Текст книги "Опасная красота (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Это когнитивный диссонанс.

Я открываю глаза и смотрю на него. Выражение лица Назира невозмутимо. Он снова пожимает плечами, не выказывая никаких эмоций.

– Понятия не имею, что это значит, – произношу я.

– Это то, что происходит, когда твой разум пытается удерживать два противоречащих друг другу убеждения одновременно. С одной стороны, тебе все еще немного хочется меня убить за, ну, ты сама знаешь. А с другой – ты совершенно ошеломлена тем, насколько я мужественный, замечательный и сногсшибательно сексуальный. А также моими безумными кулинарными способностями. Как паста, кстати?

– Я ее еще не пробовала. – Я наблюдаю, как Наз заглатывает очередную порцию.

– Твоему мозгу потребуется некоторое время, чтобы решить, что к чему. Это совершенно нормальный вид психологического стресса.

Он продолжает есть.

– Отсюда и это правило «никакого проникновения»? – говорю я.

– Точно. Тебе будет гораздо проще бросить меня, если у нас не будет сексуальной связи, чем если бы она была. Не то чтобы ты собиралась меня бросить, потому что я потрясающий, я просто говорю. Если после всего этого ты решишь, что хочешь уйти и никогда больше со мной не встречаться, тебе будет проще это сделать.

– Это твой завуалированный способ сказать, что ты невероятен в постели, не произнося этих слов вслух, верно?

Его улыбка ослепляет: – Ты снова меня раскусила.

Я делаю глоток вина, не сводя с Назира глаз, пока он ест.

– В твоей теории есть только одна проблема, Эйнштейн.

– Да? Какая?

– Я уже привязана к тебе.

Он замирает с вилкой на полпути ко рту и смотрит на меня.

Я улыбаюсь, набираю немного пасты на вилку и съедаю ее. Она восхитительна.

– Ты говоришь это только для того, чтобы заставить меня заняться с тобой сексом. Верно?

Я загадочно улыбаюсь ему, как Мона Лиза, и делаю еще глоток вина.

Спустя мгновение Наз качает головой и усмехается.

– Я уже вижу, что трахать мне мозги станет одним из твоих любимых хобби.

– Убери слово «мозги», и смысл окажется верным.

Я громко смеюсь, когда он чуть не роняет вилку. А затем Назир в шутку бросается на меня, издавая гортанные животные звуки.

К тому времени, как мы возвращаемся к лингвини, паста уже остыла.

ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ

НАЗ

В ту ночь я сплю лучше, чем за последние двадцать лет.

Когда я просыпаюсь, Эва все еще в моих объятиях, а сердце переполнено любовью так, что вот-вот разорвется. Я лежу в темноте, слушаю ее дыхание и возношу благодарственную молитву той силе, что управляет Вселенной.

Я позволяю своим рукам исследовать изгибы ее тела. Носом я улавливаю каждый нюанс ее запаха. Кончиком пальца провожу по ушной раковине, восхищаясь ее изящной формой, нежными, как у ребенка, волосками на затылке, маленькими идеальными бугорками позвонков, спускающихся по спине, словно каскад жемчужин.

Наконец под моими ласками она начинает пробуждаться. Потягивается, прижавшись ко мне, – все ее мышцы напрягаются и мелко дрожат. Со вздохом Эва расслабляется, поворачивает голову и улыбается.

– Ты здесь. – Ее голос хриплый после сна.

– Всегда.

– Мне показалось, что все это был сон.

Я целую ту сладкую ложбинку, где плечо переходит в шею, и притягиваю ее еще ближе. Я знал мужчин, которые считали поводом для гордости никогда не обнимать женщину, находя это проявлением слабости, и мне приходится улыбаться, осознавая их глупость.

Прижиматься к мягкому, сладкому теплу этой женщины – вот как я хочу провести остаток своей жизни.

– Который час?

– Часы показывают полдевятого.

– Ого. Мы спали целую вечность.

– Мы устали. Ты проголодалась?

– Кажется, я до сих пор не переварила лингвини, – тихо смеется она.

Я провожу ладонью по ее животу, наслаждаясь тем, как сильно он отличается от моего. Какой он округлый и упругий, словно создан для того, чтобы в нем зародилась жизнь. Первобытное желание наполнить ее тело чем-то большим, чем просто мой твердый член, пронзает меня до глубины души.

– Ты когда-нибудь думала о детях?

Не уверен, сам ли вопрос или мой хриплый тон заставил Эву замереть. Она прерывисто выдыхает и тихо произносит: – Зверь.

– Потому что я их хочу. Просто ставлю тебя в известность.

Через мгновение она произносит сдавленным голосом: – Хватит говорить то, от чего я плачу!

Я переворачиваю Эву и обнимаю, прижимая ее голову к своей груди. Затем крепко держу ее в объятиях, закинув ногу на обе ее ноги, пока она пытается отдышаться.

– Ладно. Вернемся к этой теме позже. Интересно, сейчас подходящий момент, чтобы сказать тебе, что ты храпишь?

– Я не храплю, – отвечает она мне в грудь. Ее слова звучат приглушенно, но я слышу в них улыбку, и от этого на душе становится радостно.

– Ты бы себя слышала, Тельма. Это похоже на скотный двор, полный перевозбужденных кабанов, соревнующихся за последний трюфель.

Ее плечи начинают трястись.

– Я заметил, ты удачно забыла упомянуть об этом, когда хвасталась своими недостатками вчера вечером. Какие еще неприятные сюрпризы меня ждут? Запах от ног? Метеоризм?

– Я купила трусики с угольной прослойкой, чтобы решить эту проблему, – смеется Эва. – Напомни мне заказать еще упаковку, а то запасы на исходе.

– Мы поставим на автодоставку. А еще купим поглотители запаха для твоей обуви.

Она поднимает голову и целует меня в подбородок.

– Не забудь заказать порошок от блох для себя, Зверь. Я видела, как ты чешешься.

Мы улыбаемся друг другу, находясь нос к носу.

– Доброе утро.

– Доброе утро и тебе, – отвечает Эва. – Ты всегда такой разговорчивый, когда просыпаешься?

– Я довольно разговорчив для супергероя? Хм. Надо поработать над своим мрачным, задумчивым образом. Может, тогда ты будешь воспринимать Супермена серьезнее.

– Я представляю, как ты перемахиваешь через мусорные баки одним прыжком, будучи при этом в розовых варежках. Уверена, что никогда не смогу воспринимать это серьезно.

– Да, вижу, это будет непросто. – Я легко целую ее в губы и снова обнимаю. – Нам лучше встать, пока мой член не начал крушить все вокруг.

– Да, я заметила, что он немного возбужден.

– Просто заметка на будущее: тебе никогда не стоит использовать слово «немного» в предложении, которое имеет хоть какое-то отношение к мужскому достоинству.

– Прошу прощения. Я заметила, что он невероятно возбужден.

– Так гораздо лучше, – ухмыляюсь я.

Она закрывает глаза и качает головой.

– Мужчины такие простые создания.

– Если под «простыми» ты подразумеваешь «очаровательные», тогда спасибо.

– Я не это имела в виду, но все равно пожалуйста.

Эва откидывает одеяло и встает, демонстрируя мне свою невероятную обнаженную попку, пока идет в ванную, потягиваясь.

Я возношу еще одну безмолвную молитву благодарности, прежде чем спрыгнуть с кровати и последовать за ней.

Час спустя мы поднимаемся в кабинет Коннора. Там мы застаем его с Табби, которая полулежит в кресле, положив ноги на край стола, и сосредоточенно поджимает губы, ловко перебирая пальцами кубик Рубика.

Я никак не реагирую на ее наряд, хотя удержаться от смеха сложно. Я видел клоунов и в более консервативных костюмах.

Коннор отрывается от стола и ухмыляется.

– Утро доброе, ребята. Хорошо спалось?

Я кладу руку на плечо Эвы и притягиваю ее к своему боку.

– Да.

Когда я улыбаюсь ей, ее щеки краснеют. Она знает, что кроется за вопросом здоровяка.

– Время! – Табби кладет кубик на стол Коннора. Он собран, все стороны совпадают по цветам.

Коннор сверяется с часами: – Девяносто две секунды.

Табби выглядит расстроенной.

– Серьезно? Богиня, я теряю хватку.

– Это плохо? – спрашивает Эва.

– Это старость, – Табби машет рукой в воздухе. – Мои синапсы работают уже не так, как раньше.

– Старость? – фыркаю я. – Тебе едва за тридцать.

– После двадцати семи все катится по наклонной. – Она бросает теплый взгляд на мужа. – Удивительно, что этот старик вообще помнит свое имя.

Коннор свирепо смотрит на нее: – Ха.

– Заходите, садитесь. – Табби убирает свои длинные ноги со стола. Когда мы занимаем кресла напротив Коннора, она одаривает нас с Эвой проницательным взглядом, после чего расплывается в широченной улыбке и начинает подпрыгивать на стуле.

Я закатываю глаза. Коннор посмеивается.

– Это настолько заметно, да? – говорит Эва.

– От тебя исходит сияние, которое видно из космоса, – заявляет Табби. – И это лишь небольшое преувеличение.

– Лучше купи себе паранджу, милая. – Я тянусь через стол и сжимаю руку Эвы. – Ты ослепляешь людей своим блеском.

Ее щеки становятся бордовыми.

Обращаясь к Коннору, Табби переходит на деловой тон: – Что ж, теперь, когда у нас есть подтверждение, что Назира не убили во сне, мы можем двигаться дальше. – Обращаясь ко мне, она говорит: – Я рада, что этого не произошло. – И лучезарно улыбается Эве.

Коннор бросает на меня взгляд, который я перевожу как: «Чертовы бабы».

Качая головой и ухмыляясь, я спрашиваю его: – Есть новости за ночь?

– Нет. Ничего. Что, как ты можешь догадаться, уже само по себе очень хорошая новость, брат.

Эва медленно выдыхает и откидывается на спинку кресла.

Заметив ее облегчение, Коннор кивает ей: – Я уверен, что Димитрий дал бы о себе знать, если бы что-то понял, но пока в его почте и в интернете нет ничего, что указывало бы на то, что он в курсе ситуации. И никаких необычных перемещений у него дома тоже нет.

– У нас есть спутниковый канал, – объясняет Табби, завидев, как брови Эвы хмурятся в недоумении. – Мы видим фасад дома и территорию, но, к сожалению, его система безопасности – это замкнутый контур, работающий на собственном сервере. Внутри мы ничего не можем увидеть.

Эву это не убеждает.

– Но без доступа к системе или к его мобильному мы не можем быть до конца уверены, что он замышляет, верно?

– Думаешь, он бы сидел смирно, – спрашивает Коннор, – если бы знал, что ты покинула Косумель?

Эва задумывается, покусывая нижнюю губу.

– Он не умеет сдерживать гнев и никогда не стал бы использовать хитрость как тактику. Для него было бы проявлением слабости сделать что-то иное, кроме как прямо заявить о своих намерениях. – Она делает паузу. – И о том, как именно он собирается это сделать.

Мы с Коннором обмениваемся взглядами.

– В любом случае, сегодня у него, вероятно, есть более насущные проблемы, – невинно произносит Табби, разглядывая свои ногти.

– Какие именно?

Она смотрит на меня с ухмылкой Чеширского кота.

– Например, он пытается понять, куда делись все его деньги.

Эва резко выпрямляется.

– Что ты имеешь в виду?

Серьезный тон Коннора не соответствует его сияющим глазам.

– Похоже, в его банке произошел компьютерный сбой. Каким-то образом средства были переведены примерно в два десятка благотворительных организаций. К сожалению, все переводы были зашифрованы, так что отследить их не удалось, но сегодня утром несколько женских приютов ждут приятные сюрпризы.

Эва переводит взгляд с Табби на Коннора и обратно, она тяжело сглатывает, а ее глаза блестят.

– Серьезно? Ты можешь это сделать?

– Уже сделала.

Нас прерывает звонок телефона на столе Коннора. Он бросает взгляд на определитель и замирает. Когда он смотрит на меня, его черные глаза кажутся еще темнее.

– Помяни дьявола.

Адреналин ударяет в голову. Мое сердце за две секунды разгоняется до сверхзвуковой скорости.

– Это Димитрий?

– Да.

Эва прижимает ладонь ко рту и вжимается в кресло.

– О боже.

Вся кровь отхлынула от ее лица, и оно стало мертвенно-бледным. Я беру ее за руку. Она влажная.

– Все будет хорошо. Обещаю.

– Ты его не знаешь, – шепчет она, дрожа всем телом.

– Всем успокоиться, – говорит Коннор, пока телефон продолжает звонить. – Я возьму трубку и включу громкую связь. Никто ничего не говорит, ясно?

Все молча кивают. В воздухе повисает напряжение.

Коннор нажимает кнопку на гладком черном телефоне, лежащем на столе. Затем со скучающим видом произносит: – Мистер Иванов, как поживаете?

Холодный, вкрадчивый голос Димитрия заполняет комнату: – Неважно.

– Правда? – Коннор бросает предостерегающий взгляд на Эву, которая только что издала тихий испуганный звук.

– Да. У меня возникли непредвиденные проблемы. Поэтому я и звоню.

– Боюсь, я не совсем понимаю.

– Буду краток, раз ваше время стоит дорого. Мой банк заморозил мои счета. Они уверяют меня, что это техническая ошибка, но на данный момент решения нет.

Спустя мгновение Коннор уточняет: – И?

– Пришло время оплаты ваших услуг.

Коннор смотрит на меня, удивленно вскинув брови. Димитрий продолжает, не дожидаясь ответа: – Поскольку ваши услуги обходятся недешево, я решил от них отказаться.

В наступившей тишине все в комнате задерживают дыхание. Глаза Эвы расширяются. Она сжимает мою руку так сильно, что, кажется, вот-вот сломает мне кости.

Коннор медленно переспрашивает: – Вы хотите отказаться от услуг?

– Да. С сегодняшнего дня. – Он выдерживает паузу, а затем продолжает с легким оттенком усталости в голосе. – Честно говоря, мистер Хьюз, разлука с женой дала мне столь необходимую ясность относительно наших отношений. Они не приносили пользы ни одному из нас. В свете моих недавних проблем со здоровьем я решил, что жизнь слишком коротка, чтобы гоняться за призраками.

Эва перестала дышать. Ее тело так напряжено, что, возможно, у нее началось трупное окоченение.

Стараясь звучать как можно более непринужденно, Коннор повторяет: – Проблем со здоровьем?

– Из-за диабета у меня ухудшилось зрение и развилась нейропатия. Не буду утомлять вас подробностями.

– Понимаю. Сочувствую вам. Я немедленно отзову своего человека.

– Если вы пришлете мне окончательный счет, я распоряжусь оплатить его наличным переводом.

– В этом нет необходимости, – говорит Коннор. – Вы оплатили услуги авансом, так что на данный момент мы в расчете.

– Благодарю вас. И спасибо за вашу работу.

Потом они прощаются и кладут трубку. Мы все в шоке переглядываемся.

Коннор заговаривает первым: – У него реально диабет?

Эва кивает, облизывая губы.

– Он заставлял меня делать ему уколы инсулина. Если у него появлялся синяк… – Она замолкает. А затем решительно произносит: – Не может все быть так просто.

– Милая. – Я мягко сжимаю ее руку, и она поворачивается ко мне. – Он говорил правду?

После долгой паузы Эва отвечает: – Не видя его лица, я не могу быть уверена.

– Ты говорила, что он не умеет сдерживать гнев и не станет хитрить, потому что считает это слабостью.

Она обдумывает это, выглядя встревоженной.

– Верно. Он всегда был молотом. В его подходе нет места тонкости. Но он также нанял тебя следить за мной все эти месяцы, что было на него не похоже. Я до сих пор не понимаю, почему он не прислал своих людей забрать меня, как только узнал, где я.

Я долго и мучительно пытаюсь найти более деликатный способ сказать то, что хочу, но не нахожу.

– Может быть… – Я делаю вдох. – Он нашел себе новую любимицу.

Эва хлопает глазами. Я понижаю голос и наклоняюсь к ней ближе: – Ты говорила, что продержалась дольше других девушек, что все они рано или поздно исчезали. Может, ты ускользнула как раз вовремя. Может, тебя собирались заменить. Возможно, наблюдение за тобой было интересной игрой какое-то время, но потом его интерес… переключился на кого-то другого.

Теперь Эва часто моргает, хлопая ресницами, и крепче сжимает мою руку. Она смотрит на Табби, словно ища поддержки.

Табби обдумывает эту мысль, прищурив зеленые глаза. Похоже, она не приходит к определенному выводу, потому что лишь пожимает плечом, ничего не говоря.

– Вот что я думаю, – произносит Коннор в тишине.

Мы все смотрим на него.

– Мы не узнаем наверняка, пока а) Димитрий что-то не предпримет, или б) Димитрий не предпримет вообще ничего. В любом случае, нам нужно подготовиться к разным вариантам развития событий и действовать с позиции осторожности. На ближайшие семьдесят два часа объявляем повышенную готовность. Задраиваем люки и готовимся ко всему.

– А что потом? – спрашивает Эва.

– Переоценим ситуацию. Посмотрим, не всплывет ли что-то новое.

Она выглядит совершенно потрясенной.

– Не могу поверить, что Димитрий просто так меня отпустил. После всех этих лет. После всего…

Ее взгляд затуманивается. Я вижу, что она погрузилась в тяжелые воспоминания. Это последнее, чего бы мне хотелось. Я встаю и осторожно поднимаю Эву на ноги.

– У нас пока действует уровень готовности «Двойной контроль»? – спрашиваю я Коннора, не сводя глаз с обеспокоенного лица Эвы.

– Пока да. Мы проведем еще разведку, поищем что-нибудь необычное. Эва?

Она смотрит на Коннора.

– Мне нужно поговорить с твоим мужчиной минуту. Табби проводит тебя вниз, ладно?

Она кивает и поворачивается, чтобы уйти, но я перехватываю ее и крепко обнимаю.

– Не волнуйся, – шепчу я ей на ухо. – Это самое безопасное место на свете.

Эва слабо улыбается мне. Мне не хочется ее отпускать, но Табби уже уводит ее из кабинета.

Когда они уходят, я снова сажусь. Мы с Коннором смотрим друг на друга.

– Я все равно его убью. Таким ублюдкам не место на земле.

– Согласен, – медленно кивает Коннор. – Но это дает нам немного больше времени на планирование.

– Думаешь, это правда?

– Парни вроде него обычно не сдерживаются. Не вижу, в чем тут выгода с его точки зрения.

– Может, усыпить нашу бдительность? Чтобы ему было проще ее схватить?

– Он мог схватить ее в любой момент за последние три месяца. Ему даже не нужно было нам звонить.

Я провожу рукой по волосам, испытывая напряжение, но не теряя надежды.

– Это определенно не то, чего я ожидал.

– Черт возьми, брат, – говорит Коннор, поднимаясь. – Может, в этот раз нам просто повезло.

Он обходит стол. Затем неожиданно крепко обнимает меня и хлопает по спине. У меня ноет плечо. Кажется, я чувствую, как хрустнуло ребро. Потом Коннор отталкивает меня и ухмыляется.

– А теперь вали отсюда и займись своей женщиной. Кстати, я рад, что ты еще жив. Не облажайся.

– Понял, – бросаю я, уже на полпути к двери.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

ЭВА

Перед тем как высадить меня на этаже «Двойной контроль», Табби внимательно изучает мое лицо. – Думаю, тебе понадобится больше, чем одна бутылка рома. Что еще я могу тебе принести?

Мой смех такой же дрожащий, как и руки.

– Хрустальный шар?

С сочувствием она сжимает мою руку.

– У тебя выдались тяжелые дни. И прежде чем ты что-то скажешь: да, я королева преуменьшений.

Я пытаюсь улыбнуться, но губы как-то странно кривятся. Кажется, у меня снова начинается гипервентиляция.

Димитрий меня отпускает.

Неужели это правда?

– Как бы там ни было, звучал он искренне, – говорит Табби. – Но я не изучила его так, как ты.

В ее паузе чувствуется ожидание, будто она знает, что мне нужно выговориться, и это действительно так.

– Я уверена, что его эго не позволило бы ему дать кому-то другому почувствовать свое превосходство. Я прекрасно знаю, как работает патологическая натура Димитрия. Он не Макиавелли. Он Халк, крушащий все, что вызывает его гнев.

– Так почему же ты не веришь? – тихо спрашивает Табби.

Наши взгляды встречаются. В наших глазах отражается одно и то же: недоверие и мрак, незаживающие раны, оставленные дикими людьми.

У меня наворачиваются слезы. Срывающимся голосом я отвечаю: – Потому что он научил меня, что хорошие парни никогда не побеждают.

Она раскрывает объятия и обнимает меня так нежно, как никто и никогда не делал.

– Иногда все-таки побеждают, – шепчет она. – Ровно с той частотой, чтобы дать нам надежду.

Мы так и стоим, молча поддерживая друг друга, пока не входит Наз. Когда мы отстраняемся, то обе поспешно вытираем глаза.

– О. – Он резко останавливается, встревоженный нашим видом. – Э-э…

– Все в порядке, Назир, ты ни в чем не виноват. – Табби ласково целует его в щеку, затем выходит, покачивая хвостиками.

Когда его прекрасные темные глаза встречаются с моими, в них читается тревога.

– Что случилось? Расскажи мне.

Я судорожно выдыхаю.

– С одной стороны, я жду, что Димитрий ворвется в дверь с оружием наперевес. С другой стороны, я думаю… может быть, этот кошмар закончился.

Он обнимает меня и целует в лоб.

– Бедный твой мозг. Этот когнитивный диссонанс – та еще штука, да?

Я прижимаюсь щекой к его груди и успокаиваюсь под мерный стук его сердца.

– Да, – шепчу я. – Это как когда ты надеваешь шорты-карго и думаешь, что отлично выглядишь, пока мельком не увидишь себя в зеркале, и твоему мозгу приходится иметь дело с ужасающей реальностью.

Он тихо посмеивается.

– Хорошо. Чувство юмора тебе точно поможет.

– Поможет справиться с этой ситуацией, или с неизбежной травмой, которую я получу от твоего будущего выбора гардероба?

– И с тем, и с другим. Кажется, я знаю еще кое-что, от чего тебе станет лучше.

Заинтригованная, я поднимаю на него взгляд.

Наз улыбается так, словно ему все нипочем.

– Тебе нужно поесть, Тельма. Мы же не хотим, чтобы твоя огромная задница уменьшилась, верно?

Он подхватывает меня на руки и несет на кухню, а я, задыхаясь от смеха, разрываюсь между слезами и радостью, гадая, сбудется ли на этот раз чудо, о котором я так долго молилась.

Возможно, Бог наконец-то сжалился надо мной.

Проходит три дня. Мы с Назом существуем в каком-то странном пузыре, отрезанные от внешнего мира, словно комары в янтаре. В нашей неприступной крепости, расположенной на этаж ниже, мы едим, спим, принимаем душ и разговариваем… разговариваем часами напролет. Он прожил удивительную жизнь, и мне нравится слушать его истории.

Я тоже рассказываю ему кое-что из своего прошлого, до того, как меня приняли в Мариинский театр. До того, как я стала принцессой номер шесть в постановке «Жар-птица» и привлекла внимание бездушного голубоглазого демона, который навсегда изменил мою жизнь.

Я знаю, что это глупое суеверие, но с тех пор я ненавижу цифру шесть.

Назир включает музыку и просит меня станцевать для него. Я отвечаю, что не могу. Когда он спрашивает почему, я признаюсь, что это было любимым занятием Димитрия: смотреть, как я танцую, и пытаюсь сдержать слезы, пока мое измученное тело кричит от боли во время бесконечных гран-жете и субресо, во время ужасного релеве в пятой позиции, когда мне приходилось стоять на пуантах и держать руки над головой неподвижно целых десять минут.

Мои кровоточащие пальцы на ногах были ничто по сравнению с тем наказанием, которое меня ждало, если бы я оступилась.

Когда я рассказываю Назу об этом, он выключает музыку и долго ничего не говорит.

Однажды, посреди ночи, зная, что я тоже не сплю, он шепчет: – Как ты выжила?

Я не отвечаю. Как объяснить, что, когда вы понимаете, что выхода нет, удивительно легко сдаться на милость ужаса? Выживание – это просто искусство достойно переносить страдания, когда мы сталкиваемся с неподвластными нам силами.

Я потеряла страх смерти, потому что ожидала ее каждую минуту каждого дня.

Завтрашний день существует только в наших головах.

На четвертый день мы снова собираемся в кабинете Коннора. У меня такое чувство, будто мы с Назом выжили после ядерного взрыва и вышли из убежища, чтобы оплакать руины мира.

– Вы двое выглядите отдохнувшими, – язвительно замечает Коннор.

– Так и есть, спасибо, – отвечает Наз.

– Как плечо, брат?

– Болит только при вдохе.

Мужчины обмениваются улыбками.

Коннор указывает нам на кресла, мы садимся и смотрим друг на друга.

– У нас по-прежнему ничего, – наконец произносит Коннор. – Почта Димитрия – это в основном переписка с банком. Он один раз выходил из дома, чтобы посетить врача. Единственными, кто приходил к нему, были электрик и флорист.

Боже, эти цветы. Он заказывал их свежими каждую неделю. Весь дом пропах лилиями сорта «Касабланка». Приторно-сладкий запах, как в похоронном бюро.

Когда я морщусь от этого воспоминания, Наз тянется ко мне и сжимает мою руку.

– Это отличные новости.

– Я тоже так подумал.

Они обмениваются взглядами, которые, кажется, передают некий невысказанный смысл.

– Что? – спрашиваю я.

Коннор откидывается на спинку кресла и сплетает пальцы на животе.

– Тебе там внизу не слишком тоскливо?

– Раз уж ты заговорил об этом, да. Там нет окон. Это немного похоже на клетку.

– Нужна смена обстановки?

– Какая, например? – Я смотрю на Наза, который, кажется, уже знает, к чему клонит Коннор. В уголках его губ блуждает слабая улыбка.

– Например, наше собственное жилье, – отвечает он.

По моему телу пробегает дрожь, словно от удара током, и я чувствую ее до самых кончиков пальцев.

– Там безопасно, – мягко успокаивает он меня, его глаза сияют. – Это конспиративная квартира недалеко отсюда, но уединенная.

Уединенная.

Мы будем одни. Только мы вдвоем, в нашем собственном месте, без армии вооруженных солдат, разгуливающих этажом выше.

Как обычные люди.

Как обычная пара.

Когда я спрашиваю: – А окна там есть? – Наз смеется.

– Да, там есть окна. Они пуленепробиваемые, но они там есть.

– Вы уверены, что правда безопасно отсюда уходить?

Коннор пожимает плечами.

– Безопасность – понятие относительное. Мы не можем предсказывать будущее. Все, что можно сделать, – это посмотреть на то, что у нас есть. А прямо сейчас у нас абсолютное ничего нет. Вам решать, хотите ли вы остаться здесь еще на какое-то время. Как вы знаете, мы вам всегда рады.

Покусывая ноготь на большом пальце, я смотрю на Наза.

– Что ты думаешь?

– Я буду счастлив там, где будешь счастлива ты, – мягко отвечает он. – Честно говоря, ты выглядишь немного встревоженной, так что, может, это не лучшая идея.

Я встаю и начинаю расхаживать по комнате, размышляя. Они молчат, давая мне время все обдумать, хотя я чувствую на себе взгляд Наза. Он так пристально смотрит на меня, что кажется, будто за мной по комнате следуют два лазера.

Наконец я останавливаюсь и смотрю на них.

– А можно устроить пробную вылазку?

– Что именно ты имеешь в виду? – спрашивает Коннор.

– Я бы очень хотела сходить в церковь.

Коннор удивленно моргает, но отвечает Наз: – Конечно. Мы можем это устроить. – Он переводит взгляд на Коннора. – Верно?

– Ты хочешь просто выйти и вернуться, так?

– Да.

Коннор кивает.

– Ладно. Это можно устроить.

– Просто побуду адвокатом дьявола, – замечает Наз, – но внутри церкви мы будем без защиты.

– У меня все еще есть пистолет Коннора, – говорю я. – И я уверена, что у вас двоих тоже полно оружия.

Коннор посмеивается.

– Ты что, собираешься устроить перестрелку в доме Господа, Эва?

– Бог помогает тем, кто помогает себе сам. Он поймет, если мне понадобится защита.

Впечатленные моим мрачным тоном мастера по выживанию, мужчины смотрят на меня, затем друг на друга.

Собравшись с духом, я решаю, что пришло время испытать удачу.

– Мы уже знаем, что Димитрий все еще в России. Я пыталась, но не могу придумать, зачем ему посылать кого-то за мной сюда, когда он мог забрать меня на Косумеле. Если, конечно, он вообще знает, что я здесь, а не там, а он не подает виду, что знает. Так что… давайте попробуем. Отвезите меня в церковь.

Казалось бы, ничего сложного, но, видимо, военным нравится доводить все до крайности.

Коннор и Наз выбирают церковь, ориентируясь на ее расположение относительно штаб-квартиры «Метрикс». К счастью, на Манхэттене много церквей, и хотя выбранная ими церковь не относится к Русской православной церкви, она вполне подойдет.

Затем на стену в комнате, которую Наз называет «ситуационным центром», проецируется огромная карта окрестностей. Наз и Коннор серьезно перешептываются друг с другом, выбирая маршрут от «Метрикс» до церкви. Этот процесс занимает примерно столько же времени, сколько длится беременность у африканского слона.

После того как маршрут утвержден, начинается «инструктаж». Восемь здоровяков с короткими стрижками и автоматами за поясом вваливаются в командный пункт и стоят вокруг, готовые убивать, пока Коннор вводит их в курс «миссии». Такие фразы, как «центр тяжести», «критическая уязвимость» и «желаемый конечный результат», произносятся без тени иронии.

Затем следует запутанное обсуждение логистики и командных сигналов. К этому моменту у меня уже в глазах рябит.

В финале выносят бронежилеты.

– А это не слишком броско? – спрашиваю я Наза, разглядывая черный кевларовый жилет, который он уже накидывает мне на плечи.

– Лучше одеться броско, чем быть мертвой, – отвечает он, застегивая его у меня на груди.

Большое спасибо.

Затем меня, как под конвоем, ведут к главному входу в здание, окруженную плотным кольцом вооруженных людей. Я стараюсь не паниковать, но из-за витающего в воздухе тестостерона это невозможно.

Когда все вокруг настроены на стрельбу! Убийство! Смерть! – трудно сохранять спокойствие.

Табби очень разумно держалась в стороне на протяжении всей операции.

Когда огромная стальная дверь распахивается, снаружи нас ждут четыре черных внедорожника. Насколько я понимаю, мы разделимся на группы и разъедемся в разные стороны в рамках «отвлекающего маневра».

Не успеваю я перевести дух, как Наз заталкивает меня в один из внедорожников. Дверь захлопывается за моей спиной со зловещим звуком, который, как услужливо подсказывает мне воображение, напоминает щелчок крышки гроба.

– Это бронированные автомобили, – говорит Назир. – Баллистическая сталь и стекло остановят пулю практически любого калибра. Шины устойчивы к проколам и порезам, а под ними находятся стальные диски, так что машина может уехать на большой скорости, даже если шины будут пробиты. Корпус изготовлен из стали двойной твердости, алюминия и титана. Одни только двери имеют броню толщиной двадцать сантиметров.

Я смотрю на него, нахмурившись, а он улыбается.

– Другими словами, внутри ты в безопасности. Ничто, кроме бомбы, не пробьет эту скорлупу.

– Даже мой смертоносный метеоризм?

Улыбка Наза становится шире.

– Даже он.

В зеркале заднего вида я ловлю на себе взгляд парня, который сел за руль внедорожника. Он старается не реагировать на мой комментарий, но я вижу, что он гадает, насколько серьезна моя проблема с газами.

Мы выезжаем колонной через главные ворота, а я концентрируюсь на том, чтобы выровнять дыхание. Наз сидит рядом, держа меня за руку.

И вот мы уже едем по улицам Манхэттена.

Сегодня чудесный день, словно сошедший с обложки туристической брошюры. Светит солнце, окрашивая листья деревьев в ярко-желто-зеленый цвет. Повсюду люди: они идут пешком, едут на велосипедах, катят коляски по многолюдным тротуарам, забегают в магазины и выходят из них. Меня оглушает шум машин и непрекращающийся вой клаксонов. Даже утром в будний день город бурлит жизнью.

Здесь не так как на острове. Все происходит со скоростью света.

Я бросаю взгляд на Наза. У него орлиное зрение, его прищуренный взгляд мечется по сторонам в поисках опасности. В боковое зеркало я вижу, что внедорожник Коннора едет за нами на небольшом расстоянии. Машина впереди резко сворачивает в переулок и исчезает из виду.

Сердце так колотится в груди, что становится больно. Я на взводе из-за адреналина и из-за того, что, возможно, это моя первая поездка в качестве свободной женщины.

Свобода.

Какое красивое слово.