Текст книги "Опасная красота (ЛП)"

Автор книги: Джей Ти Джессинжер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

ВОСЕМЬ

НАЗ

Я провожаю Эву до дома. Но не поднимаюсь по лестнице к двери, потому что эти ее губы – слишком сильное искушение. Я просто машу ей рукой с тротуара и жду, пока она зайдет внутрь.

Затем бегу трусцой до своего дома и, едва оказавшись внутри, хватаюсь за телефон.

Несмотря на поздний час, мой босс, Коннор, снимает трубку после первого же гудка.

– Привет, брат. Как дела?

– У меня проблема.

Без малейшей паузы или изменения тона он отвечает: – У меня есть решение. Выкладывай, что стряслось.

– Эвелина и Димитрий Иванов не женаты.

Наступает пауза. Я представляю, как он на другом конце провода щурится своими темными глазами, и это чертовски пугает даже меня.

– Два пункта, – говорит Коннор.

– Давай.

– Во-первых, нас, черт возьми, не касается, каков юридический статус их отношений. Этот человек нанял нас, чтобы мы сделали свою работу, а не разбирались с бумагами.

Блядь.

– Во-вторых, откуда ты знаешь?

– Она мне сказала.

Коннор ругается.

– Я боялся, что ты это произнесешь.

Не в силах усидеть на месте, я расхаживаю взад-вперед перед плитой на кухне.

– Ты бы предпочел ложь?

Его голос срывается на крик: – Ты знаешь, что нет!

– Ладно. Тогда ты получил правду.

– Ты трахаешь эту девчонку? – рычит Коннор.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: – Нет.

– Потому что если да, то ты подставил меня и всю мою организацию. Но в первую очередь себя.

Угроза в этих словах очевидна. Я не люблю, когда мне угрожают, но я сам виноват. Сдерживая гнев, я спокойно говорю: – Я ее не трахаю. Во время обычного наблюдения я увидел, что на нее вот-вот нападет группа подонков. Я вмешался и разрядил обстановку. Если бы я этого не сделал, она была бы мертва. Или, по крайней мере, изнасилована толпой.

Коннор некоторое время молчит, обдумывая мои слова.

– Продолжай, – говорит он.

Я разворачиваюсь и шагаю в другом направлении.

– Она ничего обо мне не знает. Я сказал ей, что в отпуске, в поиске новой работы. Но это маленький городок. Я постоянно с ней сталкиваюсь.

Коннор сухо повторяет: – Сталкиваешься.

– Я встретил ее на рынке. Случайно. Не мог же я притвориться, что мы не знакомы, учитывая обстоятельства.

Я умалчиваю о нашей встрече в баре и свидании с мороженым, потому что не хочу, чтобы меня убили. Коннор Хьюз – разумный человек, но при этом чертовски опасен. Если он хоть на секунду заподозрит, что я как-то угрожаю безопасности его компании или его людей, я лучше выстрелю себе в голову, потому что не успею увернуться от пули.

– Значит, ты встретил ее на рынке, и в мимолетном разговоре она сказала тебе, что не замужем. Любопытно, как это всплыло.

– Ну… она спросила меня, женат ли я.

– Значит, ты ей нравишься.

Я закрываю глаза и вспоминаю лицо Эвы, когда она сказала, что ее ко мне тянет, и мне приходится сглотнуть, прежде чем я могу продолжить.

– Да.

– Я не удивлен. Моя жена говорит, что ты горячий.

Я моргаю. Затем осторожно произношу: – Не думаю, что на это существует какой-либо безопасный ответ.

Коннор посмеивается.

– Умный парень.

Я облегченно выдыхаю, потому что Коннора это позабавило. Я встречал его жену всего один раз, на моем третьем и последнем собеседовании в «Метрикс Секьюрити», и я никогда ее не забуду. Ее зовут Табби. Эффектная рыжеволосая девушка, вся в татуировках, в юбке такой короткой, что она больше походила на пояс, и крошечной футболке с изображением Hello Kitty, натянутой на груди. Все собеседование свелось к тому, что она вошла в комнату, где я сидел, внимательно посмотрела на меня, а затем произнесла: – Назови мне один поступок в твоей жизни, за который тебе стыдно больше всего.

Я знал, что это проверка. И сказал ей правду, хотя те слова, что я произнес, я никогда не говорил ни единой живой душе, даже собственной жене.

Когда я закончил, ее глаза яростно блестели от непролитых слез. Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. И сказала Коннору, который ждал снаружи: – Плати ему вдвое больше той зарплаты, которую он просит.

И на этом все.

Очевидно, она какой-то гений, и в компьютерах, и в чтении людей. Коннор – самый крупный и крутой парень из всех, кого я встречал, – смотрит на нее так, будто она спустилась с небес на золотой колеснице, поэтому я стараюсь вести себя с ней уважительно.

Опять же, я бы просто не заметил летящей пули.

– Должен признать, брат, я не понимаю, в чем, собственно, твоя проблема. Хоть я и не в восторге от контакта, не похоже, что тебя раскрыли, или что произошло нечто, способное поставить под угрозу задание. – Его пауза заряжена напряжением. – Если только я не знаю всей истории.

– Ты не знаешь всей истории.

Он вздыхает.

– Я боялся, что ты и это произнесешь.

– Эва не уходила от Димитрия потому, что она какая-то скучающая, взбалмошная светская львица, сбежавшая по своей какой-то прихоти. Она ушла от него, потому что он над ней издевался.

Снова повисает напряженная пауза, прежде чем Коннор произносит: – Эва?

Блядь.

Я слишком поздно осознаю свою ошибку.

– Эвелина, – говорю я, хотя это уже бесполезно.

Голос Коннора звучит в трубке твердо, как гранит: – Я снимаю тебя с задания. Отход в восемьсот часов…

– Я никуда не уеду, – громко обрываю я.

Долгое время я слушаю тишину.

– Не думаю, что ты понимаешь ситуацию, брат, – говорит Коннор, его голос низкий и контролируемый. – Так позволь мне кое-что прояснить. Человек, за чьей женой ты наблюдаешь…

– Девушкой. Бывшей девушкой.

– Заткнись, черт возьми! – гремит Коннор, затем продолжает как ни в чем не бывало: – Человек, за чьей женой ты наблюдаешь – сын моего давнего клиента. Мы говорим о годах сотрудничества. Он не только богат, он невероятно влиятелен. У него куча связей. Сам он кристально чист, а вот его сынок – нет. У тебя есть хоть малейшее представление, что это может значить?

Я закрываю глаза и тяжело выдыхаю: – Мафия.

– Бинго. Выдайте парню приз. Да, мафия. Ты когда-нибудь имел дело с русскими мафиози, брат?

– Я видел, как Вигго Мортенсен сыграл одного из них в фильме «Восточные обещания». Это считается?

– Сейчас не время для шуток, – тихо говорит Коннор. – Эти люди убивают своих врагов так, как ты и представить себе не можешь, потому что ты не психопат. Иногда они убивают людей, если те их хоть немного разочаровывают. Я взялся за эту работу для Димитрия из-за своих отношений с его отцом, а еще потому, что она не требовала никакого контакта с объектом. Это было настолько безопасно, насколько это возможно в нашей работе. Наблюдай, докладывай, сваливай через несколько месяцев, когда Димитрию надоест ждать и он пришлет своих людей за ней.

Мое лицо горит. Я так зол, что едва могу дышать.

– Но теперь, судя по нашему разговору, я понимаю, что ты не только вступил в контакт, но и испытываешь чувства к этой женщине. Может, ты и не трахаешься с ней – пока нет, – но испытываешь к ней чувства. Сильные. Скажи, что я ошибаюсь.

Мой голос звучит слишком громко, но я ничего не могу с этим поделать: – То есть ты хочешь сказать, что вернешь женщину, подвергшуюся насилию, в руки ее обидчика, потому что не хочешь его злить. Вот теперь ты скажи мне, что я ошибаюсь, Коннор.

Я ожидаю услышать щелчок. Щелчок, затем гудки, и, наконец, хлюпанье моих мозгов, разлетающихся по стене от удара крупнокалиберной пули, выпущенной в тот момент, когда я меньше всего этого ожидаю. Но вместо этого я слышу стон.

– Иисус Христос на костыле. Я нанял гребаную Мать Терезу.

Мне в голову приходит безумная идея. Шансов мало, но я надеюсь, что она сработает.

– Спроси у своей жены, что, по ее мнению, нам следует делать. Расскажи Табби об этом разговоре и узнай о том, как нам действовать дальше. Что бы она ни решила, я сделаю это.

В ответ на мои слова раздается такой громкий возмущенный рев, что я вздрагиваю и отдергиваю телефон от уха. Затем следует поток таких грязных ругательств, что краска на стенах чуть не облупилась.

Потом мне приходит гениальная мысль повесить трубку, что я и делаю.

Мой еженедельный отчет для Димитрия нужно отправить утром, так что я уверен: Коннор позволит мне пожить хотя бы до этого времени.

На девяносто процентов уверен.

Ровно через час раздается звонок. На экране номер Коннора. Я коротко отвечаю: – Да, – стараясь, чтобы мой голос звучал более невозмутимо, чем я себя чувствую.

– Привет, Назир, это Табби.

– О. Эм. Привет, Табби. Я ждал Коннора.

– Сейчас тебе с ним лучше не разговаривать, – непринужденно отвечает она. – Он хочет тебя убить.

До этого я стоял у окон в гостиной моего арендованного пляжного домика, но мои ноги решили за меня, что пора присесть. Я медленно опускаюсь на диван, ожидая продолжения.

– Не волнуйся, я его отговорила.

Мне становится немного легче дышать.

– Очень мило с твоей стороны.

– Это было не мило, это было стратегически верно. Теперь ты у меня в долгу. И когда-нибудь я потребую вернуть этот долг, но пока давай сосредоточимся на том, что происходит с тобой.

– А разве Коннор не рассказал тебе, что происходит?

– Конечно, рассказал. Мне нужно услышать это от тебя. Твоими собственными словами. И, Назир?

– Да?

Она понижает голос: – В этот раз ничего не утаивай. Я узнаю, если ты будешь недоговаривать. И поверь мне, если ты думаешь, что быть в черном списке у Коннора – это плохо, то ты не хочешь знать, каково это быть в моем черном списке.

Как женщина, которая на тридцать сантиметров ниже и на сорок пять килограммов легче меня, может быть такой устрашающей?

– Принято.

Должно быть, тон моего голоса ее удовлетворяет, потому что она игриво произносит: – Ну, тогда выкладывай.

Я делаю вдох и подумываю о том, чтобы умолчать о некоторых своих встречах с Эвой, но тут же отказываюсь от этой идеи. Я рассказываю Табби все от начала до конца. Каждую встречу, каждый разговор, каждую мысль, которая приходила мне в голову. Я веду себя как свидетель под присягой, потому что в каком-то смысле так оно и есть.

Спустя полчаса я заканчиваю говорить. Возникает короткая пауза. Затем Табби загадочно произносит: – Я знала, что нанять тебя было хорошей идеей.

– Эм… спасибо?

– Я вижу здесь только две проблемы, но обе они существенные.

– То, как ты это говоришь, заставляет меня нервничать.

– Первая проблема в том, что мы не знаем, говорит ли тебе Эвелина правду. Не насчет брака – это я легко могу проверить. А насчет насилия.

Я без колебаний отвечаю: – Она говорит правду.

– Что подводит нас ко второй проблеме, – произносит Табби с улыбкой в голосе.

– И что же это?

– Ты.

Я какое-то время молчу, но она ничего не добавляет.

– Прости, не уловил мысль.

– Когда ты в последний раз был с женщиной, Назир?

Румянец ползет вверх по моей шее.

– Я с ней не сплю.

– Я знаю, что не спишь. Отвечай на вопрос.

– Я бы предпочел этого не делать.

– Это была не просьба.

Я грубо отвечаю: – Ты считаешь, я думаю членом, так?

Табби посмеивается.

– Ты мозг себе сломаешь, пытаясь понять, о чем я думаю. Но нет. Я знаю, что ты не думаешь членом, как ты так деликатно выразился. Здесь задействован орган, который куда более преданный и проблемный, чем тот, что у тебя между ног.

Я встаю и снова начинаю ходить из угла в угол. Чувствую себя, как крыса в клетке.

Тон Табби становится деловым: – Итак, ситуация на данный момент такова: сначала мы должны установить, правду ли Эвелина говорит о насилии. Ты будешь не первым мужчиной, купившимся на красивую женщину, которая рассказывает слезливую историю о своих бедах.

– Она. Не. Лжет!

Табби вздыхает. Тоном, которым разговаривают с любимым, но нашкодившим малышом, она говорит: – Сбавь обороты, рыцарь без страха и упрека. И заодно придержи своего белого коня. Я собираюсь сказать тебе то, что ты хочешь услышать, если ты уже наконец заткнешься.

Я стискиваю челюсти и свирепо смотрю в пол, ожидая.

– Если мы обнаружим, что она лжет, больше ничего делать не придется, потому что это положит конец твоим чувствам к ней. Ты не из тех мужчин, кто способен влюбиться во лгунью.

Мои глаза лезут на лоб. Влюбиться?

Этот разговор окончательно вышел из-под контроля, но я не собираюсь прерывать ее снова. Жду не дождусь, когда весь этот цирк закончится.

– Но если мы выясним, что Эвелина не врет насчет насилия… – Голос Табби становится убийственно мягким. – Тогда работа отменяется, и Димитрий Иванов пожалеет, что не выбрал себе противника своего уровня.

В ее голосе звучит что-то настолько леденящее душу, что какое-то время я не отвечаю.

– А как же Эва?

Тон Табби меняется от смертоносного до раздраженного за одну секунду: – Ох! Тогда вы вместе ускачете в закат на твоем верном белом коне, болван! Боже, мне что, всю тяжелую работу здесь делать самой?

Я усмехаюсь, внезапно почувствовав себя гораздо лучше.

– Я на тысячу процентов за этот план. Что мне делать сейчас?

– Твой следующий сеанс связи с Димитрием завтра утром, верно?

– Да.

Я слышу улыбку в ее голосе: – Вот и выходи на связь.

– Что мне ему сказать?

– Скажи, что докладывать не о чем. Отправь ему все новые фотографии, которые у тебя есть. Не делай ничего, что могло бы вызвать подозрения. Позволь мне разобраться с делами на этой стороне, и я скоро с тобой свяжусь.

– Понял.

– Хорошо. И, Назир?

– Да?

– Как только мы повесим трубку, проверь свое жилище на жучки. И уничтожь этот телефон.

Холодок пробегает по моему позвоночнику.

– Думаешь, меня могли раскрыть?

Проходит мгновение, прежде чем Табби отвечает, и когда она это делает, я чувствую, что она тщательно подбирает слова.

– У меня есть опыт общения с властными мужчинами-абьюзерами. У всех у них есть одна общая черта – паранойя. Есть вероятность, что мы не единственные, кто присматривает за Эвой.

Блядь.

Я начинаю паниковать, думая о последствиях.

– Если это так, Димитрий уже знает, что я вступил с ней в контакт. Он знает, что я утаивал информацию из еженедельных отчетов. Зачем ему позволять этому продолжаться?

– Зачем некоторые мальчишки отрывают мухам крылья? – тихо спрашивает она.

– Не знаю. Зачем?

– Подумай об этом. И будь осторожен. Скоро поговорим.

Связь обрывается, и телефон в моей руке затихает.

Лишь несколько часов спустя я понимаю ответ на ее вопрос.

Потому что так они развлекаются.

ДЕВЯТЬ

ЭВА

Этой ночью я не могу уснуть.

Я лежу в постели, уставившись в потолок и прислушиваясь к ритму волн, пока рассвет не окрашивает стены в бледно-серый цвет. Все это время мое тело – комок бушующих эмоций: учащенный пульс, сжатый желудок, вспотевшие ладони, – но разум странно чист. В нем бьется одна-единственная мысль.

Я хочу Наза.

Я хочу его сильнее, чем когда-либо хотела чего-либо в жизни, за исключением того отчаянного желания сбежать от Димитрия.

Возможно, даже сильнее. Потому что, если бы мне предложили выбор: одна ночь с Назом в обмен на возвращение в ад моей прошлой жизни, то думаю, я бы согласилась на эту сделку.

Я не знаю его фамилии. Не знаю, где он живет. У меня даже нет его номера – на определителе всегда высвечивается «номер». Все, что я знаю, – это то, что рядом с ним я чувствую себя в безопасности и что он видит меня такой, какая я есть.

Мне кажется, он видит меня насквозь… и ему нравится то, что он там обнаруживает.

Это опьяняющее чувство. И сложное, потому что я знаю: его жизнь здесь – лишь пауза. Это не конечный пункт, как для меня. Через несколько дней или недель он уедет.

А еще остается открытым вопрос с его целибатом.

Теперь я уверена, что нравлюсь ему. А также уверена, что не хочу становиться между мужчиной и его религиозными убеждениями, особенно если речь идет о таком благородном человеке, как Наз. Я не хочу быть тем, кто заставит его нарушить целибат. Это неправильно. Я бы себя возненавидела.

Но, Боже, как Наз на меня смотрит. Как он смотрит на мои губы.

Я воображаю, что именно так Адам смотрел на яблоко в протянутой руке Евы. Столько желания. Столько страха.

Как знают все святые и грешники, запретный плод всегда самый искусительный.

Я все еще лежу в постели, глядя в потолок, когда в семь утра звонит телефон. На экране: «номер».

Я сажусь, сердце колотит как отбойный молоток. Я нажимаю «Ответить».

– Наз.

– Эва. – Его голос хриплый, как бывает иногда спросонья. – Откуда ты узнала, что это я?

– Ты единственный, кто звонит со скрытого номера. – Я смеюсь, голова немного кружится от нервов. – Ты вообще единственный, кто мне звонит.

– Я тебя разбудил?

– Нет. Я не могла уснуть. Пролежала всю ночь и думала.

Зачем я это сказала? Прозвучало так глупо. Он, наверное, решит, что я сумасшедшая…

– Я тоже, – говорит Назир уже шепотом.

Дыши, Эва. Ты справишься. Ну вот.

– Не мог уснуть или думал? – шепчу я в трубку.

– И то, и другое, – отрезает он, а затем едва слышно добавляет: – Черт.

Я закрываю глаза и слушаю его дыхание. Я так крепко сжимаю телефон, что удивляюсь, как он не рассыпался в прах в моей руке. Наконец, когда я больше не могу держать это в себе, я выпаливаю: – Я скучаю по тебе. Когда мы увидимся?

Наз стонет.

– Женщина, почему ты не можешь хоть раз побыть скромницей? Ты меня убиваешь.

– Прости. Нет, зачеркни. Мне совсем не жаль. Кроме той части, где я тебя убиваю. Я не хочу… То есть я хочу… – Я прерывисто выдыхаю. – Мне вдруг стало трудно подбирать слова.

– Добро пожаловать в мой мир, – произносит он хрипло. – Я борюсь с этим с того самого дня, как мы встретились.

Ох. Что творит мое сердце? Кажется, оно пытается проломить мне грудную клетку.

Меня охватывает такое острое чувство безотлагательности, что это почти похоже на панику. Я вскакиваю и начинаю ходить по комнате, пытаясь сбросить нервную энергию, но в итоге просто нарезаю круги как сумасшедшая.

– Когда ты уезжаешь из Косумеля? Сколько у нас осталось времени? Я хочу провести с тобой как можно больше времени, пока ты не уехал.

Еще один стон, на этот раз тише.

Я смотрю на свое отражение в маленьком треснувшем зеркале на стене. Взгляд у меня безумный, лицо раскраснелось. Я похожа на женщину на грани нервного срыва.

– Обещаю, в этот раз я надену паранджу.

Голос Наза звучит побежденно: – Да это не поможет. Ты бы и в монашеском одеянии выглядела сексуально. – Короткая пауза. – О черт.

– Что случилось?

– Я только что представил тебя в таком виде. Мне срочно нужно на исповедь.

Я начинаю смеяться. Кажется, это снимает все напряжение, потому что Назир тоже смеется, а затем переходит на тот мягко-ироничный тон, который я люблю больше всего.

– Ладно, Тельма. Полагаю, я смогу выкроить несколько минут в своем чрезвычайно загруженном графике, забитом чрезвычайно важными делами супергероя, чтобы провести их с невзрачной женщиной, помешанной на собаках-сосисках. Скажем, с десяти до десяти пятнадцати тебя устроит?

– Прекрасно, – отвечаю я, расплываясь в улыбке. – Если это с десяти утра до десяти вечера.

– Ха. Ты заскучаешь со мной через час. Я невыносим в больших дозах.

– Ты мне никогда не надоешь. Я могла бы до конца жизни просто смотреть на твое лицо.

В наступившей тишине я с леденящим ужасом осознаю, в чем только что нечаянно призналась. Хуже всего то, каким мечтательным тоном я это сказала. Как влюбленная школьница, опьяненная своей первой симпатией.

Что я наделала?

Спустя мгновение Наз ровно произносит: – Не паникуй.

Я сажусь на кровать и закрываю лицо свободной рукой.

– Я не паникую.

– И не лги мне.

Теперь наступает мой черед стонать, хотя это больше похоже на скулеж.

– В смысле, не то чтобы я не сталкивался с этим постоянно, – продолжает Наз скучающим тоном. – Ты не поверишь, как это утомляет, когда все эти случайные женщины бросаются мне в ноги. – Драматичный вздох. – Поверь, у такой эффектной внешности и харизмы есть и обратная сторона. Я едва успеваю выйти из дома, как меня уже окружают. Хочешь верь, хочешь нет, но хуже всего – старухи с фиолетовыми волосами. Только вчера ко мне приставала женщина, которая была точь-в-точь как моя бабушка!

– Какой ужас, – говорю я, с облегчением улыбаясь. – Хотя я слышала, что минет от женщины без зубов может быть особенно впечатляющим.

После минуты потрясенного молчания Наз разражается хохотом.

– Да неужели? Ты это прочитала в последнем выпуске «Гериатрической эротики»?

– Нет. Так говорил мой бывший, когда угрожал выбить мне все зубы.

Его смех обрывается и превращается в глухое рычание: – Ублюдок!

Это звучит так яростно и наполнено такой ненавистью, что я невольно вздрагиваю. А затем злюсь на себя за то, что вообще это выпалила.

Я никак не могу нащупать равновесие в этом разговоре. И доказываю это следующей фразой.

– Странно, что меня это возбудило, да?

– Что именно? Моя злость?

– Нет. То, как ты меня защищаешь.

Назир глубоко вздыхает, а затем резко выдыхает.

– Мужчины и должны быть такими. К сожалению, многие из них не видят разницы между защитой и собственничеством, поэтому в мире так много придурков.

Я закрываю глаза и замираю, наслаждаясь этими словами. И им самим – этим прекрасным мужчиной, который в одиночку заново определяет для меня значение слова «мужественность».

– Наз.

– Да?

– У меня есть вопрос. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя неловко, но, скорее всего, так и будет.

– О, спасибо за такое воодушевляющее вступление. И какой вопрос?

– О твоем целибате… Поцелуи считаются?

Я слышу странный звук, похожий на кашель, только более сдавленный.

– Знаю, знаю. Еще одна случайная женщина, бросающаяся к твоим ногам. – Пауза. – Прости. Я обещала себе, что буду уважать твой выбор, но дело вот в чем. Я всю ночь думала о тебе. Когда я с тобой, я чувствую себя лучше. Я чувствую себя счастливой. Я чувствую… не знаю… что-то вроде веры? Будто ты возвращаешь мне веру в человечество по одной дурацкой шутке и прекрасной улыбке за раз. Это великая вещь, которую один человек может сделать для другого. Драгоценная. Но есть и другая сторона всего этого уважения и восхищения, которые я испытываю к тебе… – Я откашливаюсь. – Сексуальная сторона. – Я слышу слабый хрип на другом конце провода, но не обращаю на него внимания. – Ты очень привлекательный. И кому-то стоит сделать скульптуру твоей задницы.

– Моей задницы? – перебивает Назир, совершенно ошарашенным голосом.

Я игнорирую и это.

– Я хотела бы знать, можно ли мне тебя поцеловать, потому что мне очень этого хочется. Если нет, пожалуйста, скажи мне сейчас, пока мы разговариваем по телефону, чтобы я почувствовала себя полной идиоткой в своей квартире, а не где-нибудь в общественном месте, когда ты с отвращением уклонишься от моих губ.

– Что ж, – говорит он спустя какое-то время, – никто никогда не скажет, что ты не прямолинейна.

– Это может быть даже маленький поцелуй, – шепчу я. – Без языка. В смысле, я-то хочу с языком, но я не хочу его, если ты не хочешь.

– Ты вообще настоящая? – В его голосе звучит недоумение. – Ты что, пропустила день в школе для девочек, когда читали лекцию «Как флиртовать с мальчиками»?

– Я никогда не была застенчивой. Считаю это пустой тратой времени.

– Матерь божья, это уж точно.

– Тебе это не нравится?

– Не нравится? – повторяет Наз, и его голос становится грубым. – Милая, мне это, блядь, безумно нравится.

По телу пробегает волна восторга, сладкого и острого. Я встаю, но тут же снова сажусь, потому что у меня кружится голова.

– Боже. У меня такое чувство, будто у меня сердечный приступ.

– Да, – сухо отвечает он. – Мне знакомо это чувство.

– Так ты приедешь или как? Что мы сегодня делаем? И когда приступим?

Назир начинает посмеиваться, и я знаю, что он качает головой.

– Ты безнадежна. Отвечаю на первый вопрос: нет, я к тебе не приеду. Слишком опасно.

– Опасно?

– У тебя есть кровать. – Он дает мне время обдумать это и все, что за этим последует, а затем продолжает. – Что касается того, что мы делаем сегодня… как насчет экскурсии на природу? Я давно хотел посмотреть на руины майя в Тулуме.

– Это больше двух часов пути. И нам придется плыть на пароме.

– Тогда нам лучше поспешить, Тельма. Как скоро ты сможешь собраться?

– Дай мне тридцать минут.

– У тебя есть десять. Жди сигнала.

Я делаю вид, что обиделась, но знаю, что он все еще думает о моей опасной кровати.

– Сигнала? Ты даже не собираешься проявить вежливость и постучать в мою дверь? Я должна просто выбежать на улицу, когда ты погудишь?

– Супермен не выходит из машины ради невзрачных женщин, милая. И не забудь паранджу – мы не хотим, чтобы твоя ужасная бледная кожа обгорела на солнце.

Наз вешает трубку, а я, улыбаясь как идиотка, вскакиваю и бегу в ванную.

Когда через десять минут раздается три гудка, я стою уже прямо за дверью. Я распахиваю ее, захлопываю за собой и лечу вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Затем разворачиваюсь и бегу обратно, потому что забыла запереть дверь.

К тому моменту, как я сажусь в черный открытый джип Наза, я совершенно запыхалась. Я падаю на пассажирское сиденье, закрываю дверцу и поворачиваюсь к нему.

После минутного молчания, в течение которого мы с Назом просто смотрели друг на друга, я говорю: – Я только что прищемила юбку дверью, да?

– Если бы ты перестала носить эти бесформенные мешки из-под картошки, которые тебе так нравятся, у тебя бы не было таких проблем.

– Это сарафан, а не мешок из-под картошки.

Его взгляд скользит вниз по моей груди, талии, затем по обнаженным ногам выше колен, потому что дурацкое платье застряло в дурацкой двери. Он говорит хриплым голосом: – Что бы это ни было, в нем ты выглядишь так…

– Как так? – спрашиваю я затаив дыхание, мое сердце подпрыгивает.

Наз смотрит мне в глаза и улыбается: – Ужасно. Боже, на тебя больно смотреть. Правительство должно выплачивать мне какую-то компенсацию за этот акт благотворительности. Налоговый вычет, как минимум.

Я улыбаюсь ему в ответ.

– Ваша филантропия – вдохновение для человечества, сэр. Могу я теперь вас поцеловать?

Он упирается предплечьями в руль, кладет на них голову и заливается беспомощным смехом.

Я любуюсь им и стараюсь не вздыхать слишком громко. На нем простая черная футболка и выцветшие джинсы. Он не брился несколько дней, и его подбородок покрылся щетиной. Он загорелый, мускулистый и просто потрясающий.

Я толкаю его в плечо.

– Давай заканчивай скорее, я хочу тебя поцеловать.

Все еще смеясь, Наз поворачивается ко мне.

– Из тебя никогда, никогда не выйдет шпиона.

Я морщу нос.

– Я бы никогда и не хотела быть шпионом. Я не смогла бы лгать ради заработка. Что за человек может на такое пойти?

По какой-то странной причине это сбивает его смех, как летящую тарелку выстрелом. Глядя на меня серьезно, он говорит: – Иногда все не так однозначно.

Я немного ошарашена его внезапной переменой настроения, но стараюсь говорить легко: – Не говори глупостей, конечно, однозначно. Человек либо лжец, либо нет. Либо ты соблюдаешь этику, либо нет. Третьего не дано.

– Есть обстоятельства, в которых даже самая кристально чистая этика может замутиться.

Теперь я окончательно шокирована. Он говорит серьезно.

– Например?

Назир мрачно бормочет: – В любви и на войне, – и заводит мотор.

Мы едем. Сбитая с толку и расстроенная, я несколько мгновений смотрю на его профиль, а потом перевожу взгляд на проносящиеся мимо разноцветные улицы. Я не знаю, что означает его внезапная отстраненность, какие обстоятельства скрываются за его напряженным поведением, но что бы это ни было, Наз явно не хочет об этом говорить.

Поэтому я снова испытываю шок, когда он съезжает на обочину и останавливает машину.

Уставившись на свои руки, сжимающие руль, он произносит: – Я должен тебе кое-что сказать.

Когда он не продолжает, а просто сидит, сжимая целюсти, с побелевшими костяшками пальцев, я мягко говорю: – Наз.

Он мельком смотрит на меня.

– Какие бы сомнительные вещи ты ни совершал ради любви или на войне, ты не обязан ими со мной делиться. Как долго ты остаешься в Косумеле?

Он с трудом сглатывает, прежде чем ответить: – Честно – я не знаю.

Я рада это слышать, потому что, по крайней мере, это значит, что он уедет не скоро. Если бы у него был забронирован билет на рейс в следующий вторник или в следующем месяце, он бы мне сказал.

– Давай на то время, что у нас осталось, просто… наслаждаться компанией друг друга, хорошо? Нам не обязательно делиться своими печальными историями. Иногда лучше оставить этих призраков в покое. – Мой голос становится тише. – Я знаю, что ты хороший человек. Это все, что для меня важно.

Назир долго смотрит на меня, затем роняет голову и начинает осторожно биться лбом о центр руля – снова и снова.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – говорю я.

Не поднимая головы, он поворачивает ее набок и смотрит на меня.

– Тебе нужен поцелуй. – Прежде чем он успевает среагировать, я наклоняюсь и чмокаю его в колючую щеку. Затем откидываюсь назад и улыбаюсь ему. – Вот, теперь все в порядке. Можешь ехать.

Он медленно выпрямляется. Поворачивается ко мне, наклоняется и обхватывает мое лицо своими большими руками. Глядя мне прямо в глаза, он шепчет: – Ты – гребаный ангел.

С изысканной нежностью Наз прикасается своими губами к моим.

Поцелуй совершенно целомудренный, но я все равно закрываю глаза. Меня будто бьет током, и я не хочу, чтобы он видел, как они закатываются. Когда я снова открываю их, Назир смотрит на меня с такой нежностью, что мне кажется, будто в сердце вонзается нож.

Ни один мужчина никогда так на меня не смотрел. Как на сокровище. Как на приз. Как будто я – единственное, что имеет для него значение сейчас и всегда.

Сбившимся дыханием я произношу: – Гребаный ангел? Это что, какой-то распутный высший чин херувимов?

Наз проводит большим пальцем по моей скуле.

– Думаешь, если будешь сыпать шуточками, я поцелую тебя снова?

– Боже, я на это надеюсь.

Он поддразнивает: – Бесстыжая шалунья, – и нежно целует в уголок рта. Когда я счастливо вздыхаю, он целует другой уголок. – Бесстыжая, распутная, невзрачная шалунья, – шепчет он, едва касаясь губами моих губ.

Я хватаюсь за его футболку. Кажется, я тяжело дышу, но не уверена. Мой мозг работает с перебоями.

Затем проезжающая мимо машина громко сигналит, заставляя меня подпрыгнуть. Наз оборачивается и сердито смотрит на группу подростков, которые машут и улюлюкают нам из кузова пикапа. Когда он снова поворачивается ко мне, я понимаю: поцелуев на сегодня больше не будет.

Он снова задумался. Что бы ни стояло за его словами о «любви и войне», в его глазах читается мрачная решимость.

Он возвращается на свою сторону машины. И вот мы снова в пути, а тропическое солнце печет мне плечи.

Но оно не может унять холодок, пробегающий по моему позвоночнику.