Текст книги "Заложники Рока"

Автор книги: Джеральд Старк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

Глава вторая. Завоевание

1 – 19 день Второй летней луны.

Граница Зингары и Рабиров.

С исчезновением высившейся вдоль былого рабирийского рубежа Стены Мрака началось то, о чем сплетничали во всех тавернах и постоялых дворах вдоль побережья Хорота: копившиеся на границе зингарские сотни пришли в движение, неспешное и неостановимое.

Королева Золотой Башни и ее наиболее близкие советники в своих действиях руководствовались весьма простым соображением. Представьте, что на картах государства, коим вы благополучно правите вот уже второй десяток лет, внезапно появилось здоровенное «белое пятно». Чем оно заполнено: зловонным болотом, горами с возможными месторождениями золота или строевым лесом? Населено дикарями, приносящими жертву змееногому богу – или, может статься, там скрываются города последних потомков Кхарийской империи? Станет ли оно для короны источником немалого дохода – или не принесет ничего, кроме головной боли?

Посему тактика зингарцев была единственно возможной – офицеры пообразованнее называли ее «ползучей аннексией». Двухтысячная армия, разбитая на полусотни, просачивалась вдоль всей протяженности границы, следуя с полуденного заката на полуночный восход; следом двигалась резервная группировка в тысячу клинков и передвижной штаб, включающий в себя не только военачальников всех рангов, но и целый сонм столичных чиновников. Мелкие отряды обследовали каждую тропку, следуя четкому, раз и навсегда заведенному порядку. Ежели разведчики натыкались на любое поселение, даже хуторок в три двора, приписанный к отряду картограф немедля наносил его на карту, вестовые летели с донесением в передвижной штаб, сержант поднимал зингарский стяг, а полусотник давал команду стать в поселке гарнизоном. Местным жителям, буде таковые имелись, с выражением и громко зачитывался пергамент, именуемый «Ордонанс о временной власти Золотой Башни на земле бывшего княжества Рабирийского» – каковые «ордонансы» штабные писаря плодили десятками.

Что удивительно, продвижение вглубь таинственных Забытых Лесов поначалу шло достаточно гладко и бодро. Местные жители, правда, встречали новую власть с угрюмым фатализмом, и, заслушав «Ордонанс», молча расходились; синий стяг с золотой башней обходили, как зловонную лужу. Однако сопротивления не чинили и, если зингарским солдатам требовалась провизия либо посильная помощь, требуемое предоставляли – все так же молча и брезгливо отвернув лицо. За оружие никто не хватался – за полной физической невозможностью подобного действа: удивительным образом мужское население боеспособного возраста словно испарилось, зингарцы заставали в обнаруженных поселках одних женщин да малых детей, оставленных присматривать за хозяйством.

Наиболее проницательных вояк такое удивительное несообразие натолкнуло на естественное предположение, что кто-то где-то в сердце Забытых Лесов собирает под свою руку всех, способных держать оружие. Соответственно, в самом скором времени Королевство Зингарское рискует заполучить на новоприобретенных землях роскошную партизанскую войну на истощение – поди полови гуля в его родном лесу… Едва светлые головы в передвижном штабе армии «Рабиры» сообразили сей тревожный факт, в Золотую Башню немедленно полетел курьер с докладом.

Кордава откликнулась немедля – дальновидная Зингарка прекрасно понимала, что нет ничего нелепее власти, у которой земля горит под ногами, и предприняла все, чтобы не допустить возможного недовольства со стороны рабирийцев. Обратный нарочный доставил копию свежего указа королевы Чабелы, в коем зингарской армии на присоединенных землях строжайше воспрещалось применение силы иначе как для самообороны при вооруженном нападении. Вдобавок к высочайшему запрету штабным приказом не дозволялось проникать в строения, могущие оказаться капищами или храмами местной религии. Запрещалось также насильственно изымать у рабирийцев любые предметы, помимо провианта и фуража для войсковых нужд – заготовка последних двух допускалась, но все изъятое предписывалось оплачивать на месте, звонкой монетой из полковой казны и по ценам не ниже рыночных. Уличенных в попытках мародерства или неуважительном отношении к обитателям (в особенности обитательницам) Лесов грозились вешать на месте преступления без всякого суда, вне зависимости от чина и былых заслуг. И точно – уже на третий день передвигающаяся армия оставила за собой несколько виселиц. После этого воякам пришлось смириться с тем, что вокруг творится не обычная война, которая, как известно, списывает любые прегрешения, но нечто иное.

Наряду с этим отступать Чабела отнюдь не собиралась, твердо вознамерившись разрешить «рабирийский вопрос» самым решительным образом – раз и навсегда или хотя бы на ближайшую полусотню лет. Известие о том, что вынырнувшие наконец из-за магической препоны Рабиры, хоть и ослаблены странными событиями минувших нескольких седмиц, но все же отнюдь не беспомощны, ничуть не поколебало ее намерений. Во втором, секретном, пакете, доставленном тем же срочным курьером и предназначенном исключительно для узкого круга старших офицеров штаба, политика Золотой Башни пояснялась коротко и ясно: никаких препятствий для присоединения новых земель более нет. Нежелание самих Забытых Лесов присоединяться таким препятствием не является. Если Рабиры добровольно признают над собой чужую власть – замечательно. Если же нет, что ж… им предлагали мир…

Хлопоты вокруг «жирного рабирийского пирога» разрастались. Дипломатическое ведомство Зингары вовсю тягалось с соответствующими службами из аргосской Мессантии, предъявлявшими некие права на новые территории. Однако позиции Аргоса в Рабирах были куда слабее зингарских. Сознавая это, но стремясь «сохранить лицо», Мессантия ограничилась несколькими претенциозными депешами в Кордаву, тон которых с каждым разом становился все скромнее, да перемещением на рабирийскую границу квартировавших под Лерато пяти сотен легкой кавалерии. Кроме того, на границу выдвинулись два легиона латников, еще раньше переброшенных из Тавиты через Хорот по Мосту Кораблей – но ни конница, ни пехота Аргоса так и не вошли в Забытые Леса.

Бесполезные показные маневры ничуть не обеспокоили Кордаву. Куда больше Чабелу и ее советников тревожило поведение Аквилонии, наиболее мощной из трех сопредельных держав. Собственно, смущало то, что позиция Тарантии в рабирийском вопросе до сих пор оставалась неясной. Аквилонские дипломаты хранили полное молчание, тем более загадочное, что вездесущие соглядатаи незаменимого ди Нороньи исправно докладывали о перемещении войск на пуантенском берегу Алиманы, вплоть до численности и гербовой принадлежности. Согласно этим докладам картина получалась странная.

Семь сотен легкой пехоты и кавалерии, готовые по первому приказу перейти рабирийскую границу – и все под вассальными стягами Гайарда и Пуантена, под началом гайардских же командиров. Ни одного воина из непобедимых легионов короны, ни одного военачальника, присланного из столицы, никаких тарантийских чиновников, призванных осуществлять надзор. Можно бы предположить, что Трон Льва счел бессмысленным перегонять войска через полстраны, обойдясь теми, что нашлись поблизости, однако… Создавалось полное впечатление, что Гайард ведет некую собственную игру, не считая нужным согласовывать действия с королевской властью. Оно конечно, ди Норонья сообщал, что наследный принц вместе с Просперо Пуантенцем, если верить слухам, затерялись где-то в Рабирах; король Конан с семейством находится в Пограничье, а вести в эту глушь доходят нескоро… Но рано или поздно дойдут, и вот тогда действия киммерийца предсказать невозможно.

То, что Конан не останется безучастным зрителем, сомнению не подлежало: Забытые Леса поглотили его сына.

***

В последующие дни положение осложнилось – предсказанное вооруженное сопротивление дало знать о себе. Несколько зингарских отрядов сгинули бесследно, но то было еще не худшее из зол. Иные полусотни возвращались в лагерь прореженными на две трети, волоча с собой раненых. Понятно, что такое зрелище отнюдь не способствовало бодрости воинского духа. Бывало и так, что к лесному хутору, где уже вполне мирно квартировали зингарцы, прорывался, не разбирая дороги, какой-нибудь счастливчик в изодранной форменной куртке и с шалыми от страха глазами, чудесно спасшийся один из всей полусотни – чтобы, оказавшись в безопасности среди своих, сеять панику рассказами о «волчьих ямах» с острыми кольями на дне и невидимых стрелках, не ведающих промаха. Зингарская армия стала похожа на медведя, сунувшего лапу в гнездо шершней. «Шершни» – рабирийское ополчение – жалили со всех сторон, оставаясь неуловимыми; могучий неповоротливый «медведь» ломился вперед, помаленьку стервенея. Среди военной верхушки зазвучали требования «вырезать в Холмах все, что шевелится, а остальное на всякий случай поджечь».

Однако воинственные кличи жаждущих боя штабных стратегов быстро поутихли, едва разнесся слух о прибывшей из столицы группе чиновников с высочайшими полномочиями. В числе тех, кого Чабела прислала на сей раз, были как блестящие дипломаты, разодетые в шелка, золото и драгоценный муар, так и молчаливые деловитые люди из тайной службы. И если первым работа сыскалась не сразу, то уж зингарская Тихая Пристань – ведомство, духовно родственное аквилонской Латеране или немедийскому Вертрауэну – взялась за дело более чем рьяно.

В Зингаре не без оснований полагали, что лучшие годы Латераны и Вертрауэна уже миновали, и пора бы им уступить место более молодым, предприимчивым и настойчивым собратьям. Чем сделалась Латерана после ухода в отставку ее бессменного вожака, барона Гленнора? Всего лишь захудалым коллегиумом, одним из многих в Тарантии. А Вертрауэн? Там, конечно, еще попадаются светлые головы, но что они могут без поддержки, силы и знаний Семейства Эрде? Семейства же более не существует. Несравненная герцогиня Эрде после Битвы Драконов и гибели ее детей тихо исчезла со светских и политических горизонтов. Великий канцлер Эрде пока еще никуда не делся из Бельверусского замка, но не за горами день, когда он тоже запросится на покой…

Оттого Тихая Пристань, возглавляемая его графской светлостью Эрмандом ди Нороньей, всеми силами старалась приблизить то счастливое время, когда ей удастся встать наравне со своими знаменитыми предшественницами. Потрясающие события в Рабирах – как раз подходящий случай, чтобы проверить в деле новых служащих, заставить встряхнуться старых и утереть нос конкурентам. Никто не сомневался, что среди доблестных зингарских вояк наверняка затесались соглядатаи Аквилонии, Трона Дракона или Аргоса, но, раз невозможно от них отделаться, пусть себе вынюхивают и составляют отчеты для своих хозяев. Настоящая добыча все равно перейдет к Золотой Башне – имеется, кому за этим приглядеть.

Глава Тихой Пристани лично отправился в поездку по Рабирам, не рискнув переложить этот тяжкий груз на плечи доверенных помощников.

Первая личная беседа руководителя тайной службы с Ее величеством состоялась в начале Второй летней луны. Беседа сия надолго сделала ди Норонью грустным. Чабела была настроена весьма бесповоротно: Забытые Леса не должны оставаться ничейным владением, им самое прямое и законное место под сенью Золотой Башни. Лучше всего, конечно, чтобы они совершили этот переход не по принуждению, а добровольно, однако если другого выхода не останется… «Что вы говорите, месьор Норонья? Рабирийский князь? А кто это такой? Впервые слышу… и более слышать не желаю… И плевать на возможное возмущение соседей! Аргосский владыка может себя в зад укусить от негодования – тягаться за рабирийское наследство у Мессантии руки коротки. С Тарантией сложнее, но, с другой стороны, какие права у Аквилонии в Рабирах – никаких, если вдуматься… Ах да, наследник Трона Льва и Пуантенский Леопард, потерявшиеся, если верить вашим лазутчикам, где-то по ту сторону Алиманы… Совершенно верно, киммериец этого просто так не оставит, уж я-то его знаю, ввяжется в поиски самолично… Знаете, месьор Норонья, вы просто обязаны разыскать их первым! Мне, право, будет чрезвычайно лестно помочь в столь щекотливом деле моему давнему другу, королю Конану Канах… Если же выяснится, что эта буйная парочка вляпалась в неприятности и не в силах самостоятельно с ними справиться, так это просто подарок богов какой-то! Весьма полезно, если будущий правитель Аквилонии и его ближайший вассал окажутся немножко обязанными Золотой Башне… Что? Может оказаться сложным? А вот это уже ваши сложности, дорогой мой Норонья, ваши, а не мои! но если что – ответите головой, вам ясно?!»

Последнее, недоговоренное пожелание королевы ди Норонья уловил без труда: «Вместе с потерявшимся мальчишкой и Пуантенцем хоть из-под земли достаньте Рейе да Кадену, возьмите за шиворот и доставьте на положенное ему место – в Кордаву!..»

Легко сказать – трудно сделать. Глава тайной службы порой начинал думать, что любовь – а зингарскую владычицу и рабирийца связывало нечто большее, чем мимолетное влечение – изрядно оглупляет. Ну как, скажите на милость, обнаружить в гульских лесах человека, не желающего быть найденным, да и вообще, как хотя бы в эти леса проникнуть до срока? С тех пор, как да Кадена и Хасти Одноглазый сломя голову умчались в Забытый Край, от них ни слуху, ни духу – разве что единственное сумбурное послание, отправленное на имя королевы в 21 день Первой летней луны из захолустного городка Алькалад. Ди Норонья сумел краем глаза заглянуть в этот листок с наспех выведенными строчками и остался в искреннем недоумении: текст походил на творение человека, пребывавшего в легком помрачении рассудка.

С наследником Трона Льва и правителем Пуантена выходило еще занятнее. Собственно, не имея никакой связи со своим человеком в Токлау (была в коллекции у всезнающего Нороньи и такая жемчужина – ни одна иная тайная служба не могла бы похвастать источником в самих Забытых Лесах), он не мог даже с уверенностью судить, живы ли еще оба или их кости давно растащило лесное зверье. Вся обширнейшая паутина соглядатаев, сотканная за многие годы и исправно снабжавшая Эрманда ди Норонью свежими слухами и чужими тайнами, здесь оказывалась совершенно бессильна. Посему в течение трех седмиц, пока три державы копили силы, а Рабиры затаились в безвестности за темной завесой, глава Тихой Пристани пребывал на зыбкой грани между надеждой и отчаянием. Впрочем, в таком же состоянии духа в то время находилось великое множество людей и иных существ, связанных незримыми нитями Предназначения с судьбой Забытых Лесов.

Когда в один прекрасный день Стена Мрака рухнула, это событие отнюдь не стало для Зингары неожиданностью. Лучшего конфидента, нежели тот, что сидел в Орволане, изобрести было сложно – соглядатай Нороньи содержал в замке вольеры с почтовыми птицами. Соответственно, вся срочная переписка становилась для ди Нороньи прозрачной едва ли не раньше, чем поступала на стол самой леди Адалаис. Однако полнейшим сюрпризом стало содержание депеши, полученной из Орволана с почтовым соколом в первую же ночь после падения колдовской завесы, по прочтении каковой обыкновенно чрезвычайно скупой на проявления чувств Норонья едва не впал в буйное помешательство. Было отчего рехнуться: верный конфидент сообщал, во-первых, что Просперо Пуантенец и Рейенир Морадо да Кадена находятся в полном здравии за стенами форта Токлау – добрая, добрая весть! – но, во-вторых, в Орволане внезапно объявился не кто-нибудь, а сам король Конан (притом инкогнито, да еще с баронетой диа Монброн и с каким-то гробом на телеге в придачу!) и, нимало не задержавшись, во главе войска отбыл за Алиману… Старый зингарский лис не знал, смеяться ему от радости, напиться с горя или же пересилить себя и идти с докладом к королеве.

В конце концов намертво вбитая годами беспорочной службы ответственность взяла верх, и наутро состоялась вторая беседа. Чабела Зингарская была королевой, но оставалась притом женщиной, и многоопытный шпион по ходу своего доклада читал ее лицо как раскрытую книгу: почти неприкрытая радость от известия о Рейенире, раздражение по поводу Просперо, недоумение касательно аквилонского принца (чья судьба по-прежнему оставалась тайной за семью печатями) и наконец – невероятная смесь изумления, растерянности и ярости на прекрасном лице Зингарки, ибо новость о вступлении в игру Конана Аквилонского Норонья приберег напоследок.

– Проклятье! – вскричала Чабела, едва дослушав. – Так он в Рабирах! Я не ждала, что столь скоро… Должно быть, из Орволана отправили птицу с депешей…

– Исключено, – твердо возразил глава Тихой Пристани. – Допустим, был курьер – я, к сожалению, не могу посадить своих людей во всех придорожных тавернах. Предположим, госпожа Эйкар отправила гонца сразу, как только возникла колдовская завеса. С подменами по всему тракту гонец добрался бы до Вольфгарда спустя седмицу, на обратную дорогу у короля Конана ушло бы дней десять, много – дюжина… нет, Ваше величество, скорей уж приходится удивляться, что киммериец так задержался. Однако куда больше меня изумляет, что владыка Аквилонии является в Орволан чуть ли не тайно, под чужим именем и в чужой личине, один, как во времена своей бурной молодости… этот странный, с позволения сказать, груз, который он притащил с собой… И потом, есть еще одно непонятное обстоятельство. Мы знаем, что принц пересек Алиману вместе со своей возлюбленной, некой баронетой Монброн. После того, как в Рабирах начались странности, баронета в Орволан не возвращалась, сие мне известно доподлинно. Я решительно не в силах понять, каким образом она стала спутницей человека, едущего из Пограничья…

(Надо сказать, насчет гонца из Орволана Норонья рассудил верно – посланец и вправду был. Адалаис, видя, что дела идут скверно, все же отправила весть королю Конану. Выехав из Орволана вечером двадцать четвертого дня Первой летней луны, курьер через Шамар и Немедийский тракт прямиком направился в Вольфгард, прибыв к Бронзовым воротам спустя восемь дней, на второй день следующего месяца. Дальнейшая судьба злосчастного посланца неизвестна: в эти дни в Вольфгарде практически безраздельно хозяйничали скогры…)

Зингарец сделал многозначительную паузу, словно намекая: каковы будут дальнейшие указания? Однако хозяйка Золотой Башни в нетерпении пощелкала кончиками ухоженных ногтей по резному подлокотнику кресла:

– Норонья, когда мне приспеет блажь поломать голову над загадками, я приглашу придворного звездочета! Тебя же я держу ради ответов или хотя бы предположений. Так не тяни, во имя Иштар Плодородной! Что все это может означать?

– Я не провидец, Ваше величество, – с поклоном ответил Норонья, – но позволю себе пару умозрительных построений. Официальная Аквилония молчит, хотя должна бы просто затопить наши канцелярии разного рода депешами, их посол отделывается настолько общими фразами, что и дураку ясно – никаких прямых указаний свыше на этот счет не существует. Коронное войско бездействует, в Рабирах одни пуантенцы. Владыка Трона Льва пересекает собственную страну под чужим именем – что все это может значить? Только одно: в Забытых Лесах возникла ситуация, при которой Трон Льва всеми силами стремится избежать широкой огласки, и это как-то связано с визитом за Алиману юного Коннахара, который там же и сгинул. В тайну почти наверняка посвящена чета хозяев Пуантена. Нет сомнения, что в деле замешана крайне мощная магия – а где магия, там скорее всего, и небезызвестный Хасти Одноглазый, каковой в Первую летнюю луну обретался при вашем дворе, а затем без всяких объяснений умчался в Рабиры. А ведь он, между прочим, давно и близко знаком с королем Конаном… Подводя итог, я бы сказал, что вокруг аквилонского семейства в Забытых Лесах закрутился основательный клубок, и мы сильно рискуем, сунувшись в эту кашу напрямую.

– И что же ты предлагаешь? – хмуро спросила Зингарка. – Остановить армию? Сидеть сложа руки и ждать, пока Конан распутает этот… клубок? Вернет своего сына и уберется из Рабиров восвояси, а тем временем гули вынесут нам на золотом подносе вассальную присягу?

Ди Норонья замялся с ответом, что случалось с ним нечасто. Собственно, именно это он и собирался предложить – подождать, пока обстановка хоть немного прояснится. В Рабирах творилось чересчур много непонятного, а осторожный шпион всю жизнь пуще огня боялся не просто опасности как таковой, но неизвестной опасности. Будь настрой королевы хоть немного менее воинственным, он сумел бы настоять на своем. Однако теперь глава тайной службы явственно ощутил: вся будущность его высокой должности зависит от того, насколько приглянется своенравной Зингарке его совет.

Все же он рискнул. И проиграл.

– Да никак ты постарел, любезный Норонья? – когда он закончил, Чабела в гневе порывисто поднялась с трона, прошлась кругом, бросая на шпиона колючие взгляды. Норонье стоило большого труда сохранять обычную бесстрастность – он видел, что стоит на волосок от серьезной опалы. – Неужели ты не понимаешь, что любое промедление самоубийственно? Что, если все происходящее есть не что иное, как сложнейшая интрига твоих латеранских собратьев по ремеслу? Скажем, принц тихо-мирно прячется где-то, Конан под предлогом поисков едет в Забытые Леса договариваться о союзе с новым правителем, и в результате рабирийские земли поворачиваются к Трону Льва лицом, а к нам, извини, частью прямо противоположной! Готов ли ты поручиться головой, что это не так?

– Ваше величество, вы спросили моего мнения, и я ответил, – повинно склонил седую голову ди Норонья. – Латерана не затевает в Рабирах никаких интриг, я уверен в том совершенно. Что же до остального, то решение, безусловно, за вами.

– Какое счастье, что я еще в чем-то вольна! – язвительно бросила Чабела. – Что ж, мое решение не замедлит себя ждать. А у тебя, месьор Норонья, отныне особая задача…

…На следующее утро Эрманд ди Норонья спешно убыл на рабирийскую границу, где присоединился к ядру наступающей армии.

***

Улов дознавателей, составителей карт и собирателей слухов стекался, как приносимый пчелами мед, к сердцу военной махины – четырем поместительным фургонам, вокруг которых денно и нощно метались с поручениями и пакетами курьеры, суетились нагруженные пергаментами писцы, возникали со своими новостями и исчезали какие-то неприметные личности… В диковинной мешанине человек со стороны не сразу и не всегда усматривал маленький островок относительного спокойствия. А если все же усматривал, то сперва удивлялся: что такого может находиться в небольшом темно-зеленом шатре, отчего блистательные гранды и наделенные немалыми чинами военачальники заходят внутрь едва не навытяжку, а выходят, изрядно сбледнув с лица?

Приглядевшись повнимательней, сторонний наблюдатель отметил бы у входа в сей шатер, помимо двух гвардейцев с клинками наголо, еще по меньшей мере четверых обманчиво праздных субъектов. Субъекты сии – какие-нибудь мелкие переписчики, денщики или вестовые, если судить по одежде – в полной мере владели двумя умениями: незаметно размещать на себе уйму всякого смертоносного железа (и очень ловко пользоваться им, буде возникнет такая необходимость) и мгновенно неким шестым чувством оценивать намерения очередного визитера. Зайдя же в загадочную палатку – при условии, что бдительная охрана не сочтет его подозрительным – визитер обнаружил бы внутри следующее: двоих писарей, прилежно скрипящих перьями, но чересчур крепких и быстроглазых для обычных переписчиков; два или три окованных железом сундука, несколько парусиновых стульев и складной походный стол, заваленный всевозможными бумагами и пергаментными свитками.

Из-за этого-то стола поднялся бы навстречу гостю сам хозяин, месьор Эрманд ди Норонья, недреманное око зингарского трона – невысокий ладный мужчина лет пятидесяти с пронзительным взглядом немигающих черных глаз, остроконечной седой бородкой, уложенной волосок к волоску, одетый неброско, но с невозможной аккуратностью в черный бархатный камзол, поверх которого выпущена массивная серебряная цепь с замысловатым медальоном. Большинство обитателей военного лагеря не переставали удивляться: как это графу удается сохранять столь безупречную элегантность в условиях палаточной жизни с ее неизбежной грязью, пылью и вездесущим костровым дымом?

Между тем секрет был прост. Норонья не терпел ни малейшего беспорядка в исполняемой им службе – ну а себя и службу всеведущий шпион даже в мыслях никогда не разделял и оттого был одинаково требователен и придирчив как к работе, так и к собственной персоне. Не в последнюю очередь именно эти качества вкупе с недюжинным умом и хорошо развитой интуицией вознесли Эрманда ди Норонью из скромного чиновничьего кресла к вершинам государственной власти.

…Отложив очередной пергамент – докладную записку от одного из штабных офицеров, подробно извещавшую ди Норонью о крамольных беседах среди высших военачальников армии вторжения – граф наконец встал со своего места и с наслаждением потянулся. Едва ли не впервые за последнюю седмицу его настроение почти заслуживало наименования «прекрасное». День, близившийся к своему завершению, прошел не зря, равно как и вчерашний, можно было отправлять доклад в столицу. Теперь ему стало в точности известно, что в Рабирах имеется некий правитель, имя ему – Блейри из рода Греттайро, и он в прошлом вожак шайки так называемых дуэргар, «непримиримых», яростно отрицающих саму возможность добрых отношений между гулями и людьми.

Имя «Блейри да Греттайро» показалось графу знакомым. Пришлось немало порыться в пожелтевших пергаментах и кое-кого допросить с пристрастием, чтобы окончательно увериться: лет тридцать тому нынешний рабирийский князь упоминался в связи с кровавым и весьма запутанным делом о серии убийств на празднестве Обручения с Морем в Мессантии. Ну что ж, тем легче – раз гульский князь хочет войны, он ее получит… отныне у военных на совершенно законных основаниях развязаны руки, а вот дипломаты, похоже, останутся без работы – ибо какие переговоры с бандитом и убийцей? Тем более что под началом у «непримиримого» жалкие пять или шесть сотен стрелков, совершенно непригодных в ближнем бою. Чтобы заполучить эти исчерпывающие сведения, дознаватели, вкупе с заплечных дел мастерами из башни Эрданы, коих Норонья предусмотрительно привез с собой, основательно поработали с десятком пленных. (Ни один из пленных, увы, этих допросов не пережил – что поделать, граф давно свыкся с мыслью о том, сколь грязна подчас бывает его работа. Немного утешало лишь то, что все гули были захвачены в плен в бою, с оружием в руках – знали, на что шли…)

Иные новости графа изрядно огорчили – например, известие о том, что его человек в Токлау неосторожно высунулся прямиком под гульскую стрелу (орволанский конфидент прислал весточку, побеседовав с вывезенными из форта купцами). Кое-что осталось неясным, в том числе один из главных вопросов – о теперешнем местонахождении Рейенира да Кадены и аквилонского короля, а также еще нескольких не менее важных фигур, вроде одноглазого магика и наследника Трона Льва. Зато с чистым сердцем Норонья написал в докладе, что Золотой Леопард вернулся в объятия леди Эйкар. Одной головной болью меньше.

И наконец, наметились определенные подвижки в решении той особой задачи, которую глава тайной службы не мог передоверить более никому и ради которой лично выехал в Рабиры: что же все-таки за тайна связала воедино аквилонского короля и его наследника, могучего мага, пуантенского герцога и князя Забытых Лесов?..

…У входа в шатер послышалась какая-то возня и протестующий возглас. Затем начальственный бас, явно исходящий из чрева обширного, привыкшего к жирной пище и хорошим винам, возмущенно взревел:

– Не велено?! Кого не велено – меня?! А ну прочь с моей дороги, плюгавец, покуда я тебя вчетверо не сложил! Поди прочь, говорю!

– Что я слышу – любезный барон Сауселье! Пропустить! – обрадовано крикнул Норонья.

Блестящий барон Горан ди Сауселье, давний знакомец Нороньи, веселый обжора, женолюб и собиратель скабрезных анекдотов, входил в то крайне небольшое число людей, чье общество было Норонье почти приятно – должно быть, вследствие взаимного притяжения двух полных противоположностей. А может, секрет состоял в том, что Сауселье, в отличие от большинства клиентов Тихой Пристани, обитателей Золотой Башни, был от природы неспособен даже к самой простейшей интриге. Барон славился болтливостью и бестолковостью, к тому же с совершенным равнодушием относился к придворной карьере – сотни акров великолепных виноградников на зингарском Полудне приносили ему такой ежегодный доход, что и не снился иным вельможам. Норонья ценил толстяка за неистребимую жизнерадостность, которой так не хватало ему самому. Он любил распить с ним на пару кувшинчик-другой янтарного муската, предоставляя притом барону возможность болтать за двоих, а также беззастенчиво пользовался им как неиссякаемым источником самых интимных дворцовых сплетен, до коих Горан ди Сауселье был весьма охоч.

За что Сауселье ценил главного шпиона Зингары, ведают одни боги. В рабирийской компании Горан ди Сауселье занимал высокую должность тысячника, однако же должности этой был обязан исключительно древности и знатности своего рода. В сущности, нынешние обязанности Сауселье сводились к важному надуванию щек на штабных совещаниях, подписанию не глядя бумаг, каковые подсовывал ему помощник – опытный и хваткий служака, державший в своих руках реальное командование – и, время от времени, к присутствию на строевых смотрах, коими он тяготился до чрезвычайности. Приезду Нороньи барон обрадовался несказанно и постановил себе за правило всякий вечер навещать старого приятеля с кувшинчиком любимого муската. Вот и теперь он ввалился в палатку, сжимая в обеих руках, словно сабельные эфесы, длинные бутылочные горлышки и расточая ароматы вина, жареного мяса, пота и дорогих притираний. «Писарям», при его появлении вскочившим, толстяк буркнул:

– Брысь отсюда, – утвердил глиняные посудины на столе между бумаг и плюхнулся на затрещавший складной стульчик, шумно сопя и утирая лицо кружевным платком.

Норонья взирал на него с приятностью. Визит Сауселье означал, что долгий тяжелый день и впрямь окончен и можно позволить себе немного расслабиться.

– Поразительная жара, – пожаловался барон. – Ничто не спасает – ни тень, ни купание. Вино, и то степлилось! И как это вы целый день выдерживаете в шатре, Норонья? Да еще в этом вашем черном камзоле? Уф!

– Так ведь снаружи еще жарче, барон, – отвечал Норонья с улыбкой. Барон тем временем вытянул из ножен охотничий кинжал из узорчатой стали и, выказывая недюжинный опыт, двумя точными взмахами обезглавил обе залитые сургучом бутыли. – А что до камзола, так ведь и вы не в нижней рубахе, верно? Положение обязывает, знаете ли…