим превосходящим интеллектом.

– Ого! Притормози, Энни Оукли, никто ничего не говорил о «превосходящем» чем-либо, ясно? Я превосхожу во многих вещах. Это вроде моей суперсилы. Человек-Превосходство к вашим услугам. Могу перепрыгивать высокие здания одним прыжком. Ну, или хотя бы одноэтажные многоквартирные дома. Ладно, может быть, мусорный бак. Но я не ношу чертовы синие трико – вот тут я провожу черту.

На другом конце провода ее голос стихает.

– Я скучала по тебе, Дадли. Я правда… Я… – Она делает глубокий вдох. – Спасибо, что позвонил. Так здорово слышать твой голос.

Я закрываю глаза и представляю, как Эва закрывает свои, но не могу быть уверен. Какое-то время мы не делаем ничего, кроме как слушаем дыхание друг друга.

Снаружи лает собака. Одинокий крик чайки, парящей над бушующими волнами, задевает что-то в глубине моей души. Там, где я храню все свои самые сокровенные желания.

Этот момент кажется мне важным, и я отчаянно пытаюсь понять почему.

Я едва ее знаю. Мы встречались всего три раза. И все же каким-то образом стрелка моего сердца медленно поворачивается в ее сторону, корректируя направление на истинный север.

Внезапно и слишком громко я заявляю: – Мы не можем быть больше, чем друзьями.

После короткой паузы Эва говорит: – Боже, притормози, Ромео. Кто сказал, что я хочу быть с тобой кем-то большим, чем просто другом? Я даже не хочу, чтобы нас видели вместе на людях из-за твоего нелепого гардероба. Вот почему я пригласила тебя в уютный темный кинотеатр.

– Прости. Черт. Это было… просто я…

– Я знаю. Ты соблюдаешь целибат. Мы уже это обсуждали. – В ее голосе слышится легкая насмешка. – Обещаю, я не буду делать ничего соблазнительного.

– Ага. Лучше надень паранджу.

– Это был комплимент?

Ох черт, я сказал это вслух.

– Я имел в виду, потому что ты такая уродина. Мы же не хотим, чтобы тебя выгнали из кинотеатра за то, что ты распугала всех посетителей.

Эва тихо смеется.

– Нет, определенно не хотим. Ты свободен сегодня вечером? Есть сеанс в семь часов.

Не делай этого. Дай заднюю. Еще не поздно.

Вместо того чтобы прислушаться к логике, я слышу, как хрипло произношу: – Да. Жду не дождусь.

– Хорошо, но попкорн покупаешь ты.

– Почему попкорн покупаю я? Потому что я мужчина? Звучит как-то сексистски для такой современной женщины, как ты.

– Не из-за твоего пола. А из-за твоих размеров. Судя по тому, как ты выглядишь, потребуются серьезные финансовые вложения, чтобы хоть как-то утолить твой аппетит, а у меня просто нет таких денег. Встречаемся перед кинотеатром, Дадли. Не опаздывай.

Она вешает трубку, оставляя меня ухмыляться в потолок.

Для такого паршивого решения я радуюсь ему до нелепого сильно.

Я уже больше двадцати минут расхаживаю взад-вперед у входа в кинотеатр, когда появляется Эва в желтом хлопковом сарафане, усыпанном маленькими белыми маргаритками. Она похожа на надежду, солнечный свет и все чистое и прекрасное в этом мире.

– Посмотри на себя, – говорит она, окидывая меня с улыбкой оценивающим взглядом и отмечая мои песочные льняные брюки и белую льняную рубашку с коротким рукавом. – Ты почти похож на взрослого. Никаких шорт-карго на горизонте.

– Я сжег их все. Где твоя паранджа? Из-за тебя у меня глаза режет.

Мы ухмыляемся друг другу.

– Давно ты здесь? Я думала, что приду раньше тебя.

– Нет, – лгу я. – Подошел прямо перед тобой. Но тут очередь, представляешь. – Я киваю на небольшую толпу людей, ожидающих покупки билетов. – Ничего страшного, я уже взяла нам билеты. – Она похлопывает по своей сумочке. – Я сделала это сразу, как только мы повесили трубку.

Когда я приподнимаю бровь, ее щеки слегка краснеют, но Эва не пытается оправдаться. Она не пытается сделать вид, что не была так рада меня видеть, что специально приехала за несколько часов до встречи. Она просто чопорно говорит: – Заткнись, – и берет меня под руку.

Когда мы проходим мимо кассы, все оборачиваются, чтобы посмотреть на нее. Я чувствую, как во мне просыпается собственнический инстинкт, и мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы совладать с собой.

Она не твоя. Она никогда не будет твоей. Кроме того, ты соблюдаешь ЦЕЛИБАТ, помнишь?

Идиот гребаный.

Я до сих пор не могу поверить, что выпалил эту бредовую отмазку. Но в тот момент Эва замкнула все провода в моем мозгу. Я открыл глаза, а она стояла так близко, глядя на меня снизу вверх с этим выражением – этим голодным, полным надежды взглядом – что мне пришлось сказать хоть что-то, чтобы сдать назад.

Как говорится, либо делай с размахом, либо не делай вовсе.

И все же. Я бы сам себя за это прибил.

Внутри я покупаю попкорн и газировку у пухлого кассира, который пялится на Эву, как подросток на кинозвезду. Он прекращает, только когда я награждаю его тяжелым взглядом. Затем мы заходим в тускло освещенный зал и находим свои места.

И только когда мы сидим бок о бок, довольно хрустя попкорном, до меня доходит: я, возможно, не смогу отказать, если она захочет повторить это. Или предложит что-то еще в том же духе.

Пока я одевался, я почти убедил себя, что на этом все. Сегодняшний вечер будет последним, а завтра я возьму себя в руки и скажу ей, что возвращаюсь в Штаты, чтобы больше не искушать судьбу.

Но теперь, когда мы сидим рядом, когда я чувствую ее запах, сладкий и теплый аромат ее кожи, я не могу себе лгать.

Я готов сделать все, что она попросит, наплевав на последствия.

– Не могу вспомнить, когда в последний раз была в кино, – говорит Эва, закидывая в рот горсть попкорна. Несколько зерен летят мимо, падают на грудь и застревают в ложбинке. – Ой. – Она смахивает застрявшие кусочки, пытаясь их достать.

К несчастью, ее пальцы покрыты растопленным маслом, которое размазывается по коже. И теперь я пялюсь на верхний изгиб ее груди, блестящий от жира, который я бы с удовольствием слизал, даже если бы ради этого пришлось кого-нибудь убить.

Ради всего святого, Боже, ты просто издеваешься надо мной, да?

Благодарный за то, что свет приглушен и румянец на моем лице не так заметен, я отворачиваюсь и протягиваю ей салфетку.

– Ты ешь как пятилетний ребенок, Тельма.

Она смеется и берет у меня салфетку.

– Хорошо, что ты не заказал начос. Иначе бы сыр уже был в моих волосах.

– С тобой никуда нельзя выйти, – бормочу я, прилагая титанические усилия воли, чтобы не смотреть, как Эва промокает свое декольте. Ее упругое, загорелое, маслянистое декольте.

К счастью, свет гаснет и начинаются трейлеры, так что я получаю передышку.

Вот только попытки не бросать на нее украдкой взгляды становятся новым видом пытки. Ее лицо, освещенное серебристым свечением экрана, она увлеченно смотрит фильм, рассеянно жуя, время от времени облизывая пальцы или потягивая через трубочку свой напиток. Эва понятия не имеет, насколько сексуальны для меня эти мелкие, неосознанные движения; понятия не имеет, что я сжимаю челюсти, когда она наклоняется ближе, чтобы прошептать что-то о забавном диалоге; понятия не имеет, что, когда она закидывает ногу на ногу и меняет позу, я едва не стону вслух.

К тому времени, как фильм заканчивается, я взвинчен до такой степени, что готов сорваться.

Оказавшись снова на тротуаре, я с шумом выдыхаю, проводя рукой по волосам и втягивая полные легкие теплого ночного воздуха, чтобы очистить нос от ее запаха, а грудь – от саднящей боли желания.

– Ты в порядке? – спрашивает она, нахмурив брови.

Прежде чем я успеваю придумать какой-нибудь правдоподобный ответ, Эва сама предлагает мне удобный вариант: – Ой. Тебе, наверное, больно от того, что ты слишком долго сидел?

С выражением, полным беспокойства, она смотрит на мою ногу. Я знаю, что это не жалость, она просто проявляет заботу, но, блядь, как же я все равно это ненавижу.

– Иногда суставы немного затекают, – хрипло бросаю я.

– Давай я попробую размять эти узлы. У меня очень сильные руки.

Матерь. Божья.

Эва сказала это без малейшего намека на сексуальный подтекст, но мой член, конечно же, воспринял это как личное приглашение проснуться и хорошенько осмотреться.

– Нет, спасибо. Я в порядке.

Мой тон слишком резкий. Слишком пренебрежительный. Я понимаю это по тому, как вытягивается ее лицо, прежде чем она сглатывает и отводит взгляд.

– Ладно. Ну так что, фильм был таким же хорошим, как ты помнил?

Черт. Я задел ее чувства. Посмотри на нее, она все равно пытается оправдать тебя за то, что ты вел себя как придурок.

– Эва, – тихо произношу я.

Она настороженно смотрит на меня, и теперь я чувствую себя по-настоящему паршиво. Я сохраняю мягкий и тихий тон: – Прости. Я не хотел, чтобы это прозвучало так резко. Я просто смутился, вот и все. Я знаю, что ты хотела как лучше.

С минуту она изучает выражение моего лица и, видимо, находя мои извинения искренними, вскидывает подбородок и улыбается.

– Как лучше? – Она делает вид, что ее сейчас стошнит. – Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.

Обожаю, когда Эва меня дразнит. Обожаю, как она отплачивает мне той же монетой, бросая мои собственные слова мне в лицо. Обожаю, что она не скрывает своих чувств и не притворяется крутой.

Она не крутая. Она сильная, но не крутая. Эва очевидно способная, независимая и чертовски умная, но в то же время уязвимая. Милая. Мягкая.

Эта комбинация, блядь, смертельна.

Я на мгновение закрываю глаза, а затем прыгаю со скалы, что прямо передо мной.

– Ты любишь мороженое?

Когда я снова открываю глаза, она сияет, как полуденное солнце.

– Конечно, люблю. Ты видел размеры моей задницы?

Я предлагаю ей руку.

– Тогда пошли, Тельма. Добудем тебе его немного.

СЕМЬ

ЭВА

Мы прогуливаемся по освещенной фонарями улице, болтаем и смеемся, наслаждаясь обществом друг друга и благоухающим вечерним воздухом. Под моей рукой его бицепс – большой, упругий, твердый, как кусок стали.

Мне хочется сжать его. Хочется вонзить в него зубы. Хочется укусить, поцеловать и уткнуться носом в эту великолепную упругую плоть. Он такой… мясистый.

Вместо этого я позволяю кончикам пальцев лишь слегка касаться его руки и притворяюсь равнодушной, будто я не одержима до безумия качеством мышц, о котором никогда не задумывалась, когда видела других мужчин.

– Ой, смотри! – Я указываю на женщину, идущую нам навстречу по противоположной стороне улицы. Она выгуливает таксу на поводке. Пес шагает во всю прыть, вывалив язык набок. Кажется, он улыбается.

– Ты питаешь слабость к таксам, – усмехается Наз.

– Это правда, есть такое. Они такие лапочки. Посмотри на эту мордашку! И на его пухленькое тельце похожее на хот-дог! – Затем я поворачиваюсь к Назу. – Погоди… а откуда ты знаешь?

Он бросает на меня теплый взгляд.

– Ты постоянно их упоминаешь.

Я хмурюсь, пытаясь вспомнить.

– Серьезно?

– Да. Один раз, когда подкалывала меня из-за моей нелюбви к иглоукалыванию, и сегодня по телефону. Это было одно из твоих доказательств того, что Бог хочет, чтобы мы смеялись. А сейчас ты так обрадовалась, увидев пса, будто ребенок в рождественское утро.

– Ого. А я-то думала, что это у меня память как у слона. – Мой тон шутливый, но втайне я в восторге от того, что Наз запомнил эти мелкие детали наших разговоров.

Я стараюсь не искать в этом скрытого смысла. В конце концов, он был копом и служил в армии. Его разум острее, чем у большинства людей, он натренирован замечать то, чего другие не видят.

Что еще он заметил? Что еще помнит? Думает ли он обо мне, когда остается один, так же, как я думаю о нем?

– Пойдем погладим его? – предлагает Назир.

– Думаешь, хозяйка разрешит?

– Есть только один способ узнать. – Он сходит с тротуара и ведет меня через дорогу. Улыбаясь, он протягивает руку приближающейся женщине.

– Buenas noches¹⁰, – произносит он, а затем спрашивает ее на испанском, можно ли нам погладить собаку.

Женщина улыбается, останавливаясь перед нами.

– Sí! Él es muy amigable¹¹.

Я опускаюсь на корточки и глажу бархатистую голову пса. Он радостно пыхтит, его веселые черные глазки поблескивают. Я спрашиваю хозяйку, как зовут собаку.

Когда она отвечает: «Сеньор Сосиска», я не выдерживаю. Я беспомощно смеюсь, и это так заводит пса, что он пытается запрыгнуть на меня, цепляясь короткими лапками за мою юбку.

– Ты такой милашка, – говорю я Сеньору Сосиске, почесывая его за ушами. – Какой хороший мальчик. Хотела бы я себе такого славного мальчика, как ты.

Мы проводим несколько минут, мило беседуя с женщиной, пока я с неохотой не поднимаюсь. Не хочу быть невежливой, но я бы с радостью просидела так на тротуаре, играя с новым другом, всю ночь.

Когда владелица Сеньора Сосиски говорит Назу, что ему стоит завести для жены собаку, я краснею до самых корней волос.

– Мне не разрешают заводить домашних животных! – выпаливаю я.

Женщина смотрит на Наза. Наз смотрит на меня.

– Я имею в виду… в моей квартире, – шепчу я, хотя, конечно, имела в виду совсем не это.

После короткого неловкого молчания женщина дружелюбно прощается с нами и уводит Сеньора Сосиску в темноту ночи.

Когда они скрываются из виду, я не знаю, куда деть глаза.

– Да ладно тебе, Тельма, – мягко говорит Наз, беря меня за руку. – Не стоит из-за этого так переживать.

Пока он ведет меня дальше, я гадаю, каково было бы жить с таким мужчиной. С тем, кто оставляет место для секретов и молчания. С тем, кто не давит и не издевается. С тем, кто не приравнивает нежность к слабости.

С тем, кто не наказывает за ошибки кулаками.

В кафе-мороженом мы делаем заказ у длинной охлаждаемой витрины, а затем садимся за высокую стойку, выходящую на улицу. Мы едим в уютной тишине, наблюдая за прохожими, пока Наз осторожно не кладет ложку в бумажный стаканчик со своими двумя шариками шоколадного мороженого.

– Я сейчас кое-что скажу. Но ты не обязана отвечать. И не должна мне никаких объяснений. Это не мое дело, и я больше не буду поднимать данный вопрос. Но это не дает мне покоя.

Я глубоко вдыхаю и вижу, что моя рука, сжимающая рожок с мороженым, дрожит. Когда я, наконец, перевожу взгляд на Наза, у него странное выражение лица. В нем смесь любопытства, беспокойства и чего-то, подозрительно похожего на ярость.

С тихой напряженностью он спрашивает: – Что он с тобой сделал?

Я роняю рожок на стойку.

– Черт, – выдыхаю я, и меня начинает трясти.

– Все в порядке. Я куплю тебе еще один. Я сейчас вернусь. А пока…

Я поднимаю на него глаза. Он шепчет: – Просто знай, что со мной ты в безопасности. Во всех смыслах этого слова. Хорошо?

Глаза жжет от подступающих слез. Я не могу говорить, поэтому просто киваю, кусая щеку изнутри и втягивая воздух носом, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Наз разворачивается без лишних слов и направляется обратно к прилавку, оставляя меня в состоянии эмоционального краха. Я упираюсь локтями в стойку, прячу закрытые глаза в ладонях и просто дышу. Сердце колотится так сильно, что становится больно.

Через несколько минут Наз возвращается с новым рожком. Он молча протягивает его мне, а затем убирает со стойки беспорядок, который я устроила. Это занимает больше времени, чем должно, потому что он дает мне возможность прийти в себя.

Наконец он садится рядом, берет свой стаканчик и начинает есть, глядя на улицу.

– Ненавижу то, что это настолько очевидно, – шепчу я, уставившись на свое новое мороженое.

– Для кого-то другого – нет.

Назир не развивает тему, но я понимаю: он хочет сказать, что видел такое раньше. Вероятно, когда был копом. Дела о домашнем насилии – обычное дело в этой профессии. Женщины в синяках, возможно, были регулярной частью его работы.

Я облизываю губы и набираюсь смелости.

– Ладно. Раз уж ты спросил, я скажу. Но не вздумай меня жалеть. Мне не нужна твоя жалость. Я выжила. Я жива. Не каждой женщине везет так, как мне.

Краем глаза я вижу, как у него сжимаются челюсти.

– Всё, – просто говорю я.

Наз поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

– Он делал со мной всё. Вещи, которые ты и представить не можешь. Садистские вещи, ужасные вещи – всё, что ему хотелось. Потому что он мог. Потому что он был могущественным, и никто не смел его остановить, а еще потому, что у него был рычаг давления в виде моей больной матери. Он оплачивал весь уход за ней, все медицинские счета, всех врачей и лекарства, которые избавляли ее от боли. Если я не повиновалась, страдала мама. Электрошокер был одним из его любимых орудий наказания для нас обеих. Я не буду рассказывать, как он его использовал.

Мой голос срывается, и мне требуется пауза, чтобы продолжить. Когда я снова заговариваю, мой тон становится горьким: – Человек может вынести почти всё, если это ради защиты того, кого он любит. Намного больше, чем он когда-либо смог бы вынести ради самого себя.

Наз смотрит на меня с нескрываемым ужасом.

Я не могу этого вытерпеть, поэтому отвожу взгляд и ем мороженое, лавируя между кошмарными призраками, восставшими из могил из-за этого разговора.

Димитрий. Мой темный повелитель.

Я до сих пор не могу поверить, что наконец-то сбежала от него.

Я научилась предугадывать его настроение, как погоду, изучила каждый темный закоулок его души, как карту. Я стала экспертом по обходу минных полей, научилась предсказывать, какая реакция вызовет у него улыбку, а какая – пощечину.

Как и все жертвы прихотей жестоких мужчин, я получила «магистерскую степень» по умиротворению агрессора.

Я льстила, улыбалась и ненавидела себя за это до тех пор, пока ненависть к себе не стала такой сильной, что я едва могла дышать. Но ослушаться было невозможно, если я не хотела, чтобы он переломал мне кости. Сбежать тоже не представлялось возможным, хотя я предприняла несколько попыток, прежде чем он начал использовать против меня маму. Наказывая ее за мои проступки. Так что я оказалась в ловушке.

Пока мама не умерла, и мы обе не освободились из наших тюрем.

Через некоторое время Наз произносит сквозь стиснутые зубы так тихо, что я едва его слышу: – Я бы хотел убить его.

Мой смех лишен веселья.

– Ты и еще куча народу. К несчастью, тараканов, как известно, чертовски трудно вывести.

Я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, но не уверена, что не расплачусь, если посмотрю на него, поэтому продолжаю разглядывать улицу и всех этих счастливых людей, которые прогуливаются, не скрываясь под чужими именами.

Проходит, наверное, минут пять, прежде чем Наз заговаривает. И он снова шокирует меня своими словами.

– Моя жена умерла от рака груди.

Пораженная, я смотрю на него. Он смотрит прямо перед собой в окно, как только что делала я, наблюдая за обычными людьми.

– Одна маленькая опухоль, сказали врачи. Звучало так, будто это можно вылечить. Никто не умирает от одной маленькой опухоли. Операция, химиотерапия, облучение – на все про все уходит год жизни. Волосы отрастают снова. Наконец, можно оглянуться назад и сказать: «Смотрите, мы справились с этой ужасной ситуацией, все было не так уж плохо. Впереди у нас вся жизнь».

Наз на мгновение замокает, все также смотря на улицу.

– Но оказывается, что так говорить нельзя, потому что эта маленькая опухоль, которая казалась такой безобидной, на самом деле коварная сука. Не успеешь закончить химиотерапию, как появляется еще одна опухоль в легких. И еще одна в лимфатическом узле. И еще одна на позвоночнике, которая ломает второй поясничный позвонок и превращает его в месиво. Потом еще одна операция, еще одна лучевая терапия, и вот однажды врач произносит слово, которого ты ждал. Слово, которое все меняет. Это слово, которое рушит весь твой мир.

Наз закрывает глаза.

– Терминальная стадия, – тихо произносит он.

Я прижимаю ладонь ко рту. В комнате становится слишком тесно, слишком жарко. Мне хочется коснуться его руки, положить свою ладонь на его, но я не решаюсь.

Он сглатывает и продолжает низким голосом: – Что я помню лучше всего, так это то, как мне было страшно. Все это время мне было так чертовски страшно. Я лежал рядом с ней в темноте, слушал, как она дышит во сне, и мне было так страшно, что я не мог пошевелиться. Потому что я ничего не мог сделать. Не мог это исправить. Не мог остановить. Мне оставалось только смотреть, как человек, которого я любил больше всего на свете, страдает и увядает, пока она не стала такой же крошечной и легкой, как ребенок.

Впервые с начала рассказа его голос дрожит.

– Я умолял Бога забрать вместо нее меня, но, как видишь, я все еще здесь.

– Наз, – выдыхаю я, глаза щиплет. – Мне так, так жаль.

Он тяжело выдыхает и проводит рукой по лицу.

– Это было давно. Я женился очень молодым. Но я много думал о ней с того дня на рынке, когда ты сказала, что брак священен. Потому что я согласен с тобой. Любовь, которую мы делили с Севан, была единственной чистой и святой вещью, которую я когда-либо встречал в этой жизни.

Я смотрю на него мгновение, а затем разражаюсь слезами.

Он стонет.

– Ох, черт. Посмотри, что я наделал.

– Все хорошо. Я в порядке, – всхлипываю я, хотя очевидно, что это не так: слезы катятся по щекам, и люди начинают тревожно оглядываться на меня.

Наз тянет меня за руку. И вот я уже прижимаюсь к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и рыдаю, забрызгивая слезами его красивую льняную рубашку, а он вздыхает и обнимает меня.

– Полагаю, это был тот случай, когда всего «слишком много и слишком рано», да? – шепчет он.

– Нет. Это было прекрасно. П-прости, что я такая размазня.

– Ты не размазня.

Я поднимаю голову и смотрю на него заплаканными глазами.

Назир улыбается мне и осторожно вытирает мою щеку большим пальцем.

– Но плачешь ты некрасиво. Ужас. Посмотри на эту перекошенное красное лицо. Тебе никогда не пробиться в кино, милая.

Моя нижняя губа дрожит, я беру пачку бумажных салфеток, которую он мне протягивает, и, шмыгая носом, вытираю глаза.

– Я думала, ты сказал, что мне никогда не стать ведущей ток-шоу.

– И это тоже. Карьера в индустрии развлечений тебе точно не светит. Разве что пойдешь на радио, где можно спрятаться за микрофоном, и никто не увидит твою страшное лицо.

– Ты не считаешь меня страшной, – шепчу я.

Вся его нежность и поддразнивания исчезают. Наз смотрит на меня, на мои волосы, губы и мокрое лицо, а потом медленно качает головой.

– Нет, не считаю.

Его голос звучит мягко и печально. Его глаза тоже печальны, но, полагаю, так всегда и бывает, когда два человека рассказывают друг другу свои самые мрачные истории.

Я выдыхаю, расправляю плечи и пытаюсь улыбнуться. Улыбка слабая, но это уже что-то.

– Ужасное свидание с мороженым ты мне устроил, Дадли. Я так травмирована, что, возможно, больше никогда его не съем.

В его глазах снова появляется озорной огонек.

– Хорошо. Потому что, если ты наберешь еще хоть немного веса, им придется разбирать крышу и подгонять кран, чтобы вытащить тебя отсюда.

Мы улыбаемся друг другу. Время тянется. Наши улыбки угасают, но мы по-прежнему смотрим друг на друга не отрываясь. Его губы приоткрываются, и на мгновение мне кажется, что Наз вот-вот наклонится и поцелует меня, но он отводит взгляд и выдыхает.

– Давай я провожу тебя домой, – говорит он, поднимаясь.

Его голос звучит ровно, взгляд непроницаем, но протянутая мне рука дрожит.