Текст книги "Уайатт (ЛП)"

Автор книги: Джессика Петерсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

Я хочу осесть. Найти настоящего спутника жизни. Видеть, как Кэш и Молли нашли друг друга, только сильнее разжигает во мне это желание.

Я никогда не видел брата таким счастливым.

Я никогда так не завидовал.

Я стараюсь не показывать этого. Завидовать брату – стыдно. Кэш прошёл тяжёлый путь и заслужил своё счастье.

Зависть – не в моём стиле.

Но я завидую ему. И тому, кого Салли выберет этой ночью… и каждой следующей.

Я машинально дёргаю мамино кольцо, висящее на цепочке у меня на шее.

– Итак, ты хочешь переспать с одним из этих победителей?

Я киваю в сторону одного из работников ранчо, который уже настолько пьян, что пытается «подцепить» девушку, делая вид, будто забрасывает воображаемую удочку.

Салли снова фыркает.

– Ты же не серьёзно. Ты, из всех людей, не имеешь права меня осуждать.

– Я первый, кто признает, что я не святой. – Я поднимаю руки. – Я просто забочусь о тебе. Не хочу, чтобы ты обожглась.

– Я взрослая девочка. Бек Уоллес меня не обожжёт.

У меня сердце срывается с места.

Так всё-таки Бек? Почему он?

Развернувшись и облокотившись левым бедром на стойку, я натягиваю на лицо ухмылку.

– Он недостаточно сообразителен, чтобы тебя зацепить.

Салли глубоко вдыхает, её плечи чуть поднимаются, когда она бросает взгляд через бар. Я следую за её взглядом и замечаю, что Брианна, Леннон и Кейтлин внимательно за нами наблюдают.

– Видишь? – спрашивает Салли. – Ты привлекаешь внимание, даже когда разговариваешь с другой девушкой.

– Ну да. Так это и работает.

– Что это?

– Нужно играть по правилам. Зависть – мощный афродизиак.

Салли переводит на меня свои большие карие глаза. В них загорается какой-то смешной огонёк, заставляя золотые крапинки в радужке вспыхнуть.

– Правда? – в её голосе скользит осуждение. И… что-то ещё. Что-то подозрительно похожее на любопытство.

– Эй, я не придумываю правила. Я просто играю по ним.

Она улыбается.

– Ненавидь игру, а не игрока. Это как раз про тебя.

– Да ладно, Солнце. – Я так скучал по тому, как она заставляет меня улыбаться, несмотря на всю ту чертовщину, что творится у меня в груди. – Ты никогда не сможешь меня ненавидеть.

– Покажи мне, Уай.

У меня снова срывается сердце.

– Показать что?

– Как играть. Я сто лет так не развлекалась.

Жар пронзает кожу. По затылку и под воротником рубашки выступает пот.

Святой Боже.

Эта девчонка понятия не имеет, о чём просит. Она не понимает, что её просьба заставляет меня думать о… многих вещах. В основном связанных с обнажённостью. И с моим лицом между её ног.

А ноги у неё сейчас на виду – в обтягивающих джинсах. На ней пара огненно-красных сапог Bellamy Brooks, плотно обхватывающих её икры.

– Я не собираюсь помогать тебе переспать с кем-то, Салли, – выдыхаю я, поднося пиво к губам.

– Я и не прошу, Уайатт. – Она всё ещё ухмыляется.

Нет на этой земле ничего, чего я бы ей не дал.

И да, может, мысль о том, чтобы заставить Бека Уоллеса ревновать, мне даже нравится – даже если конечная цель Салли меня совсем не радует.

Сегодня вечером Салли будет в моих руках. Сегодня вечером она будет смотреть только на меня. И этого должно хватить.

Должно хватить, потому что весь смысл этой игры – научить её так играть, чтобы в итоге она оказалась в постели с кем-то другим.

Кто знает? Может, увидев её с Беком, я наконец-то осознаю, что между нами никогда ничего не будет. Будет больно, но это как срывать пластырь – один раз, зато навсегда.

И я наконец-то избавлюсь от самой затяжной в мире безответной любви.

– Если хочешь учиться у мастера, – допиваю пиво и ставлю бутылку на стойку, – тебе придётся делать всё, что я скажу.

– Оу. – Салли притворно вздрагивает. – Мне нравится, когда ты командуешь, Уай.

Я киваю в сторону танцпола. Сегодня тут нет живой музыки, но плейлист попался хороший – такой, что хочется двигаться. Смесь новых исполнителей и хитов девяностых – от Shaboozey до Алана Джексона. Пары выходят на площадку, а вместе с ними группы девушек по двое-трое.

– Пошли. – Я отталкиваюсь от стойки и показываю ей рукой идти впереди.

Салли прикусывает нижнюю губу. В её глазах появляется что-то мягкое.

– Спасибо.

– Я делаю это неохотно.

– Нет, охотно. И за это я тебя люблю.

У меня внутри всё взлетает вверх.

Я тоже тебя люблю, Сал.

Но тут же на меня обрушивается знакомое разочарование, когда я понимаю, что её слова не значат того, чего мне бы хотелось.

Салли любит меня как друга. А я в неё влюблён.

Большая, мать её, разница.

Я наблюдаю, как она поворачивается, и следую за ней на танцпол.

Играет Морган Уоллен. Салли поднимает руку, покачивая бёдрами в такт, и я заставляю себя не положить ладонь ей на поясницу. На бедро.

Она чертовски хороша.

Но больше всего меня цепляет то, что она двигается так уверенно. Это даже заставляет меня расправить плечи – нравится, что рядом со мной она чувствует себя настолько свободно.

А потом она бросает взгляд через плечо.

Я прослеживаю за её взглядом и вижу, что она смотрит на Бека.

Он тоже смотрит. Это хороший знак.

Но вот Салли напрягается, её рука опускается вниз.

А это уже плохо.

– Эй.

Её глаза тут же возвращаются ко мне.

– Прекрати смотреть, следит ли за нами Бек. Смотри на меня. Только на меня. Поняла?

Длинные тёмные ресницы Салли дрожат, когда она снова поворачивается ко мне. Даже в сапогах, а у них, между прочим, хороший каблук, она такая маленькая, что мне всё равно приходится наклонять голову, чтобы поймать её взгляд.

– Теперь я понимаю, как это у тебя работает.

То ли мне показалось, то ли в её голосе действительно послышалась лёгкая одышка?

Я делаю шаг ближе и ухмыляюсь.

– В каком смысле?

– Ты умеешь… заставить девушку почувствовать, будто она единственная в этой комнате.

– Запоминай.

Она кладёт ладонь мне на грудь и шутливо толкает.

– Твоя самоуверенность только мешает.

– Ошибаешься. – Я беру её запястье и возвращаю руку обратно к себе на грудь. – Так. Вот так хорошо. Пусть он увидит, как тебе нравится меня трогать.

В её взгляде мелькает неуверенность. Она снова бросает взгляд мне за плечо.

– Нет-нет. Глаза сюда, Солнце. И вторую руку на мою талию.

Салли колеблется, но делает, как я говорю. Она снова напрягается – явно не привыкла к такому. Кладёт руку мне на бок так неуверенно, что кончиками пальцев едва касается кожи сквозь ткань рубашки.

Нет уж. Танцы в стиле средней школы мне не подходят.

Я беру её руку и кладу на ремень, прижимая её ладонь к бедру, чтобы она легла ровно. По телу пробегает судорога, когда один из её пальцев на долю секунды задевает пояс штанов.

От этой девчонки у меня, черт возьми, подкашиваются колени.

– Прости!

– Не надо. – Я прочищаю горло. – Я вообще-то люблю, когда меня лапают.

Салли снова улыбается, напряжение исчезает с её лица, и у меня что-то застревает в груди.

– Ты в этом тоже мастер?

– А как же. Что, кстати, очень кстати, потому что… говорю это с любовью… тебе ещё практиковаться и практиковаться.

Салли прикусывает губу.

– Лапать людей не входит в мой список талантов, нет.

– Зато ты спасительница животных и всего такого.

– Ну да, что-то вроде того.

Я начинаю раскачиваться в такт музыке. Совсем чуть-чуть, так, чтобы она не заметила, когда сама начинает двигаться со мной.

Чёрт, мне нравится, как её руки лежат на мне. Хочется положить свои на неё.

Но это уже опасная территория.

Бек будет следить за нами в любом случае, даже если я не стану трогать Салли. Тем более что я собираюсь показать ей, как следует веселиться.

А красивая женщина, которая отлично проводит время в баре? Да ни один нормальный мужик мимо такого не пройдёт.

Салли хорошо справляется, удерживая мой взгляд. Долгий зрительный контакт немного выбивает из колеи, но мне… даже нравится. Ощущение, будто я сам себя пытаю.

Интересно, сколько я ещё продержусь, прежде чем встать, как пацан в пубертате, и обкончать штаны?

Мы уже танцевали вместе раньше, но это случается редко. Обычно она либо работает, либо стоит на сцене, поёт вместе с мамой.

На секунду позволяю себе представить, что это правда. Что Салли смотрит на меня так, потому что хочет меня. Что я заставлю её улыбаться, смеяться, что мы будем кружиться в танце, пока у неё не выступит пот на коже. А потом я заберу её домой. Уложу в постель. Дам ей то, чего Бек Уоллес не сможет.

– Не против, если я тебя покружу? – Очевидно, я мазохист.

Салли морщит лоб.

– Конечно. Мог бы и не спрашивать.

– Парень всегда должен спрашивать, прежде чем к тебе прикоснуться.

– Окей, папа.

Я хватаю её запястье – ту руку, что лежит у меня на груди. Когда обхватываю его большим и указательным пальцами, меня поражает, какая она здесь хрупкая. Какая маленькая. Подушечки моих пальцев соприкасаются, и между ними остаётся ещё место.

Я чувствую, как её пульс неравномерно бьётся под суставом большого пальца.

– Папочка ещё куда ни шло. Но папа – нет.

Салли громко смеётся.

– Мне страшно спрашивать, ты сейчас серьёзно?

– Я чрезвычайно серьёзен, когда говорю, чтобы ты больше так меня не называла. Давай, Золушка. Пора танцевать на балу.

Отпуская её запястье, я переплетаю наши пальцы так, что её ладонь оказывается прижатой к моей груди. Она тёплая. Настолько мягкая, что внутри у меня сжимается.

Её взгляд на секунду опускается вниз, к нашим рукам, а потом снова поднимается ко мне на лицо.

– Что?

– У тебя жёсткие руки. – Она проводит большим пальцем по верхней части моей ладони. – Прям дико.

– Слишком грубо?

Её карие глаза сверкают.

– Да. Но, кажется, мне это нравится.

– Не развивай мысль. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Поднимаю наши сцепленные руки над её головой, образуя арку. – Давай, Солнце. Дай мне, чего я хочу.

– Да, Папочка.

Святой Боже.

– Что я тебе говорил насчёт…

– А я думала, Папочка тебе подходит? – Её глаза лукаво блестят.

Она издевается надо мной, и мне это чертовски нравится.

Когда я перестану чувствовать себя влюблённым придурком?

– Передумал. Определённо не подходит. – Я дёргаю её за руку, подталкивая к повороту. – Не дай бог, мои братья это услышат.

Салли кружится, на её лице сияет огромная улыбка. Она беззвучно повторяет слова под песню Поста Мэлоуна в стиле кантри, пока её взгляд скользит по бару, задерживается на ком-то… и возвращается ко мне.

– Он смотрит, – говорит она. Теперь уж точно запыхавшись. – Бек.

У меня внутри всё скручивается в узел. Инстинктивно я притягиваю её ближе, обхватывая за талию и прижимая к себе.

– Хорошо.

– На тебя тоже смотрят. Надеюсь, я не перехожу кому-то дорогу?

Я опускаю взгляд.

– Пока нет.

– Какой ты остроумный, – сухо говорит она.

Я поднимаю глаза и встречаю её лукавую улыбку.

– Это ещё мягко сказано.

– Самоуверенный.

– Зато работает, верно?

Она пожимает плечами.

– На удивление, да. – Её глаза резко расширяются. – О. О, Уай, подожди. Кажется, это слишком хорошо сработало. Он идёт сюда.

Я так резко дёргаю голову, что у меня трещит шея.

И правда. Бек направляется к нам, его взгляд бегает по моей лучшей подруге с ног до головы, прищурившись в игривом интересе.

– Ты не хочешь, чтобы он подходил? – едва выговариваю я.

– Нет, хочу. Очень даже хочу. Я просто… теперь я нервничаю.

Он заставляет её нервничать? Этот парень не достоин даже касаться её сапог.

Я не осознаю, что сжимаю её руку, пока Салли не вскрикивает.

– Прости, Сал, я…

– Ты сегодня хороша, Салли, – говорит Бек, скользнув по мне взглядом. – Не против, если я вмешаюсь?

Да, блядь, против.

Я настолько против, что с трудом сдерживаю желание двинуть этому парню в челюсть.

Но это расстроит Салли.

А ещё выдаст меня с головой.

И да, я был совсем пацаном, когда умер отец, но никогда не забуду, как он снова и снова твердил мне, что Риверсы не начинают драки. Но всегда их заканчивают.

Так что я отпускаю руку Салли и отступаю назад.

– Ну, развлекайтесь.

Она смотрит на меня, между бровями залегла глубокая морщина.

– У тебя точно всё в порядке, Уай?

– Великолепно. А почему нет? – Я хлопаю в ладони. Чёрт, да теперь уже я сам какой-то напряжённый и неуклюжий. Мне просто… мне надо уйти. – Всё хорошо, Солнце?

Она кивает, чуть быстрее, чем надо.

Я ловлю её взгляд. Не волнуйся. У тебя всё получится.

Её губы медленно растягиваются в улыбке.

– Всё отлично.

Бек берёт её за руку. Салли тут же переводит на него свою улыбку.

Острая боль пронзает меня насквозь. Я не могу на это смотреть. Разворачиваюсь и ухожу с танцпола.

Краем глаза замечаю, как Брианна машет мне, но я не хочу быть грубым – просто не могу тут оставаться.

Мне нужно побыть одному.

Я почти у выхода, когда кто-то хватает меня за руку. Оборачиваюсь и сталкиваюсь с мрачным взглядом Кэша. Я с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Я понимаю, почему он не хочет, чтобы я пересекал черту с Салли. Семья Пауэллов для него тоже как родная. К тому же они играют ключевую роль в работе ранчо Лаки Ривер.

– Что это там у вас с Салли было? – спрашивает Кэш.

Я пожимаю плечами, словно мы оба не знаем, насколько мне снесло крышу от неё.

– Прежде чем ты начнёшь париться, учти: это она попросила меня танцевать.

Кэш наклоняет голову, в его глазах жёсткость.

– Вы были чертовски близки.

– Мы друзья. Разговаривали. Мне разрешено с ней разговаривать, Кэш.

– Только вот взгляд у тебя был далеко не дружеский.

Я не стану это отрицать. Но это не значит, что я обязан подтверждать, что чувствую к ней.

– Ты же понимаешь, что мы оба взрослые люди? – говорю я. – И что, что бы между нами ни было или не было, это не твоё дело?

Кэш выдыхает, его лицо смягчается.

– Я просто забочусь о тебе. Не хочу, чтобы кто-то пострадал.

Поздно.

– Тебе не о чем беспокоиться. Она не хочет меня так. Видишь, она там, с Беком. Всё под контролем, ладно? Всё отлично.

Но мне ни хрена не отлично, когда я выхожу на прохладный ноябрьский воздух.

Мне ни хрена не отлично, когда я сажусь в грузовик и тут же лезу в бардачок, отбрасывая в сторону несколько пачек жвачки, пока не нахожу то, что искал.

Первая затяжка Мальборо слегка кружит голову.

Курить – мерзкая привычка, и я её ненавижу. За исключением тех моментов, когда не ненавижу.

Опуская стекло, я откидываюсь назад и закрываю глаза. Я не хочу, чтобы Салли уезжала из Хартсвилла. Но оставаться она тоже, чёрт возьми, не может.

Я бы сдох.

Хотеть её так, находиться рядом – это меня убивает.

Это пытка.

Самая худшая, самая лучшая, самая сладкая пытка на свете.

Глава 3

Салли

Кости

Жить с родителями в почтенном возрасте тридцати лет, пусть и временно, не самая лучшая перспектива.

Особенно когда твой отец – ветеринар, который, по сути, всегда на дежурстве: двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году. И вот он стучится в твою дверь посреди ночи.

– Сал, прости, что разбудил тебя, милая, но у нас срочный случай. Жеребёнок получил удар от матери, похоже, у неё сломана нога.

Его голос вырывает меня из сладкой, глубокой фазы сна. Одна из многих приятных сторон работы на ранчо – спишь, как убитая.

Разлепив глаза, я хватаю телефон с прикроватной тумбочки. Неудивительно, что кажется, будто я только что легла – сейчас три тридцать утра. Я отправилась в постель немного позже одиннадцати, когда вернулась из Рэттлера. Для меня это поздно.

Я совершенно разбита. Но маленькие жеребята со сломанными костями ждать не могут.

– Я уже проснулась, пап.

Я дотягиваюсь до лампы и включаю свет.

Мой детский уголок проявляется в полутьме. Родители бережно сохранили его, превратив в нечто вроде музейной экспозиции – памятник моему подростковому обожанию Пита из «Голодных игр» и любви к цветку барвинка.

Это мило. И немного странно. Но, наверное, так бывает, когда ты единственный ребёнок в семье. Всё же приятно знать, что у меня всегда есть место, куда можно вернуться, когда чувствуешь себя потерянной, грустной или одинокой. Мне повезло.

И я очень, очень хочу спать.

К тому же… я действительно попросила Уайатта научить меня, как правильно флиртовать вчера вечером? У меня сбивается дыхание, когда вспоминаю, как он сжал моё запястье, его пристальный взгляд.

Самое удивительное? Это сработало. Бек и я протанцевали не одну, а целых две песни, прежде чем я струсила и спряталась в дамской комнате вместе с Молли и её подругой Уилер. Я бы продолжала танцевать, но чувствовала себя так ужасно неуклюже, что весь момент был испорчен. Хотела бы я быть чуть более раскованной с ним. Расслабленной. Может, тогда у нас обоих был бы хороший вечер.

– Я уже оделся, – говорит папа. – Кофе готов. Возьмём с собой, всё расскажу по дороге.

Несмотря на то, что в последнее время он всё время ворчит на меня по любому поводу, я не могу не улыбнуться. Он действительно заботится обо мне.

Вздрогнув от утренней прохлады, я натягиваю джинсы, футболку, толстовку и тёплые носки. Без понятия, придётся ли нам работать в стойле или прямо на улице, но работа ветеринара в ледяных просторах северной части штата Нью-Йорк приучила меня всегда одеваться слоями и быть готовой к худшему. В Южном Техасе не бывает таких морозов, но ноябрьская ночь всё равно совсем не тёплая.

Вытащив каппы, я чищу зубы и стараюсь не думать об Уайатте. Скорее всего, через полчаса мне предстоит операция, и лучше бы мне сосредоточиться. Вспомнить статьи, которые я читала на прошлой неделе о том, как модифицировать технику двойного остеосинтеза при лечении переломов у лошадей.

Усыплять жеребёнка – последнее, чего бы мне хотелось этим утром. Или когда-либо. Значит, придётся спасать её ногу.

Но я устала. И мысли снова возвращаются к тому ощущению, когда мой палец случайно соскользнул внутрь джинсов Уайатта. Под слоем ткани – тёплые, крепкие мышцы. Он явно в отличной форме.

И, кажется, он носит брифы. Я почувствовала плотную, гладкую резинку пояса. И ещё – как уверенно он обнял меня за талию, как легко двигался…

– Салли, милая, кофе готов! Нам пора выдвигаться!

Я вздрагиваю от голоса папы снизу. Сполоснув щётку, собираю волосы в хвост и выключаю свет.

Пора работать.

Мама уже поехала в Новый дом на ранчо Лаки Ривер, где она работает шеф-поваром и готовит завтрак, обед и ужин для десятков сотрудников пять дней в неделю. Так что в пикапе F-150, который папа водит столько, сколько я себя помню, только мы вдвоём. Перед выездом я проверила, все ли хирургические инструменты и портативный рентген-аппарат на месте.

Греясь горячим кофе, я смотрю в тёмное окно.

– Куда едем?

– На ранчо Уоллесов.

У меня сжимается живот. Это ранчо принадлежит Беку и его семье. Они занимаются разведением лошадей и, насколько я слышала, собираются ещё и тренировать баррел-рейсеров. Его отец, Дейл Уоллес, даже арену строит на их участке.

Они работают в таких масштабах, что у них есть свой ветеринар. Вэнс немного моложе моего отца – ему около сорока с хвостиком, добрый человек и отличный врач. Если уж он не справился, значит, дело действительно серьёзное.

– Значит, перелом сложный.

Я делаю ещё один глоток кофе, обжигая язык.

– Да. И она попросила именно тебя.

– Кто?

– Ава Бартлетт. Она новый тренер у них, только на этой неделе начала работать. Кажется, раньше занималась баррел-рейсингом. В общем, она позвонила в панике, сказала, что Вэнс растерян. А он ей ответил, что тебе и нужно звонить.

От такого признания в мой адрес у меня расправляются плечи. В последнее время я чувствую себя более потерянной, чем когда-либо. Работа, которую я недавно приняла, совсем не вызывает у меня восторга. Но вот это – моя репутация, мои старания – я этим чертовски горжусь. Я люблю своё дело.

И приятно осознавать, что я нужна сообществу, в котором выросла и которое люблю всей душой.

– Приятно, да? – папа бросает на меня взгляд. – Вот бы и я был таким человеком, к которому обращаются по таким вопросам. У тебя талант и ум, которых у меня никогда не было. Я рад, что ты не останешься в Хартсвилле и не упустишь свой шанс.

И вот теперь у меня сжимается грудь. Я протягиваю руку и похлопываю его по предплечью.

– Здесь хорошая жизнь, и ты это знаешь. К тому же ты незаменим во многом, не менее важном.

Он пожимает плечами.

– Возможно. Но иногда сложно не задумываться о том, что мог бы быть лучше, мог бы сделать больше.

Когда на прошлой неделе мне позвонил научный руководитель и предложил работу, папа был так горд, так счастлив, что у него буквально выступили слёзы. Но за его радостью я уловила и другое – тяжёлую тень сожаления. Я знаю, что он мечтал когда-то получить такой звонок, но так и не дождался. Я понимаю, почему он так вовлечён в мою карьеру – эта работа могла бы быть его шансом, но вместо этого досталась мне. И всё же из-за этого на меня давит огромная ответственность воспользоваться этой возможностью.

Я также думаю, что папа мне немного завидует. Он любит свою работу и ценит ту прекрасную жизнь, которую они с мамой построили в нашем маленьком городке, но у него никогда не было той поддержки, ни финансовой, ни другой, которую он всегда давал мне. Наверное, он сам иногда задаётся вопросом, насколько далеко мог бы продвинуться, если бы его родители уделяли его образованию чуть больше внимания. Они были ранчерами, и, по словам папы, «за душой у них не было ни гроша». Мой дед даже не закончил школу, так что уже само поступление папы в колледж, а затем и в ветеринарную школу, стало большим достижением.

Я знаю, что он этим гордится. Я также знаю, что папа умный, амбициозный человек, и сожаления о своей карьере преследуют его. Он не хочет, чтобы у меня было так же. Надо помнить, что давление, которое он на меня оказывает, исходит из лучших побуждений.

Надо помнить, что как только я переболею ковбоями, мне будет куда проще вернуться в Нью-Йорк.

Допив кофе, я беру папин телефон и набираю Аву на громкой связи. Она рассказывает, что случилось – жеребёнка по кличке Пеппер случайно получила удар от матери, а затем включает видеосвязь и показывает её в стойле.

– Бедняжка, – вздыхаю я. – Выглядит жутко.

– Ты сможешь её вылечить? – спрашивает Ава. – Вэнс не звучал слишком оптимистично.

Я придвигаю экран ближе и прищуриваюсь. Для точного диагноза нужны рентгеновские снимки, но, похоже, у Пеппер перелом пястных костей. В голове уже выстраивается план лечения – две стальные пластины для стабилизации, несколько винтов. К счастью, проволочные стяжки, скорее всего, не понадобятся.

– Не хочу давать обещаний, но у меня уже есть идеи. Мы будем у вас… – я киваю на папу.

– Через двадцать минут.

– Отлично. – В голосе Авы слышится облегчение. – Жду вас.

Ранчо Уоллесов уступает только Лаки Ривер по уровню оснащённости и красоте. Даже в темноте видно, насколько оно ухоженное и организованное. Аккуратные изгороди тянутся вдоль асфальтированной дороги, ведущей к огромному, великолепному белому амбару.

– Чёрт. – Я склоняю голову, глядя через лобовое стекло. – Будто мы только что въехали на съёмочную площадку «Йеллоустоуна».

Папа усмехается, морщинки на его лице углубляются.

– Знаешь, мне уже говорили, что я похож на Кевина Костнера.

– Ты красивее его. – Я наклоняюсь через центральную консоль и целую его в щёку. – Пошли.

Когда мы заходим в амбар, я с облегчением замечаю, что внутри только Ава и Вэнс. Как бы мне ни хотелось пофлиртовать с Беком, сейчас мне нужно сосредоточиться. А наличие горячего ковбоя поблизости точно не помогло бы.

– Ребята, спасибо огромное, что приехали так рано, – говорит Ава, нахмурив брови. В её голосе звучит тревога. – Бедняжка так кричала, что перебудила весь рабочий корпус.

Меня поражает, какая она красивая, несмотря на мешковатую куртку и растрёпанный пучок светлых волос. Как и многие баррел-рейсеры, она обладает той ослепительной, почти конкурсной внешностью – идеальная кожа, выразительные брови, большие глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами.

– Пеппер в хороших руках, – папа кивает на меня. – Я уже говорил, что Салли будет хирургом в Университете Итаки?

Сдерживая желание закатить глаза, папа иногда бывает невыносим, когда начинает хвастаться, я смотрю на Вэнса, который явно выглядит облегчённым.

– Впечатляет. Мы так рады, что ты здесь, Салли, – говорит он.

– Серьёзно, – соглашается Ава, скрещенные на груди руки разжимаются. – Пойдёмте за мной.

Я стараюсь ступать как можно тише, пока мы приближаемся к стойлу. Пеппер жмётся в дальний угол. Уже по быстрому, прерывистому дыханию понимаю, что она в стрессе. Она держит одну ногу на весу – ту, что пострадала, и, заглянув внутрь, я сразу замечаю: открытого перелома нет, крови тоже, кости не пробили её пятнистую бело-серую шерсть.

Её огромные, влажные глаза встречаются с моими в тусклом свете. В них такая чистая, обнажённая боль, что у меня сжимается грудь.

Я оборачиваюсь, папа уже стоит за моей спиной. Он молча протягивает мне налобный фонарь и стетоскоп.

– Спасибо.

Я вставляю наконечники в уши, надеваю фонарь и включаю свет. Подхожу к Пеппер, папа рядом.

Делаю быстрый осмотр, слушаю сердце и желудок. Она нервничает, но я осторожно кладу руку ей на бок и тихо говорю:

– Хорошая девочка. Всё в порядке. Сейчас мы сделаем так, чтобы тебе стало легче, ладно?

Она немного успокаивается, и я начинаю осматривать её переднюю ногу. Папа и Вэнс осторожно придерживают её, пока я работаю.

– Отёк не сильный, это хороший знак, – замечаю я. – Связки, похоже, целы. И кровоснабжение не нарушено. Давайте сделаем рентген и посмотрим, что там.

Снимки быстро подтверждают то, что я уже предполагала – у бедняжки множественные переломы костей. Потребуются пластины и винты.

Я мысленно прокручиваю, как лучше стабилизировать сустав. Операции на лошадях особенно сложны, потому что они – рабочие животные. Если я не сделаю всё идеально, Пеппер не сможет выполнять свою работу на ранчо. А значит, я не имею права на ошибку.

Когда я делюсь новостями с Авой, её лицо мрачнеет. Она сглатывает, её глаза наполняются слезами.

– Всё так плохо, да?

– Думаю, я смогу это исправить.

– Правда? Но перелом очень серьёзный.

Невысказанные слова повисают в воздухе между нами – обычно лошадей с такими травмами усыпляют.

– Я не могу гарантировать стопроцентное восстановление, – я вешаю стетоскоп себе на шею. – Но я исправляла десятки подобных переломов, и прогноз хороший. Если дадите согласие, мы можем прооперировать её прямо сейчас.

У Вэнса округляются глаза.

– Но клиника ещё не открыта…

– Мы сделаем операцию прямо здесь, – я ухмыляюсь. – Ты когда-нибудь делал стоячую операцию?

Он качает головой.

Я закатываю рукава.

– Мы введём Пеппер седативное, чтобы она была спокойной, и обезболим местно. Она проведёт всю операцию стоя, прямо в этом амбаре.

– А как насчёт восстановления? – спрашивает Ава.

Папа кивает на выход, давая понять, что пойдёт за оборудованием. Я наклоняю голову в знак согласия и, когда он исчезает, снова поворачиваюсь к Аве.

– Думаю, потребуется шина на всю конечность. Потом некоторое время строгий постельный режим. Но ничего критичного.

Ава медленно качает головой.

– Это просто невероятно. За все годы в спорте я ни разу о таком не слышала.

– В Университете Итаки учат самым передовым методам! – кричит папа откуда-то из глубины амбара.

На этот раз я всё-таки закатываю глаза.

– Прости его, он…

– Чертовски горд тобой, Салли, – улыбается Вэнс. – И правильно делает. Можно я помогу? – он указывает на жеребёнка.

– Я была бы только рада. Пошли, помоем руки.