Текст книги "Сталь и пепел (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Ворон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Глава 24

Обучение грамоте в мире, где буквы пахли плесенью пергамента, дымом сальной свечи и отчаянием, было сродни шпионажу. Каждая встреча с Геллой – для меня был рискованным выходом в тыл врага, где врагом было время, которого не хватало катастрофически. Но это был необходимый шпионаж. Без него я оставался слепым и немым в мире, где приказы и донесения решали судьбы чаще, чем клинки.

Наши «уроки» проходили в предрассветные часы, когда лагерь погружался в самый беспробудный, усталый сон. Я пробирался к его лачуге у свалки, минуя редких пьяных дозорных (их ритм дыхания и шагов я уже знал, как свои пять пальцев). Внутри, в смрадном удушье старой кожи, пыли и кислого вина, Гелла превращался из жалкого старика в строгого, почти одержимого мастера.

Он не учил меня «для общего развития». Он готовил инструмент. Его метод был жестоким и эффективным.

– Забудь про красоту, мальчик, – шипел он, тыча костлявым пальцем в грубо вырезанную на дощечке азбуку. – Красота – для столичных писак. Тебе нужно понимать и составлять. Быстро, тихо и без ошибок, которые бросаются в глаза. Смотри.

Он брал заостренную палочку и на сырой глине выводил знак, похожий на трезубец.

– «Аз». Основа. С неё начинается «Ангел» и «Ад». Запомни начертание. Теперь пиши. Пятьдесят раз. Пока рука не запомнит сама.

Моя рука, привыкшая держать нож, дрожала от непривычного напряжения. Первые двадцать раз знаки выходили корявыми, пляшущими. Потом мышцы начали подчиняться, находить экономичное движение. Гелла наблюдал, его птичьи глаза ловили каждую неточность.

– Хуже, чем у медведя, – ворчал он, но в его тоне я слышал странное удовлетворение. – Но медведя не научишь. А тебя – можно.

После алфавита пошли слоги, потом простейшие слова: «хлеб», «вода», «лес», «враг». Гелла не объяснял грамматику. Он вбивал шаблоны. Целые фразы, которые могли пригодиться: «Приказ выполнен», «Следов не обнаружено», «Доложу по прибытии». Он заставлял меня писать их с закрытыми глазами, под диктовку, в темноте, на ощупь – чтобы навык был в мышцах, а не только в голове.

– В бою света может не быть, – бурчал он. – А донесение написать надо будет.

Параллельно с вечерами у Геллы шла основная, физическая тренировка. Теперь она обрела новое качество – осознанность. Каждое действие я старался сопровождать внутренней речью, названием мышц, расчётом угла. Я не просто бежал с утяжелением. Я мысленно составлял отчёт об этом беге: «Маршрут: от дуба до ручья. Дистанция: 500 шагов. Состояние грунта: влажный, скользкий. Пульс: высокий, ровный». Я тренировал не только тело, но и внутреннего писаря, который должен был уметь чётко формулировать любые данные.

Сова заметил это раньше других. Однажды после изматывающего многочасового наблюдения за дорогой, когда мы, затекшие и продрогшие, возвращались в лагерь, он вдруг сказал, не глядя на меня:

– Ты не просто смотришь. Ты… записываешь. Внутри. Видно.

Я насторожился. Была ли это угроза? Наблюдение?

– Так надёжнее, – уклончиво ответил я.

– Надёжнее, – согласился он, и в его голосе не было насмешки. Была констатация факта. Сова, чьё восприятие было иным, видел мир тоже как набор данных. Просто его данные были светом, тенью, звуком. Мои – постепенно становились и словами.

Прошло около двух недель с начала моих тайных уроков. Ночь выдалась особенно тёмной и ветреной. Я только вернулся от Геллы (сегодня мы разбирали штабные сокращения в приказах) и готовился к своему ночному «кроссу», когда у входа в барак, в глубокой тени, замерла высокая, худая фигура. Сова.

Он не спал. Казалось, он никогда по-настоящему не спит, а лишь прикрывает свои прозрачные глаза.

– Выходи, – сказал он тихо, почти беззвучно, и растворился в темноте.

Я, подавив первичный импульс осторожности, последовал за ним. Он привёл меня не на плац, не в лес, а за дальний склад амуниции, где ветер выл в щелях, и никто не появлялся после отбоя. Там он остановился, повернулся ко мне. Его лицо в слабом свете звёзд было бледным и серьёзным.

– За тех крестьян, – начал он прямо, без предисловий. – За ту деревню. Спасибо.

Я молчал, ожидая продолжения. Благодарность здесь не была в ходу.

– У меня там родня, – добавил он, и в его ровном голосе впервые прозвучала трещинка. Не эмоция. Просто факт, который резал. – Двоюродная сестра. С семьёй. Если бы не ты… они были бы следующими.

Теперь я понимал. Его необычная внимательность ко мне последние дни, его молчаливое одобрение моих «методов» – всё это имело корень. Я, сам того не зная, стал его личным должником. Не в долгах или услугах. В чём-то более важном.

– Я не знал, – сказал я честно.

– Я знаю. Оттого и говорю. – Он помолчал, вслушиваясь в ночь, будто проверяя, не несёт ли ветер чужих ушей. – Коршун… он не плохой командир. Старая гончая. Нюх есть, зубы целы. Но…

Сова искал слова. Он был человеком действия, а не разговоров.

– Он устал, – наконец выдавил он. – Не телом. Душой. Он двадцать лет тут, в этой грязи, на краю. Видел, как гибнут лучшие. Видел, как командиры-щеголи получают награды за чужие кости. Он научился выживать. И учит нас выживать. Но… выживать – это всё, чему он может научить.

Он посмотрел на меня, и в его почти бесцветных глазах горел холодный, ясный свет.

– А ты… ты не хочешь просто выживать. Ты горишь. Тихим, холодным огнём. Я это вижу. Коршун – тоже. И он боится.

– Чего? – спросил я, хотя догадывался.

– Что ты его место заберёшь. Не сразу. Не силой. Тем, что ты… иное. Что за тобой пойдут. Уже идут. Рогар тебя уважает, хоть и показывает вид. Крот… с Кротом не понятно, но он тебя признал. Я… – он сделал паузу, – я тебе доверяю. Не как командиру. Как… союзнику. Который видит дальше своей тарелки.

Это было больше, чем я мог ожидать. Признание от самого закрытого, самого наблюдательного человека во взводе. Он построил первый мост. Не из дружбы. Из расчёта. Из понимания, что в надвигающемся хаосе (а Сова, с его зоркостью, наверняка чувствовал его приближение) ему и его семье будет нужен не просто выживающий командир, а тот, кто умеет не просто реагировать, а действовать. Кто имеет свой кодекс и силу его отстаивать.

– Я не собираюсь занимать чьё-то место, – сказал я. – У меня свои цели.

– Знаю, – кивнул Сова. – У всех они есть. Но цели бывают разные. Одни – чтобы урвать и сбежать. Другие… чтобы что-то изменить. Твои – вторые. Это опасно. Но это… нужно.

Он вытащил из-за пазухи небольшой, тщательно завёрнутый в кожу предмет и протянул мне. Это была подзорная труба. Не грубая, самодельная, а качественная, с линзами из отполированного горного хрусталя в латунной оправе. Дорогая вещь.

– Бери. Видеть надо далеко. И чётко.

– Я не могу… – начал я, но он перебил.

– Можешь. Ты будешь нашим глазам там, где моих не хватит. Или, когда меня не будет. – В его голосе не было трагизма. Была простая солдатская прагматика. – И учись быстрее читать свои символы. Коршун старый волк. Он не тронет тебя просто так. Но если почует прямую угрозу… он перегрызёт глотку. Будь осторожен. Но не останавливайся.

С этими словами он развернулся и бесшумно растворился в ночи, как и появился.

Я стоял, сжимая в руке прохладную металлическую трубку. Это был не просто подарок. Это был акт инвестиции. Сова вкладывал ресурс в меня, видя потенциальную отдачу. Это доверие было тяжелее любой похвалы.

Я вернулся в барак, спрятал трубу в свой нехитрый скарб и лёг. Но сон не шёл. Слова Совы висели в темноте. «Коршун боится… Он устал… Ты горишь».

Он был прав. Моё пламя было холодным, рациональным, но оно горело. Долгом перед Лирэном. Жаждой контроля в этом хаосе. Необходимостью стать сильнее, чтобы защитить тех, кого теперь, по странному стечению обстоятельств, становилось всё больше: Мира и Лиана где-то там, в деревне… а теперь ещё и родня Совы. И, возможно, сам Сова.

Я осознал, что перестал быть одиноким агентом в чужом теле. Я стал узлом в сети. Слабые, почти невидимые нити тянулись от меня: к Элви и другим «шнырям» в старой жизни, к Коршуну (связь напряжения и скрытого уважения), к Кроту (молчаливое признание профессионала), к Рогару (уважение силы), а теперь и к Сове – осознанный стратегический союз.

И всё это – ещё до первого настоящего боевого задания в составе разведвзвода. Всё это – в тишине, в тени, в промежутках между тренировками тела и ума.

Глава 25

Задача не отдавала ни славой, ни опасностью. Она пахла сырой землёй, прелой листвой и долгим, тоскливым ожиданием. Меня выдернули с планового патруля, когда я чистил лук. Коршун, не глядя в глаза, ткнул пальцем в грубую карту, разложенную на ящике.

– Дорога на Старую Мельницу. Три дня. Смотри, слушай, считай. Всё, что движется. Никаких контактов. Меньше шума – лучше для всех. Если что-то пахнет серьёзным – сигнал дымом и отход на точку «Камень». Понял?

Он поднял на меня свой единственный глаз. В нём не было ожидания вопросов. Был приказ, отточенный годами отправки людей на смерть и на дерьмовую работу. «Меньше шума – лучше для всех». Это было не о скрытности. Это о нём. О том, что моё присутствие в бараке после истории с головами стало для него постоянным раздражителем. Он отсылал проблему подальше, в глушь. Давал ей задание, где она могла или доказать пользу, или тихо сгинуть, не создав лишней головной боли. Чистая, циничная логика. Я её уважал.

– Понял, – кивнул я, свернул свою долю провианта в плащ и вышел, даже не прощаясь. Проводы здесь были дурной приметой.

Дорога на Старую Мельницу была не дорогой, а призраком дороги. Заросшая колея, теряющаяся среди корней и бурелома. Идеальное место для негласных встреч, переброски шпионов или просто для того, чтобы бесследно исчезнуть. Первый день прошёл в режиме живого сканера. Я занял позицию на скальном выступе в двухстах метрах от колеи, с хорошим обзором. Никаких костров, никаких резких движений. Питался холодной лепёшкой и вяленым мясом, пил воду из кожаного мешка, растягивая на сутки. Всё по протоколу выживания в условиях наблюдения.

Движения были. Одинокий торговец с тощей лошадью. Стая одичавших собак, рыскающих в поисках падали. Дважды пролетели вороны, слишком низко и целенаправленно – значит, где-то рядом была свежая смерть. Но не на дороге. Я отмечал всё в памяти, раскладывая по полочкам: время, направление, детали. Информация – единственная валюта, которую я мог принести Коршуну.

На второй день, ближе к вечеру, ветер сменился, потянув из чащи не запахом хвои и грибов, а чем-то металлическим и сладковатым. Кровь. Не свежая, а уже начавшая бродить в тепле. Я замер, сузив восприятие. Звуки леса здесь были приглушёнными, настороженными. Птицы молчали. Насекомые – тоже. Чаща молчала слишком громко.

Логика диктовала остаться на месте. Задача – наблюдение за дорогой. Чаща – не моя зона ответственности. Но протокол внутреннего расследования был чётче: необъяснённая аномалия в районе оперативной деятельности является угрозой до выяснения обстоятельств. Игнорировать её – значит позволить угрозе развиться у себя в тылу.

Я бесшумно сполз с выступa и растворился в зелёном полумраке подлеска. Идти пришлось против ветра, используя каждую складку местности, каждое дерево как укрытие. Запах крови усиливался, смешиваясь с запахом разворочённой земли и… испражнений. Страха.

Следы нашёл через десять минут. Не просто сломанные ветки. Это была полоса смерти. Кусты вырваны с корнем, мох содран до глины, на стволах свежие, глубокие зарубки – не от топора, а от чего-то тяжёлого и с рваными краями. Копьё? Алебарда? И кровь. Её было много. Она чёрными, липкими озёрами просочилась в мох, брызгами украсила папоротник.

Я остановился, вжавшись в ствол сосны, и провёл полную остановку. Двадцать вдохов-выдохов, затушивших адреналин. Слух на максимум. Ни стонов, ни хрипов. Ни тяжёлого дыхания раненого зверя. Только назойливое жужжание мух, слетевшихся на пир.

Значит, всё кончено. Или почти кончено.

Я пошёл по кровавой тропе, не как следопыт, а как сапёр, проверяющий минное поле. Каждый шаг – оценка грунта, каждое движение – расчёт угла обзора. Следов было много, и они путались. Кто-то убегал, тяжёло падая. Кто-то преследовал. Один набор сапог – грубые, солдатские, с стёртым подковным рисунком. Второй… мельче, легче. И не сапоги. Что-то вроде поршней или просто обмоток на ногах. Крестьянин?

Лес расступился, открыв поляну. Или то, что от неё осталось.

Это была не засада. Это была бойня.

Тела. Их было трое. Двое в потрёпанной, но однотипной кожаной броне – не регулярные войска, но и не простые бандиты. Наёмники. У одного голова была откинута назад под неестественным углом – сломанная шея. У второго зияла рваная рана на горле, из которой уже выползали белые личинки. Третий лежал в стороне, в грязи. Одежда – простая холщовая рубаха и портки, вся в грязи и крови. Мужчина, лет сорока, с обветренным лицом крестьянина. В его застывших пальцах был зажат не нож, а обломок толстой ветки, с одной стороны заточенный в импровизированное копьё.

Я медленно обошёл поляну по периметру, не приближаясь. Картина складывалась, как пазл из ужаса. Два наёмника напали на крестьянина. Зачем? Грабёж? Похищение? Неважно. Крестьянин, судя по всему, знал лес и отчаянно сопротивлялся. Он сумел убить одного – тем самым обломком в горло. Но второй, более тяжёлый и опытный, настиг его, сломал шею. Однако и сам получил смертельную рану – от того же обломка, воткнутого, судя по всему, уже в предсмертной агонии, под ребро.

Взаимное уничтожение. Грязное, немое, без свидетелей.

Логика кричала: отступить. Твоя задача – дорога. Это не твоя война. Доложить Коршуну о найденных телах и следах наёмников – вот и вся польза.

Но я смотрел на лицо крестьянина. Оно было искажено не страхом, а яростным, животным оскалом сопротивления. Он бился до конца. За что? За свою жизнь? За спрятанную в лесу котомку с едой? За возможность вернуться к своей семье, которая, возможно, ждала его в какой-нибудь сожжённой деревне?

В моей памяти, холодной и чёткой, как экран тепловизора, всплыло другое лицо. Лирэна. Мальчишки, пошедшего на смерть ради двух серебряных монет для матери и сестры. Этот крестьянин был его отражением. И его смерть была такой же бессмысленной и грязной.

Я отвернулся от тел. Эмоции – роскошь. Но данные – необходимость.

Я начал обыск. Хладнокровно, методично, превозмогая тошнотворный запах. Наёмники. У одного на поясе – кошель. Я вскрыл его. Несколько медяков, железное кольцо с печаткой. Печать я стёр о землю, рассмотрел. Символ – стилизованная волчья голова. Не фалькенхарский герб. Частная печать какого-то барона или главаря вольных наёмников. Интересно. У второго – карта. Грубая, нарисованная углём на коже. Отмечена эта дорога, Старая Мельница и… точка в лесу, в стороне от дороги, обведённая кружком. Не деревня. Укрытие? Склад? Лагерь?

Сердце забилось чуть чаще. Это уже не просто следы стычки. Это оперативная информация. Возможно, проваленная операция по встрече или нападению.

Крестьянина я обыскал последним. Из уважения. В его котомке нашлось немного чёрствого хлеба, луковица и… свёрнутый в трубку, запечатанный сургучом документ на пергаменте. Неграмотный крестьянин с официальным документом? Я аккуратно сломал печать. Внутри был не приказ и не письмо. Это была расписка. На хорошей бумаге. От имени управляющего имения барона Хертцена некоему Генриху (видимо, самому крестьянину) о принятии на хранение одного мешка ржаной муки «до улучшения обстоятельств». Датировано месяцем назад. Подпись и та самая печать – волчья голова.

Пазл щёлкнул. Крестьянин Генрих что-то знал или что-то имел. Что-то, что барон (или его управляющий) хотел спрятать. А эти наёмники с печатью того же барона должны были этого крестьянина найти. Или заставить его говорить. Или просто устранить. Но Генрих оказался не так прост. Он устроил им ад в этом лесу.

Я медленно свернул документ и спрятал его за пазуху. Кошелёк с печаткой и карту – тоже. Тел я не тронул. Пусть лес или следующие патрули разбираются. Моя задача теперь кардинально менялась.

Я отступил с поляны, тщательно заметая свои следы. Сигнал дымом? Нет. Слишком много внимания. Точка «Камень» была в двух часах хода. Я должен был донести эту информацию лично. Но сначала…

Я взглянул на карту. Точка в лесу, отмеченная кружком. Она была в стороне от моего маршрута, но ненамного. Коршун приказал докладывать о «серьёзном». Неразбериха с наёмниками барона, тайный склад и мёртвый курьер с распиской – это более чем серьёзно.

Логика солдата говорила идти к точке сбора. Логика разведчика шептала проверить координаты.

Я выбрал разведчика. Мой путь лёг глубже в чащу, в сторону зловещего кружка на карте. Теперь я шёл не просто осторожно. Я шёл как тень, уже знающая, что впереди может быть логово волков. И волки эти служили тому же барону, под знамёнами которого я формально состоял.

Война, оказывается, была не только там, за линией фронта. Она была здесь, в тенистых лесах, где свои охотились на своих. И я только что наступил в её самое грязное пятно. Теперь нужно было решить: стать частью этой тени или попробовать её рассеять. Пока что моя цель была проста: увидеть. Узнать. А потом уже решать, кому и что докладывать.

Я углубился в лес, оставляя позади поляну смерти. Тишина вокруг была уже не природной, а зловещей, выжидающей. Я был больше чем наблюдателем теперь. Я стал свидетелем. А свидетели в этой тени долго не живут.

Глава 26

Свет угасал, окрашивая лес в сизые, угрюмые тона. Я приближался к отмеченной на карте точке – скале «Клык», используя последние лучи солнца для бесшумного и тщательного движения. Это был второй день задания, и кроме трупов на поляне, я не нашел ничего. Но «Клык» манил. Холодный расчет говорил, что нужно устроить наблюдение до утра. Любое движение ночью у секретного объекта будет красноречивее дневной тишины.

Я уже видел вдалеке темный силуэт скалы, когда мой слух уловил не природный звук. Не ветер в ветвях и не шорох зверька. Это был глухой, металлический лязг, за которым последовал сдавленный, хриплый звук – не крик, а скорее стон, полный боли и бешенства. И еще – сладковато-медвяный запах, резко контрастирующий с запахом хвои и сырости. Запах магии. Тухлой, искаженной, как испорченный мед, но неоспоримой.

Логика немедленно нарисовала две картины: засада с использованием приманки или реальная беда, не имеющая ко мне отношения. Засада казалась маловероятной – кто мог знать мой маршрут? Значит, вторая опция. Но «не имеющая отношения» в этом лесу было понятием растяжимым. Любая аномалия могла быть звеном в цепи.

Я изменил курс, сместившись против ветра, и пополз на источник звука. Подползать при свете было в тысячу раз опаснее, чем в темноте – силуэт мог выдать любое движение. Я двигался, как жидкость, используя каждую складку рельефа, каждое дерево. Звук повторился – тот же лязг, и теперь к нему добавилось отчаянное, шипящее дыхание.

Лес расступился, открыв небольшую прогалину. И на ней – сторожку. Не склад, а именно маленькую, полуразвалившуюся избушку лесника или охотника, явно заброшенную. Крыша провалилась, стены покосились. И прямо перед ее порогом, в центре аккуратно расчищенного от листвы круга, зияла яма. Ловушка. Большая, рассчитанная на медведя или что-то покрупнее. Из ямы доносилось то самое дыхание.

Я замер в двадцати шагах, слившись со стволом древней ели. Мои глаза, уже привыкшие к сумеркам, впитывали детали. Края ямы были укреплены грубыми кольями. А внутри…

Внутри был зверь. Но не медведь, не волк и не кабан.

Он лежал на боку, и сначала я подумал о большом, невероятно мускулистом барсе. Его шкура даже в полумраке отливала странным, глубоким сиянием – не цветом, а скорее игрой света на невидимых чешуйках, как на крыльях ночных бабочек или на черном опале. Но контуры были иными – более длинные, струящиеся. И рога. Не оленьи, не козлиные. Два изящных, черных, как вороненое железо, отростка, загнутых назад от узкого, гордого черепа. Они были сломаны. Один почти у основания, второй – лишь слегка треснул.

Его левая задняя лапа была зажата в железных челюстях старого, но чудовищно мощного медвежьего капкана. Кость была переломана, из-под темной, сверкающей шерсти сочилась густая, почти фиолетовая кровь. Но это была не смертельная рана. Смертельной была другая – глубокая, рваная дыра в боку, ниже ребер. Рана от копья или алебарды. Она пульсировала темным, почти черным светом, и от нее исходил тот самый гнилостно-медовый запах. Магическая плоть, отравленная железом.

Зверь не метался. Он лежал неподвижно, лишь бока ходили ходуном от тяжелого дыхания. И он смотрел. Его глаза были открыты – два огромных, вертикальных зрачка в море жидкого, яркого желтого золота, светящихся изнутри собственным холодным огнем. Они были прикованы не к небу, не к боли. Они смотрели прямо на меня. Сквозь сумерки, сквозь ветки, сквозь мою маскировку.

И в этом взгляде не было ничего животного. Не было слепой ярости, страха или тупого страдания. В нем была боль. Острая, выжигающая, но контролируемая огнем невероятной воли. Была гордость. Древняя, дикая гордость существа, которое никогда не знало уз и не склонило головы. И был ум. Холодный, пронзительный, оценивающий ум, который не просто видел форму в темноте – он видел меня. Видел суть. И оценивал: угроза, добыча, или… нечто иное.

Этот взгляд пронзил меня, как физический удар. Я видел в нем не зверя. Я видел отражение. Брошенного в чужой мир, загнанного в угол, израненного обстоятельствами и предательством системы. Существо, чья природа была искажена, сломана, но дух которого горел тем же непокорным, яростным огнем. Мы были разными – он, странный, вероятнее всего магический зверь из легенд, и я, солдат из будущего, застрявший в теле мальчишки. Но в этот миг, у края этой ямы, мы были одним: ранеными хищниками в ловушке.

Логика, холодная и безжалостная, немедленно вынесла вердикт: Уйти. Это не твоя война. Магическое существо. Проблемы непредсказуемы. Его могут искать. Риск неоправдан. Выполняй задание.

Но была и другая логика. Логика солдата, узнавшего в противнике – или в жертве – родственную душу. Логика человека, давшего себе слово не стать частью системы, которая ломает и уничтожает все неординарное. Этот зверь был олицетворением такой неординарности. И он не сдавался. Даже умирая, он смотрел на мир с вызовом.

Я сделал шаг вперед, выйдя из тени. Медленно, чтобы не спровоцировать взрыв последних сил. Его глаза сузились, отслеживая каждое движение. Яркие желтые диски пылали в наступающих сумерках.

Я остановился у края ямы, глядя вниз. Теперь я видел все детали. Шкура была покрыта не шерстью, а мельчайшими, переливающимися чешуйками. Рога, даже сломанные, несли на себе сложные, спиральные узоры. Существо было красивым. Жутко, потусторонне красивым. И умирающим.

– Не повезло, – произнес я тихо, не ожидая ответа.

Его губы – не звериная пасть, а что-то более утонченное, с темными, тонкими губами – дрогнули. Из горла вырвался не рык, а низкий, вибрирующий звук, похожий на шипение раскаленного металла, опущенного в воду. В нем читалось: «Сообщи мне нечто новое, двуногий. Я и сам это вижу.»

– Ловушка старая, – продолжал я, как будто веду рапорт. – Капкан ржавый, но механизм цел. Ранение от копья – свежее, сегодня или вчера. Тебя преследовали. Добивали. Или ты оторвался, но напоролся на это. – Я кивнул на капкан.

Золотые глаза не отрывались от моего лица. В них мелькнуло что-то – не понимание слов, но понимание тона, намерения. Оценка сменилась острым, болезненным любопытством.

Я огляделся. Нашлась толстая, сырая жердь, валявшаяся рядом со сторожкой. Я вставил ее между железных дуг капкана, у самого основания. Механизм был тугим, проржавевшим. Мне пришлось навалиться всем весом, используя принцип рычага. Металл заскрипел, застонал, ржавчина осыпалась. Дуга, впившаяся в плоть, дрогнула и начала медленно, миллиметр за миллиметром, подниматься.

Зверь не зарычал. Он замер, его тело стало абсолютно жестким, каменным. Только глаза пылали теперь ослепительно ярко, в них отражалась нестерпимая боль и титаническое усилие сдержать любой звук. Когда лапа наконец высвободилась, он издал долгий, тихий выдох – не стон, а сброс невероятного напряжения. Его голова упала на землю, но глаза оставались открытыми, прикованными ко мне.

– Дальше будет хуже, – предупредил я.

Я спустился в яму. Она была неглубокой, но тесной. Запах магии, боли и крови стал густым, осязаемым. Вблизи его шкура сверкала еще причудливей, переливаясь глубокими синими и фиолетовыми оттенками в последних лучах света. Я действовал быстро и жестко, без сантиментов. Нашел две относительно ровные палки и, не церемонясь, наложил шину на сломанную лапу, туго перетянув ее полосками от своей портянки. Кость была странной – не хрупкой, а упругой, как крепкое дерево. Потом занялся раной на боку. Она была страшной. Железо явно нарушило что-то внутри магической плоти – ткани вокруг нее выглядели омертвевшими, почерневшими. Я сделал тугую, давящую повязку из всего, что было, стараясь просто сдержать темное, пульсирующее свечение. Это была борьба с симптомом, а не с болезнью.

– Тебе нужен не лекарь, – констатировал я, заканчивая. – Тебе нужно заклятье. Или твоя собственная сила. Которой почти не осталось.

Он лежал, тяжело дыша, и смотрел на меня. В его взгляде теперь читалась не только боль и оценка. Читалась усталость. Бездонная, древняя усталость. Он слабо двинул здоровой передней лапой, царапнув землю у моей ноги. Потом повторил движение, указывая в сторону сторожки.

– Там? – спросил я.

Медленный, едва заметный кивок головы.

Я выбрался из ямы и подошел к покосившейся двери. Внутри был хаос – сгнившая солома, разбитая посуда, паутина. Но в углу, под грубой лежанкой, камень пола был приподнят. Под ним – не клад, а несколько предметов, завернутых в почти истлевшую кожу. Склянка с мутной жидкостью, сверкающий кристалл размером с кулак, и… небольшой мешочек, туго завязанный. Он излучал слабое, чистые тепло, приятно контрастирующее с гнилостным запахом раны.

Я взял мешочек и кристалл, склянку оставил – ее содержимое выглядело подозрительно. Вернулся к яме и показал находки. Глаза зверя оживились при виде мешочка. Он снова сделал движение лапой – к себе.

Я развязал мешочек. Внутри была мелкая, серебристо-голубая пыль, похожая на истертые в порошок самоцветы. Она светилась изнутри мягким, лунным сиянием.

– Это для тебя? – спросил я.

Кивок. Потом он слабо ткнул мордой в направление своей раны, а затем – в мешочек.

Понятно. Наружное применение? Внутреннее? Рискнуть или нет? Я посмотрел на его глаза. В них не было мольбы. Была воля. И знание. Он понимал, что делал.

Я насыпал немного пыли на ладонь и, не дав себе времени на сомнения, втер ее в края черной, пульсирующей раны. Эффект был мгновенным и пугающим. Плоть зашипела, как от кислоты, от раны повалил едкий дым с запахом гари и озона. Зверь вздрогнул всем телом, его когти впились в землю, но он снова не издал звука. Через несколько секунд шипение стихло. Чернота вокруг раны посветлела, свечение изнутри стало менее ядовитым, более глубинным, но и более слабым. Это не было исцелением. Это была стабилизация. Остановка некроза. Теперь кристалл. Он указал на него, потом на свою грудь, в область чуть ниже горла.

Я приложил кристалл, все еще не понимая, что делать дальше. Но как только холодный камень коснулся его шкуры, тот сам втянул энергию. Кристалл вспыхнул ярким, чистым белым светом, который стал медленно, будто нехотя, перетекать в тело зверя. Сияющая шкура вспыхнула чуть ярче, дыхание стало чуть ровнее. Это была подпитка. Капельница для умирающего духа.

Я оставил кристалл лежать на его груди и отступил, наблюдая. Прошло несколько минут. Свет кристалла померк, потух. Зверь казался не здоровее, но… устойчивее. Смерть отступила на шаг, заняв позицию ожидания.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В его золотых глазах теперь было что-то новое. Не просто оценка и боль. Было… признание. Сложное, тяжелое, выстраданное.

Он снова поцарапал землю, нарисовав что-то отдаленно напоминающее карту: реку, скалу, дерево с раздвоенной верхушкой. Потом ткнул когтем в точку рядом с деревом. Свой взгляд. Свою берлогу.

– Ты хочешь, чтобы я отнес тебя туда? – спросил я.

Медленный, утвердительный кивок. Потом он закрыл глаза, как будто собравшиеся силы иссякли.

Логика снова взвыла в протесте. Самоубийство! Он весит больше тебя! Путь неизвестен! Ты сломаешь себе спину и умрешь вдвоем в глуши!

Но я уже сделал выбор, когда спустился в яму. Я посмотрел на это гордое, сломанное существо, на его смирившуюся, но не сломленную волю. Он был воплощением того, против чего я начал свою тихую войну в этом мире. Против системы, которая ловит, калечит и уничтожает все прекрасное и сильное просто потому, что оно другое.

– Ладно, – пробормотал я. – Но это будет не быстро.

Спускаться в яму снова не было смысла. Я сбросил в нее свою поклажу, оставив только нож и немного еды. Затем, найдя длинные, прочные лианы, сплел подобие волокуши. С огромным трудом, превозмогая боль в его теле и в своих мышцах, я вытащил его из ямы на эту импровизированную конструкцию. Он весил как скала, но лежал смирно, лишь прикусывая губу от боли. Его золотые глаза, прикрытые полупрозрачной мембраной, следили за мной.

Путь к его логову, который он указал, стал самым тяжелым испытанием за все время в этом теле. Я тащил его волоком по корням и камням, останавливаясь каждые сто шагов, чтобы перевести дух. Ночь наступила полностью, и я двигался почти вслепую, полагаясь на смутные ориентиры в его «рисунке» и на свое обостренное восприятие. Мы были похожи на двух жалких, искалеченных существ, выползших из одной могилы.

Рассвет застал нас у подножия огромной, раздвоенной сосны. Рядом, за стеной папоротников, зиял вход в пещеру – не природную, а словно выгрызенную в мягком камне чем-то большим и сильным. Внутри было сухо, просторно и чисто. Настоящее логово. В дальнем углу лежала подстилка из сухого мха и папоротника.

Я втащил волокушу внутрь, уложил его на подстилку. Он, казалось, уже потерял сознание или погрузился в глубочайший сон, похожий на кому. Его дыхание было поверхностным, но ровным. Кристалл на груди больше не светился, превратившись в матовый серый камень.

Я оставил рядом всю свою воду и половину еды. Стоял над ним, глядя на это великолепное, искалеченное существо. Его рога, его сияющая шкура, его золотые глаза под сомкнутыми веками. Он был чудом. И этим миром было брошено в яму с ржавым капканом.

– Выживи, – тихо сказал я, не ожидая ответа. – Миру нужно больше таких, как ты. Чтобы напоминать ему, что кроме грязи и крови, есть еще и свет.