Текст книги "Опасная красота (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Если все пойдет хорошо, может быть, когда-нибудь я буду разъезжать по Манхэттену на собственной машине. Может быть, это я буду нетерпеливо сигналить.

Я поворачиваюсь к Назу и выпаливаю: – Я хочу научиться водить машину.

Не задумываясь ни на секунду, он отвечает: – Может быть позже, милая, мы сейчас немного заняты. – Он быстро улыбается мне и снова начинает пристально разглядывать вид за окном.

Внезапно впереди появляется церковь. Серые шпили пронзают безоблачное голубое небо. Я вижу ряды витражей и знакомые очертания базилики и начинаю креститься, повинуясь давней привычке, ставшей инстинктом.

Глянув в зеркало заднего вида, я замечаю, что внедорожник Коннора исчез.

– Мы на месте, – напряженно произносит Наз. – Сохраняй хладнокровие.

Он видит, что я не понимаю, о чем он, поэтому поясняет: – Будь начеку. Внимательно следи за тем, что происходит вокруг. И держи руку на пистолете.

Массивный «Глок» Коннора неудобно упирается мне в поясницу, впиваясь в копчик. Он так отличается от гладких округлых линий моего «Кольта», который, насколько я помню, у Наза.

Я попрошу вернуть его позже. А пока мне нравится чувствовать себя в безопасности, зная, что в пистолете Коннора в два раза больше патронов.

Мы резко тормозим у бордюра перед церковью. Назир выскакивает из машины, обходит ее и открывает мою дверь, быстро помогая мне выбраться. Как только я встаю на ноги, внедорожник срывается с места, и мы с Назом бежим по каменным ступеням к большим деревянным дверям церкви.

– Боковой вход, – говорит он, направляя меня к углу здания. У него низкий голос. Его челюсть тверда, как гранит. Он в режиме «Мегакрутой», и от него исходят такие мощные феромоны, что я почти могу их потрогать.

Затем мы проходим через деревянные двери и оказываемся внутри.

Здесь тихо, прохладно и красиво. Свет, льющийся из витражных окон, образует на полированном мраморном полу сияющие ромбы алого и золотого цветов. Как только я опускаю пальцы в латунную купель на стене и чувствую, как святая вода касается моей кожи, меня охватывает глубокое чувство облегчения.

Наз тихо говорит в черный браслет, закрепленный у него на запястье, затем слушает, кивая. Все парни подключены к связи, так что могут общаться друг с другом. Кажется, он доволен тем, что слышит, и кивком велит мне пройти в неф¹⁴.

Резиновые подошвы моих кроссовок бесшумно ступают по полу, пока я иду вперед, вдыхая запах ладана и свечного воска и проводя рукой по гладкой деревянной спинке скамьи.

В главном проходе я преклоняю колени перед алтарем, затем встаю и направляюсь в малую часовню, где у изогнутой каменной стены стоит латунная подставка со свечами. Я беру белую восковую свечу с подноса и подношу фитиль к одной из уже горящих лампад. Когда пламя схватывается, я зажигаю одну из непогашенных свечей и произношу молитву, прежде чем задуть фитиль. Дым ленивой голубой спиралью устремляется к потолку.

– Можно мне?

Я вздрагиваю от старческого голоса рядом с собой.

На меня смотрит, улыбаясь, пожилая женщина с морщинистым бледным лицом. Она крошечная, одета во все черное, в одной скрюченной руке держит старинные серебряные четки. Другой рукой она протягивает за свечой.

Я молча даю ей свечу, ошеломленная ее появлением. Хоть она и старше, она до жути похожа на человека, за которого я только что молилась: на мою покойную мать.

Она берет у меня свечу, кивает в знак благодарности и поджигает ее у меня на глазах. Ее рука сильно дрожит, и мне приходится сдерживаться, чтобы не помочь ей, когда она промахивается мимо фитиля. Но в конце концов у нее все получается, и она с облегчением вздыхает.

Она задувает свечу, и мы стоим в тишине, глядя, как танцует и играет пламя.

Спустя какое-то время женщина крестится. Затем снова вздыхает, на этот раз тяжелее, словно от сильного бремени или боли.

– В этом мире за все нужно платить, – бормочет она. – Ничто не дается даром, кроме милости Божьей.

Затем она отворачивается и уходит, оставляя меня с леденящим душу предчувствием.

Я оглядываюсь через плечо, вижу Наза в тени и спешу к нему, готовая уйти.

– Все в порядке? – спрашивает он, когда я подхожу. Его оружие обнажено и направлено в пол.

– Да. Я готова идти.

Он что-то бормочет в свое устройство на запястье, затем берет меня за руку и выводит из церкви на яркий солнечный свет. Через несколько мгновений я уже сижу в безопасном салоне внедорожника, и мы мчимся обратно в город тем же путем, что и приехали. По мере нашего продвижения из боковых улиц выезжают другие внедорожники.

Чем ближе мы подъезжаем к «Метрикс», тем сильнее становится тревога, вызванная словами старухи.

– Ты бледная, – замечает Наз.

– Это просто слова той женщины.

Он хмурится.

– Какой женщины?

– Той старухи, что стояла рядом со мной в часовне.

Наз странно на меня смотрит, но я отвлекаюсь на приближающийся мотоцикл.

Там двое, оба в черном. Тот, что сзади, достает что-то из рюкзака. Этот предмет тоже черный, в форме диска, достаточно маленький, чтобы уместиться в руке. Он заносит руку, словно собирается бросить…

– Берегись! – кричит наш водитель, и в этот момент я слышу глухой удар чего-то о бок внедорожника.

Мотоцикл уносится прочь по съезду с шоссе. Мы въезжаем в туннель.

Затем меня обдает порывом ветра, и мир вокруг превращается в огонь.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТЬ

НАЗ

Ослепляющий белый свет. Жар, как в печи. Ударная волна и шум, от которого кажется, что в оба уха одновременно вонзаются ледяные пики. Затем удушливый дым обжигает мои легкие, а все кости словно сделаны из металла. От электрического разряда волосы встают дыбом.

Эва.

Это единственное слово, которое я могу выдавить из себя в шоковом состоянии. Я осознаю, что нахожусь в воздухе, лечу кувырком, выброшенный взрывной волной, но боли нет.

Это будет позже.

Если только я уже не мертв.

ДВАДЦАТЬ СЕМЬ

ЭВА

Я двигаюсь, но двигаюсь не сама. Ни одна часть тела меня не слушается. Я не могу даже открыть глаза. Но все равно чувствую, как мое тело перемещается в пространстве. На миг я задумываюсь о том, что, возможно, это движется мой дух, а не плоть, и что я уже мертва, но эта теория рушится, когда жгучая боль пронзает меня от прикосновения чьей-то руки к моей шее.

Не думаю, что смерть была бы настолько болезненной.

– Она жива, – произносит мужской голос на русском языке.

– К счастью для нас, – говорит другой мужской голос.

Затем двое мужчин начинают спорить о том, кто виноват в таких масштабах ущерба от бомбы. Звучат какие-то препирательства о мощности взрывчатки и ударных волнах, после чего они приходят к единому мнению: им крупно повезло, что на мне был бронежилет.

Очевидно, кусок металлического осколка, торчащий из самого центра жилета, вызвал у них тревогу.

Наз. О боже, Наз. Где ты?

Я изо всех сил пытаюсь открыть глаза, но веки налились свинцом. Затем меня кладут на холодную металлическую поверхность. Когда я стону, меня мягко просят замолчать.

– Успокойся, Эвелина. Ты едешь домой.

Ситуация проясняется.

Ужас заставляет меня распахнуть глаза. Я лежу на спине внутри припаркованного грузового фургона и смотрю снизу вверх на лицо, знакомое мне много лет. Это один из боевиков Димитрия, тот самый, с приплюснутым носом и толстым белым шрамом, рассекающим левую бровь. Тот, кого прозвали «Волком» за его звериную способность вынюхивать людей в укрытиях, а затем рвать их в клочья.

Сейчас он улыбается мне, обнажая золотой зуб.

– Я рад, что ты хорошо провела время в Мексике, цыпленочек. Мне там тоже понравилось. Но веселье закончилось. Тебя больше никогда не выпустят из курятника.

С горькой, обжигающей ясностью я понимаю, что Волк был со мной на Косумеле.

Он последовал за мной туда и наблюдал все это время. Наблюдал, как за мной следил Наз, как мы познакомились и начали проводить время вместе. Теперь мне абсолютно ясно, почему Димитрий ничего не предпринимал, хотя знал, куда я сбежала. Почему он позволил мне поверить, что я спаслась. Почему он нанял «Метрикс».

Почему он ничего не сказал о фотографиях Наза, столь очевидно сделанных влюбляющимся мужчиной.

Все костяшки домино падают одна за другой, пока я сшиваю воедино ужасную правду: Димитрий искал то, что навсегда обеспечило бы мое послушание – то, что он потерял со смертью моей матери.

Как я сказала Назу много недель назад, человек готов вынести куда больше страданий ради того, кого любит, чем ради самого себя.

Ужас уступает место гневу.

Внутри меня детонирует ярость, еще более обжигающая, чем взрыв, разорвавший внедорожник. Глядя снизу вверх в ухмыляющееся лицо Волка, я обнаруживаю, что эта ярость придает мне сил.

По-русски я говорю ему: – Ты мне никогда не нравился.

Я прижимаю дуло «Глока» к его челюсти и нажимаю на курок.

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ

НАЗ

По крайней мере, я знаю, что мои уши все еще работают, потому что отчетливый звук выстрела выводит меня из оцепенения. Я открываю глаза и осматриваюсь.

Я лежу на асфальте примерно в тридцати метрах от туннеля, втиснутый в низкое металлическое ограждение на разделительной полосе. Вход в туннель частично перекрыт обломками внедорожника, который лежит на боку, разнесенный в клочья и дымящийся. Позади него в пробке стоят машины, которые, должно быть, резко затормозили, когда взорвалась бомба. По дороге разбросаны осколки стекла и искореженные куски металла. Люди бегут сквозь завалы, крича в мобильные телефоны. Некоторые в оцепенении стоят на обочине.

Раздается еще один выстрел.

Затем вдалеке слышится вой сирены.

Коннор вытаскивает водителя нашего внедорожника из обломков машины. Он проверяет пульс, но мужчина не двигается. Затем босс замечает меня и встает. Судя по легкости его движений, не похоже, что он ранен. Он подбегает и опускается на колено рядом со мной, и тут я понимаю, что не могу сесть.

– Эва! – кричу я, указывая в сторону туннеля.

– Не двигайся. – Коннор прижимает ладонь к моей груди и толкает меня обратно на землю, когда я пытаюсь приподняться. Затем срывает с себя ремень и туго затягивает его у меня на верхней части бедра.

Я опускаю взгляд, чтобы посмотреть, что он делает. Из моей ноги под неестественным углом торчит большой кусок металла. Под мной быстро скапливается кровь, но я ничего не чувствую. В ушах звенит. В горле, как опилок насыпали. Но все, о чем я могу думать, – это Эва, Эва, Эва. Ее имя колотит по мозгам, словно кувалда.

Я никогда не прощу себе, если она пострадала.

Моей работой было защищать ее, и я не справился.

Мое внимание привлекает какое-то движение со стороны туннеля. Коннор видит, как у меня расширяются глаза, и оборачивается, проследив за моим взглядом.

Сквозь клубящиеся серые вихри дыма из темноты, пошатываясь, выходит фигура.

Это женщина. Она держит пистолет. Ее золотисто-каштановые волосы спутаны. Из центра ее бронежилета торчит зазубренный осколок. Ее глаза – два огромных белых круга посреди залитого кровью лица. Она дико озирается по сторонам, что-то ищет, охваченная паникой и первобытным страхом, покачиваясь на ногах, как пьяная.

Она замечает меня и замирает. Затем бросает пистолет и срывается на хромающий бег.

– Матерь Божья, – выдыхает Коннор. Он вскакивает на ноги и бросается к ней, подхватывая ее, когда она спотыкается, и берет ее на руки. Он быстро шагает обратно ко мне и ставит ее на ноги, но она падает на колени и берет мое лицо в свои дрожащие ладони.

– Ты жив, – говорит Эва хриплым шепотом. – О боже. О слава Богу, ты все еще жив!

Я хочу обнять ее, но руки меня не слушаются, поэтому я просто улыбаюсь ей в ответ.

– А ты все такая же страшная и жирная. Я надеялся, что хоть часть твоей гигантской задницы оторвет взрывом, Тельма, но не повезло.

Она начинает плакать и бросается мне на грудь. Так мы и сидим, пока не приезжают машины скорой помощи и вой сирен не заглушает ее рыдания.

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ

ЭВА

Наз проводит в операционной три часа: врачи извлекают осколок и устраняют повреждения, нанесенные куском металла, засевшим в его бедре.

Я отказываюсь разговаривать с полицейскими, которые хотят меня допросить. Я отвергаю помощь медсестер, настаивающих на том, что мне нужно показаться врачу. Я отказываюсь делать что-либо, кроме как молча мерить шагами тесную приемную, пока не выходит хирург и не сообщает, что операция прошла успешно.

– Ему невероятно повезло, – говорит красивый молодой доктор Табби, Коннору и мне. Он самоуверен и высокомерен, из тех, кто смотрит на вас свысока. – Его бедренная артерия была на волосок от разрыва. Если бы это случилось, он бы истек кровью за минуту или две.

Коннор свирепо смотрит на врача: – Давайте говорить о том, что произошло, а не о том, чего не случилось. Насколько серьезны его травмы?

Высокомерие доктора меркнет под пристальным взглядом Коннора. Он переминается с ноги на ногу и откашливается.

– Бедренная кость не сломана, и это хорошая новость. Но у него ушиб легкого и несколько треснувших ребер, поэтому мы подключили его к аппарату искусственной вентиляции легких…

– Он не дышит? – в ужасе восклицаю я. – Вы же только что сказали, что операция прошла успешно!

Врач делает паузу, прежде чем ответить: – Травмы от взрыва очень опасны. Задеты многие внутренние органы, хотя тяжесть этих повреждений может проявиться не сразу. Мы разобрались с раной на ноге, но нужно время, чтобы понять, как поведут себя его легкие. Часто наблюдается отек и кровоизлияние в альвеолах и кровеносных сосудах, и… – он колеблется, глядя на Коннора. – Боюсь, это может привести к летальному исходу.

Я закрываю рот обеими руками и опускаюсь на ближайший стул, дрожа так сильно, что колени стучат друг о друга. Табби садится рядом и обнимает меня за плечи, пока Коннор продолжает допрашивать врача.

– Когда мы узнаем результат? – рявкает он, на его шее вздуваются вены. – Что вы для него делаете? Мне что, нужно пригласить сюда чертова специалиста, чтобы он этим занялся?

Лицо доктора мрачнеет.

– Я и есть специалист. Что касается того, что мы для него делаем, то пока он находится в отделении интенсивной терапии. За ним будет вестись тщательное наблюдение. Мы немедленно отреагируем на любые изменения в его состоянии. Я понимаю, что это не та новость, которую вы хотели бы услышать, но сейчас нам остается только ждать и наблюдать, как его организм справляется с травмой. Мужчина молод и силен. У него хорошие шансы. Как только мы узнаем что-то новое, вы будете первым кому мы расскажем.

– Мы можем его увидеть? – спрашиваю я, борясь со слезами.

Разглядывая мое лицо, доктор говорит: – Пока нет. Как только его состояние стабилизируется, мы вас впустим. А пока я советую вам позволить одному из врачей осмотреть вас, мисс. Судя по количеству крови на вашем лице, у вас рана головы.

– Это не моя кровь.

Это ошарашивает его, но, видимо, он решает, что не хочет знать подробностей, потому что разворачивается и уходит без единого слова.

Коннор присаживается на корточки перед нами с Табби, уперев локти в колени. Он пристально смотрит на меня своими черными глазами, которые, кажется, ничего не упускают.

– Ты готова рассказать нам? – тихо спрашивает он.

Я киваю, оцепенев от шока.

– Хорошо. Вот в чем дело. У меня полно друзей в полиции. Один из них сказал, что в грузовом фургоне в туннеле двое убитых. Никаких документов. У каждого – по одному пулевому ранению в голову.

Мой шепот звучит хрипло в тихой комнате: – Это были двое лучших солдат Димитрия. Когда полиция проверит, они обнаружат, что фургон был арендован за наличные на вымышленные имена. Этих людей не будет ни в одной базе данных США. И тебе не предъявят обвинений за стрельбу. Они смогут отследить пули до твоего пистолета, но на твоих руках нет следов пороха. И есть свидетели, которые видели, как я выходила из туннеля, пока ты помогал Назу.

Переглянувшись с Табби, Коннор долго и молча смотрит на меня.

– Я не об этом. Я имею в виду, что это была скоординированная атака. Должно быть, они следили за «Метрикс» круглосуточно. Двое на мотоцикле со взрывчаткой, еще двое наготове в фургоне, и кто знает, сколько еще парней было там, куда они планировали тебя отвезти. Они ждали этой возможности. Они были готовы. Ты понимаешь, о чем я?

Я закрываю глаза и сглатываю желчь, подступающую к горлу.

– Ты хочешь сказать, что не сможешь защитить его здесь.

– Верно.

Я и сама это знала. Но Коннор не знает того, что ему и не придется защищать Наза.

Потому что это сделаю я.

Притворившись, что мне нужно в туалет, я извиняюсь и иду на поиски телефона.

Оказывается, совершить международный звонок с оплатой за счет вызываемого абонента на удивление просто.

– Позовите Димитрия, – говорю я по-русски, когда оператор соединяет меня.

– Вы ошиблись номером, – следует резкий ответ после минутной паузы.

Ах, да. Я забыла пароль.

– Президент – слабак.

На этот раз ответ следует мгновенно: – Ожидайте.

Затем я слышу, как любимый композитор Димитрия, Рахманинов, стучит по клавишам рояля за десять тысяч километров от меня. В конце концов на линии снова слышится голос и просит меня назвать номер, с которого я звоню.

Я зачитываю цифры на таксофоне, понимая, что даже если бы их не было, Димитрий нашел бы способ отследить откуда я звоню. Он находит способ сделать что угодно.

Я вешаю трубку. Через десять секунд раздается звонок. Мне приходится несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, прежде чем я беру трубку. У меня вспотели и дрожат руки.

– Я здесь.

– Мы будем говорить по-английски, Эвелина. Я хочу послушать, насколько изменился твой акцент с тех пор, как ты меня покинула.

От улыбки в его голосе у меня по спине бегут мурашки. Я не могу вымолвить ни слова, но мне и не нужно, потому что Димитрий уже продолжает.

– Я так понимаю, твой друг Назир не был ранен смертельно. Я очень этому рад. Догадайся, почему?

Борясь с тошнотой, я отвечаю: – Это рычаг давления.

Димитрий смеется, в восторге от того, что я наконец поняла его игру.

– Я скучал по твоему острому уму.

– Как ты понял, что это сработает?

– Потому что я знаю тебя. Знаю, о чем ты думаешь, что тебе нужно, чего, по-твоему, тебе не хватает. И что еще важнее, я знаю, какое впечатление ты производишь на мужчин. Ты никогда не задумывалась, почему у тебя постоянно менялись телохранители? Мне было даже забавно наблюдать, как они пытаются делать вид, что им все равно. Наблюдать, как они медленно попадают под твои чары. Мужчина может долго бороться со своими желаниями, но рано или поздно они возьмут верх. А твой друг Назир, в конце концов, всего лишь человек.

Потрясающий человек.

Я подавляю яростный рев.

– Кстати о мужчинах, Юрий передает привет.

Юрий. О боже.

Он был управляющим в поместье Димитрия. Все держалось в его руках, и в отсутствие босса он правил железной рукой. Прямо как тюремный надзиратель. Однако, в отличие от солдат Димитрия, Юрий не был предан никому, кроме себя. Он поймал меня, когда я пытался вынести из дома одно из многочисленных ружей Димитрия, чтобы потренироваться в стрельбе, и предложил сделку: он будет молчать, если я уговорю Димитрия повысить ему жалованье.

Юрий получил прибавку. И после этого закрывал глаза, когда я начала регулярно гулять по лесу, пока Димитрий был на работе.

– Что ты с ним сделал? – спрашиваю я.

– Ничего.

Когда я не отвечаю, Димитрий продолжает самодовольным тоном: – Конечно, я знал о вашем маленьком уговоре. Как ты думаешь, кто его предложил? А деньги, которые ты так тщательно выкачивала из кассы для мелких расходов и из моих сейфов – ты правда думала, что их пропажу не заметили? Или что твои телохранители позволят тебе разгуливать по лесу без присмотра? Или что за тобой не следили в интернете? – Он цокает языком. – Все эти сайты о выживании, которые ты посещала. Случайный наблюдатель мог бы подумать, что ты планируешь государственный переворот.

Я закрываю глаза, меня тошнит. Все это время я думала, что успешно планирую побег, а Димитрий знал. Интересно, знал ли он о том, что я месяцами бездумно плавала в бассейне олимпийского размера, пока не падала без сил, дрожа всем телом от усталости? Наверное, знал.

Он знал все, с самого начала.

– Ты позволил мне думать, что это сойдет мне с рук, – шепчу я, чувствуя поражение.

Он тихо и довольно усмехается.

– Я позаботился о том, чтобы у тебя было достаточно веревки, чтобы повеситься.

Рычаг давления. Ну конечно.

Тон Димитрия меняется. Он становится более хриплым, нетерпеливым.

– А теперь скажи мне, зачем ты звонишь. – Я отчетливо слышу звук расстегивающейся молнии, а затем он вздыхает.

Я стискиваю зубы и прислоняюсь лбом к прохладной штукатурке стены.

– Если ты причинишь вред Назиру, я тебя убью.

Это было не то, чего он ожидал. В его голосе проскальзывает рычание.

– Ты заплатишь за эту угрозу, но ты же знаешь, что мне плевать на него. Его оставят в покое, если ты будешь хорошей девочкой и больше не попытаешься сбежать. А теперь говори.

Димитрий хочет, чтобы я умоляла. Я знаю, какое удовольствие это ему доставляет, как возбуждает. Но все внутри меня восстает против этой мысли. Даже если бы я хотела, я бы не смогла.

Охваченная той же яростью, которую я испытала, увидев Волка, я открываю глаза и выпрямляюсь. Низким ровным голосом я произношу: – Я больше не тот напуганный ягненок, которого ты держал в загоне, Димитрий. С нашей последней встречи у меня выросли клыки. И появились острые когти, которые пускают кровь.

Он переходит на русский и рычит: – Трое моих людей ждут моего звонка у Нью-Йоркской пресвитерианской больницы!

– Вот ты и показал себя, – мрачно говорю я.

– Да, – шипит он, кипя от злости. – Вот он я. Ты знаешь, что мое терпение не безгранично, Эвелина, и знаешь, что оно иссякло. Если ты не успеешь добраться до восемьдесят восьмого причала в доках к отправлению судна «Серебряная тень», которое сегодня в семь вечера отправится в Галифакс, Назир умрет.

– Нет.

Я улыбаюсь в наступившей потрясенной тишине. Ради этого я пережила невыразимые ужасы. Я собираюсь насладиться этим моментом, пока он длится. Кроме того, у меня есть план.

– Ты ждал меня три месяца. Можешь подождать еще немного.

Димитрий тяжело дышит, едва сдерживаясь. Из его горла вырываются странные звуки.

– Я знаю, ты не думаешь, что сможешь выиграть в этой игре. Так чего же мне ждать?

– Он еще не пришел в себя. Мне нужно время, чтобы попрощаться. Если ты дашь мне его, я буду твоей, делай со мной что хочешь.

– Ты всегда была моей, – огрызается он, – и я делал с тобой что хотел!

Я намеренно говорю хриплым голосом: – Тебе принадлежало только мое тело. Но не душа.

Это было единственное, чего он от меня хотел, но так и не получил. Я во всем ему подчинялась, но в глубине души противилась его извращенным желаниям и самым отвратительным проявлениям его порочности. Димитрий знал об этом, и это приводило его в ярость.

На самом деле ему нужно было от меня не просто подчинение. Помимо контроля, он жаждал тотального доминирования над телом, разумом, сердцем и волей. Он хотел владеть мной за пределами плоти или болевого порога. Хотел, чтобы я любила его как Бога. Чтобы страдала так, как страдает кающийся грешник: с благодарностью.

Слушая его прерывистое дыхание, я знаю, что Димитрий окажет мне эту маленькую услугу в обмен на то, чего он жаждет больше всего.

– Двадцать четыре часа, – наконец произносит он, почти задыхаясь. – Ни секундой больше. И, Эвелина, это тебе дорого обойдется.

Не так дорого, как это обойдется тебе.

– Я знаю.

– Позвони мне, когда будешь готова. Ты знаешь, что будет, если ты этого не сделаешь. – Он вешает трубку.

Я тоже кладу трубку на рычаг, чувствуя слабость и дурноту, но меня поддерживает мысль о том, что я спасла Назу жизнь. Это я втянула его в эту историю. И вполне справедливо, что именно я его из нее вытащу.

По пути обратно к Табби и Коннору я захожу в туалет и смываю кровь с лица. В волосах застряли засохшие кусочки, которые, как я подозреваю, – мозги Волка, но меня это не трогает.

Я слишком сосредоточена на том, как мне раздобыть еще один пистолет.