Текст книги "Уратмир"
Автор книги: Дмитрий Буркин
Жанры:
Научная фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)
Размазав двукрылого по этой платформе, он с улыбкой развернулся к орущим товарищам. В этот момент необъяснимый энергетический всплеск откинул горе-исследователей на несколько метров назад, повергнув их в бессознательное состояние. Минут через пятнадцать первым пришел в себя Юра. Его бренное тело не понимало, что с ним происходит. Молодой человек лежал на земле и всеми силами пытался открыть глаза. Ему казалось, что организм не хочет выполнять те задачи, которые ставит перед ним мозг. Сильно оглушённый, он потихоньку смог подняться на корточки и открыть очи. Увидев вокруг белую пелену, Юра непроизвольно начал сильно раскрывать рот, при этом периодически прикладывая ладони к ушам. Ещё через пару мгновений он стал слышать происходящее вокруг. После услышанной непонятной речи сумбур парализовал его голову ещё больше.
‑ Олег, подними тех двоих! Давай!
Слух и зрение Юры постепенно улучшались. Наблюдаемая картина обескураживала сильнее, чем всплеск необъяснимой энергии.
‑ Давай, давай! Быстрей! Вон, тот, по-моему, оклемался!
Юра озирался по сторонам вокруг себя. Необитаемая долина за считанные минуты кардинальным образом изменила свой облик. Кругом в хаотичном порядке бегали люди в военной форме. В небе барражировали вертолёты. Прямо перед ним стоял человек в чёрном классическом костюме и, показывая на него пальцем, что-то громко кричал. В тот же миг Юру подхватили два крепких спецназовца и поволокли в сторону одного из вертолётов.
‑ Кто вы? Что вы здесь делаете? Отпустите меня!
Юра заметил, как к вертушке тянут и недотёпу Сашку.
‑ Что вам надо?
‑ Тихо, малец! Здесь мы задаём вопросы! Скоро тебе расскажут всё, что положено! Лучше подумай, что будешь отвечать, а пока сиди молча! ‑ грубым и, несомненно, серьёзным голосом ответил здоровый и крепкий мужчина в зелёной камуфлированной форме с характерным логотипом на спине. Парень сидел на земле рядом с вертолётом и отчаянно пытался понять происходящее. Зачем здесь столько военных и спецслужб. В это время какой-то человек в камуфляже с красным крестом на рукаве подошел к Юре со словами: «На! Это нашатырь! Нюхай его…», ‑ и сунул ему под нос вонючую ватку. Это сразу немного отрезвило молодого человека.
Скоротечность происходящего заставила военного врача переключиться на приходившего в себя Сашу. А Юра стал рыскать глазами, пытаясь найти всех остальных. Вдали, возле откуда-то появившейся зелёной палатки стоял Юрий Николаевич, пытавшийся беседовать с человеком в чёрном классическом костюме. Молодой человек никак не мог обнаружить девушек. Шаря глазами между солдатами, он наткнулся на интересную картину, немного проясняющую некоторые моменты. Возле груды зелёных грузовых ящиков стоял Михаил в окружении нескольких солдат в масках и мило беседовал с ними, держа в руках автомат Калашникова.
‑ Юр, Юра, что здесь происходит? ‑ хриплым голосом спросил Саша, понемногу приходящий в себя.
‑ Знаешь, Алекс, кажется, наши опасения сбылись! Мы попали! Или нас предали! Осталось только держаться, мужик! – произнес Юрка, опустив взгляд, тупо уставившись на траву. Друг, моргая глазами, смотрел в сторону таинственной двери.
‑ Брат, смотри, видишь возле входа, ну, или выхода, ну, короче говоря, там! Смотри, стоят четыре человека, такие важные, и что-то обсуждают!
Юра поднял глаза и прищурился, после чего, глубоко вздохнув, сказал:
– Видимо, теперь это место находится под их контролем. Наверное, теперь и патентное право будет принадлежать им…
Юра продолжал искать глазами Надю и Амелию, но их нигде не было.
‑ Генерал-аншеф, мне кажется, что мы стоим у входа в новый мир.
‑ Дорогой Канцлер, Ваше чутьё никогда не подводило. Мы будем надеяться на то, что находящееся за этой дверью принесёт нам пользу, а не наоборот…
‑ Владимир Дмитриевич, нам никуда не надо торопиться. Потихоньку разберёмся… А уже потом поймем ‑ нужно ли открывать эту дверь или нет?
‑ Странно слышать от Вас эти слова, Канцлер. Ещё до прилёта сюда мне доложили, что Вы пытаетесь выпросить у Святейшего Регента контроль над этим объектом. Мне также стало известно о том, что Вы отдали приказ любыми путями открыть эту дверь!
‑ Генерал-аншеф, неужели Вы этому верите?!
‑ Нет. Конечно, нет, главный Канцлер! Не будем вдаваться в демагогию по этому поводу. Давайте лучше будем заниматься делами!
‑ Да, я полностью согласен. Вы, как всегда, правы.
‑ Тогда надо объявить эту территорию зоной отчуждения. Скроем все упоминания об этом месте и создадим здесь сверхсекретный научный центр, о котором никто не будет знать. Вы согласны, Канцлер?
‑ Наверное, так будет правильно. Я согласен.
После этих слов Канцлер с Действительным тайным советником направились к вертолёту, продолжая рассуждать, но уже без Генерала:
‑ Генерал-аншеф не совсем понимает важность объекта. Надо действовать более решительно, добиться благосклонности Святейшего Регента и взять под контроль этот объект. Я как раз отправляюсь к нему и мне необходима Ваша поддержка в этом вопросе. Действительный тайный советник, Вы согласны дать её мне?
‑ Да, главный Канцлер. Я полностью с Вами согласен. Мой совещательный голос принадлежит Вашему сиятельству!
Сев в вертолёт, лопасти которого подняли столбы пыли, они стремительно покинули территорию.
‑ Владимир Дмитриевич, нам нужно торопиться. Вы что, не понимаете, Канцлер сейчас отправился в Кремль к Святейшему Регенту, чтобы добиться контроля над этим сооружением.
‑ Тихо, тихо, Генерал-аудитор, не будем суетиться. У нас всё равно не получится ему помешать. Не нам погружаться в болото интриг главного Канцлера. Он уже заручился поддержкой Действительного тайного советника, который грезит побыстрее обрести тайные знания. Да и Святейший совет большей своей частью на его стороне. Так что, Сергей Константинович, пока нам не тягаться с Канцлером в стихии подковёрной игры по данной проблеме.
‑ Тогда что нам делать? Отступить?
‑ Нет, конечно! Пусть ему принадлежит контроль за объектом, но не за агентами, которые будут здесь служить. Они все находятся в моём полном подчинении. Пусть потешит своё самолюбие. «Король умер, да здравствует Король!..»
Часть 2. Уратмир
Одной тёплой и мягкой осенью прошлого тысячелетия, а именно в первой половине девяностых годов, на стыке многих глобальных перемен, в огромном количестве всяких разных эпохальных событий, родился я. Моё появление на свете произошло в самой огромной стране на планете Земля, которая называлась Союз Советских Социалистических Республик. Но сознательно пожить в этом государстве мне не удалось. С момента изданного мною первого крика страна советов просуществовала, де-факто, ещё несколько месяцев. Огромные потрясения, произошедшие с многочисленным и многонациональным населением этой гигантской страны, не могли не сказаться на бытовой жизни каждого человека, жившего в одном из пятнадцати государств, образовавшихся после распада Союза. Позже, я понял, что распад социалистического государства не принёс ежемоментного счастья бывшим республикам, получившим независимость от обдуманной зависимости. Подвергаясь ловкому подкупу, словам о сладкой жизни без братьев и сестёр, пошедших на поводу у лживых и льстивых шипящих языков, давших ложную надежду на счастливое будущее и «правду» в жизни, не стало лучше и великой «матери народов» ‑ многонациональной России. Сами того не подозревая, чужеземцы разгадали самую загадочную душу. Комичность загадки русской души вовсе не в самой загадке, а в до смешного простом, но драгоценном слове ‑ «правда». Превратная ахинея, пропетая внешними доброжелателями, была настолько изысканной, что оказалась непоколебимо «правдива». А уморительность ситуации в том, что «Русским может стать любой добрый и честный человек, но самое трагичное для русского, что «им» можно прекратить быть навсегда, лишь однажды поправ честь и правду».
К сожалению, никто не успел задуматься о шансах и о последствиях, никто не заглянул на шаг вперёд и на два назад, чтобы на самом деле понять, какое будущее нас ждёт. «Поражённые умы поддались слабости «стадного рефлекса», первоинстинкта – «вырваться на свободу», забыв, что только невежество позволяет чувствовать «себя» безвольным». Резкий упадок ценностей, безработица, инфляция, удорожание бесплатного, отсутствие жизненно необходимых товаров, бандитизм как единственный способ реализовать себя, полная безответственность, подача огромного количества разлагающей информации из-за предельного рубежа под абсолютно циничные доводы, которые оправдывают неизбежность этой химеры поведения развитостью человека – сделали своё гиблое дело. Вмиг к нам пришло страшное понимание, что обман был до нас, он с нами и будет после нас. Посредством этого коллапса солидарный человек Советского Союза был загнан в экономическую клетку. Ту клетку, которую не было видно, не было слышно – самую страшную клетку «свободы выбора потребления». «Нет ничего страшнее, чем узнать о своей «свободе».
В этот тяжёлый период проходило моё детство, но именно тогда было моё несказанное время. Я рос в замечательном городе, краевой столице Кавказского уединённого плоскогорья, в южном плодородном сельскохозяйственном регионе новой страны. Здесь не было жесточайших криминальных разборок с большим количеством убитых, постоянно пополняющих кладбища молодыми парнями, с бурлящей кровью и огромным желанием оторвать свой кусок, разбогатев любой ценой. Причина некоторого спокойствия, несомненно, заключалась в малочисленности населения моего родного уездного городка, а также в большом количестве межродовых связей и тесной дружбе среди многочисленных знакомств большей части людей нашей тихой заводи в нестабильной молодой стране. Устойчивые традиции сельскохозяйственного региона и благоприятный климат не позволили территории скатиться к полному развалу. Напротив и вопреки неизбежному краху, мы были процветающим поселением с трудолюбивым населением. По большому счёту, город состоял из малоэтажного частного сектора, который занимал доминантную площадь всей его территории. В одном из таких районов ‑ старинного частного сектора ‑ я проводил своё беззаботное детство.
Моя семья на тот неоднозначный исторический момент считалась довольно обеспеченной и имела полутораэтажный коттедж возле леса. Наша улица была довольно удобной для жизни, всё домики, присоседившись, расположились напротив старого лесного массива. Между дремучим бузинно-дубовым лесом и постройками расположилась только полутораполосная насыпь, представляющая собой дорогу из строительного песка вперемешку с камнями. Это была рубежная черта между миром природы и цивилизацией людей, служившая своеобразной бороздой, указывающей на околицу предместья. Сказочность этой тихой, одиннадцатидомовой улочке придавала её отчуждённость от основных переулков «прилесного» района и тупиковость положения.
Родители дали мне довольно странное имя для того времени. Оно сильно отличалось от популярных. Но было как было и ничего другого быть не могло ‑ меня нарекли Уратмир. А для своих я всегда был Уратиком, независимо от степени проделок, шалостей или непослушаний, что доставляло мне огромное удовольствие. Честно говоря, я был довольно озорным ребёнком и не все многочисленные родственники могли выдерживать мои постоянные «перлы». Только любимый дедушка обладал стальными нервами и терпел любые выходки маленького непоседы. Многим, кто его знал, казалось, что отец моей мамы вообще не может злиться. В любых ситуациях дед всегда оставался спокойным, уравновешенным и никогда не повышал голос. Нечеловеческое терпение и лаконичные речи делали его немного философом. Старший мужчина в нашей семье очень любил рассуждать, но иногда эти умосоображения приводили мою бабушку в бешенство, которая была полярной противоположностью деда, но никакая экспрессия не могла помешать «бабо» быть хорошей и справедливой.
Конечно, она не умела сдерживать себя как дедушка или мама в те моменты, когда я, несознательно, по-детски игриво, выкидывал ту или иную озорную шутку, и только она могла привести меня в чувства. Баловался я, конечно, много. Ну, что тут можно сказать, если с двух до восьми лет моё любимое выражение звучало так: «Сьюкьки вьсе!». Не знаю и не помню, откуда взялось это высказывание, но на всех больших и малых семейных праздниках, где собиралось большое количество разных гостей, двоюродных и троюродных родственников, где царила эйфория праздника, счастья, улыбок, веселья, звонких тостов и сладких речей, я с огромным азартом, с ярко горящими глазами залетал в центр зала, запрыгивал на стул, привлекая таким образом внимание и стараясь получить свою публику, с детской непосредственной искренностью широко улыбался, а потом очень громко, чтобы все слышали, кричал: «Сьюкьки вьсе… Сьюкьки!».
Пока все присутствующие изумлялись «жёсткой правде», пролитой из уст младенца, я с диким визгом громадного удовлетворения удирал в безопасное место, где никто не мог меня достать. Это укрытие находилось под родительской кроватью. Громоздкая, огромная и несдвигаемая мебель, служила мне островком безнаказанности. Я залезал под неё и никто не пытался меня оттуда достать. А если кто и пробовал извлечь меня оттуда, то тут же получал порцию моей правды: «Сьюкьки! Сьюкьки вьсе!».
Наверное, родителям всегда после таких концертов, конечно, было очень стыдно. Их большие старания в деле моего воспитания, по идее, должны были привести к проявлениям уважения и мудрости. От них никто и даже я никогда не слышали ни одного плохого слова, и тем более, оскорбления. Конечно же, я и сам не помнил, откуда, где и когда мне удалось обогатиться таким деликатно острым сочетанием, смысл которого я даже не понимал.
Но вот, кого я помню точно, так это моего убойного дядю Андрея. Который был шаблонным авторитетом крутых девяностых. Он всем сердцем любил меня. И только он всегда был в восторге от моего коронного вывода. Пока гармония и идиллия в моей большой и дружной семье нарушалась, а праздник заполнялся тишиной, мой любимый, гармонизированный с тем временем дядя ржал так, что многим становилось не по себе. Даже где-то закрадывалась мыслишка, что это именно он ознакомил меня с таким жизненным откровением. Да, конечно, он не делал это специально, стоя возле моей коляски. Скорее всего, это были его всплески непонимания и негодования того экстремального времени, тонко подмеченные и скопированные мной. Мне кажется, что Андрюха стремился к краткости и непомерной ёмкости в своей речи. Тем более что устойчивость в подборе слов по отношению к окружающим его прямоходящим людям была не самой сильной чертой. Он любил категоричные, краткие слова. И чем меньше букв он употреблял в своих выводах о том или ином событии либо об окружающих его «персонажах!», тем круче он становился в моих глазах. Кульминация наступала тогда, когда дядя приходил к корню из трёх букв. Андрюхины так называемые «мысли вслух» с употреблением лишь «этого» одного корня, да добавления к нему только приставок, суффиксов, окончаний и эмоций делали его волшебником в оценке происходящего. Обычно, когда дядя доходил или его вынуждали становиться «гуру» краткости, маленького меня срочно и стремительно старались изолировать. Но такая отменная черта Эндрю, как «спонтанность» иногда давала мне шанс хоть немного узнать о загадочных «Лохах, разводимых на раз…».
Моя «жизнь» вряд ли отличалась от жизни других людей. Может быть, в ней были отдельные яркие моменты, которых не было у остальных, а может быть, моя «жизнь», как раз таки, и была особенной. Ведь то, что произошло со мной на двадцать седьмом году моего существования, было настолько неожиданно и нереально, что позволило мне, будучи уже довольно взрослым, но только по годам, человеком, поверить в чудеса. Но до этого часа оставалось ещё двадцать два года.
Моё пятилетие. Как всегда тёплый, ярко-жёлтый солнечный день. Я смотрел из окна кухни в сторону леса, который напоминал золотую чащу. Каждый листик, опавший с озолочённых деревьев по малейшему дуновению ветра, напоминал лучик солнца. Между тем на наших часах в коридоре прокуковала кукушка четыре часа после полудня. Гости начинали стекаться на празднование моего очередного года жизни. Во дворе прибывающих встречали папа и «золотой» дедушка. Все норовили обниматься и приветственно чмокаться. Бабушки, тёти, сёстры, братья и разные гости считали своим долгом потискать меня, всячески обцеловать и сказать родителям о том, какой у них замечательный, прелестный и красивый ребёнок. Я всё это терпел из-за традиционных даров. На мой детский взгляд, самые никчёмные и дурацкие подарки приносил семнадцатилетний коллекционер-нумизмат ‑ двоюродный дядя Вова. В тот день рождения он притащил мне ‑ пятилетнему ребёнку – какую-то раритетную монетку иностранного государства, которую через два дня забрал, обменяв на конфету, и всё равно он был моим любимым эгоистичным дядей. На протяжении всей жизни, выкидывая всякие бредовые штуки, поступая по-идиотски, сначала что-то делая, а потом думая, он следовал своему жизненному кредо, а, может, и не «кредо», а просто два слова: «Главное ‑ начать», которые произносил при любом удобном, да и неудобном случае. Размышляя над крылатыми выражениями Вовы, я старался понять их серьёзность или же шутливость. В любом деле мой дядя-единоличник советовался только с одним чувством, которое никогда не подводило его и не создавало проблем ‑ это «Лень». Она же диктовала одинаковый ответ на любые призывы действовать. Ну, например, я просил:
‑ Вов, ну давай построим шалаш…?
После тридцати секунд раздумья или неразумья этот не обделённый силой детина говорил:
‑ Главное… начать!
После этих крылатых слов, таивших загадку души дяди, Вова обычно куда-то испарялся. Когда же я его находил и повторял своё предложение, Вовчик пускал в ход другой взгляд на вещи, который звучал примерно так: «А… зачем?!».
Таким образом, я, да и все другие попадали в философский капкан, из которого никак не мог выбраться мой любимый, не утруждающий себя делами, с пудовыми кулаками дядя Вова.
День рождения продолжался уже четыре часа. У меня складывалось впечатление, что все собравшиеся взрослые, пришли не совсем на мой праздник. Было очевидно, что им интересней общаться между собой. А моя персона была даже не на третьем плане. И чем больше они выпивали, тем меньше обращали внимания на именинника. По логике взрослых, я должен был играть с детьми, распаковывая подаренные подарки, но это быстро надоело. Испытывая тоску, я вскоре стал искать своего обожаемого деда, который в это время был занят какими-то взрослыми беседами с отцом и двумя приятелями. Обнаружив его в гостиной за оживлённым и, по моему мнению, ненужным разговором, я начал тянуть его за руки, и при этом каждую секунду повторять: «Дед! Дед, ну дед! Деда. Дедь! Деда!».
Но он будто не слышал, и на все мои попытки хоть как-нибудь привлечь его внимание отвечал: «Да, да! Уратик! Да!». При ответе «да» он даже не смотрел на меня.
Вскочив на большой гостевой диван, я начал высоко прыгать, дотягиваясь до уровня взгляда взрослых, чтобы они увидели и услышали мольбы ребёнка. Должного эффекта не последовало. На меня по-прежнему никто не обращал внимания. И вот в такие моменты я начинал действовать по наитию. Мной как будто кто-то начинал управлять. В голову приходили не самые лучшие идеи выхода из сложившейся неприемлемой ситуаций. Недовольно дуя губы и прыгнув с дивана, я отправился в детскую покопаться в груде подаренных мне коробок. И наконец…. Вот оно! Я радостно по-ребячьи захихикал. В моих руках был подарок моего родного дяди Андрея! В отличие от Вовы, дядя Андрей дарил самые убойные и нужные подарки. Но, к сожалению или к счастью, наверное, больше к счастью, в этот раз это был детский дробовик. С «малышовой» точки зрения, он был огромен и пугающе шикарен. Вдобавок ко всему стрелял маленькими пластмассовыми пульками. Мои глаза блестели счастьем, а сердце трепетало от удовольствия! Ловким движениям я засыпал целую пачку шариков в обойму. С огромным трудом, оперев дробовик о пол, перезарядил его. Энтузиазм направил меня в гостиную, где мирно беседовали папа, мыслитель-дедушка и много разных гостей. Взобравшись на диван, я опять начал прыгать, только на этот раз в моих руках был весомый аргумент в виде дробовика, пусть и игрушечного.
‑ Дед. Дед! ‑ пару раз и не так громко повторил я. В моей интонации уже не звучало жалкого детского лепета, на который никто не обращал внимания. Я произнёс это с явным предупреждением. Но и сейчас «старый», как иногда называла его бабушка, не реагировал. Я перестал прыгать и громким пищащим, игривым ребячьим голосом прокричал свою любимую фразу: «Сьюкьки вьсе!».
Тут же все, кто был в гостиной комнате, замолчали и уставились на меня, но было уже поздно. Мушка карающего дробовика была наведена на дедову босую ногу. Все вокруг будто замерли. Я спустил курок...
Убегая из комнаты, я слышал много удивлённо-возмущённых фраз: «О боже! Коля, с тобой всё нармально? Кошмар, так напухло, пульку надо вытаскивать! Уратмир! Лови его! Как тебе не стыдно?! Коля, скажи хоть что-нибудь внятное…». Ну и всякое такое «бла, бла, бла», взывающее к моей совести.
Да, блин, мне было пять лет и это было игрушечное ружьё. Я же не знал, что оно пробивает плотный картон. Но громче всех ‑ от боли ‑ орал дед. Очевидно, он-то больше всех был удивлён и озадачен тем, что это случилось. Я же бежал в единственное место, где никто не мог меня достать ‑ под родительскую кровать. Так сказать, уйти от ответственности. За мной гнались многие, но, увы, не успели! Я юрко заскочил в своё убежище и оттуда спокойно слушал рассуждения о том, каким образом меня надо извлечь и сурово наказать. Стопроцентная уверенность в безопасности этого убежища пошатнулась, после того как в комнату протиснулся дядюшка Вова с предложением «медвежьей услуги» ‑ извлечь меня из-под кровати. Получив единодушное одобрение взрослых, Вовик с нескрываемой гордостью в лице и видом репрессора миссии начал свою попытку по моей ликвидации. Наверное, именно в тот момент, когда каратель стал на колени и засунул свою ехидно улыбающуюся морду под кровать, стало понятно, что этот недоросль воспользовался своим первым любимым убеждением: «Главное… начать!». Всё резко изменилось после того, как несказанно противная улыбка добровольца в глубине подкроватья столкнулась не только с моим взглядом, но и с дулом двустволки.
Я хорошо помню это растерянное лицо недоумевающего идиота, неожиданно понявшего, что героем сегодня ему не быть. Его физиономия сменила маску с довольной собой на плачевно просящую. Естественно, Вова понимал, что не успеет вытащить голову до того момента, как я спущу курок, – выстрел превратит его морду в давленую гранату; не думаю, что горе-соперник искал здесь плюсы, вроде тех, что шрамы украшают мужчину. В это время жаждущие расправы надо мной взрослые не понимали задержки результативности со стороны отважного рыцаря, который попытался вырыть яму другому. Через одно мгновение все уяснили, почему замер мститель, не лезший дальше. Последнюю надежду на лучшее убил мой возглас: «Сьюкьа Вовка!».
После этого я спустил курок… Громкий хлопок и визг Вовчика, который вылетел из-под кровати, как чёрт из табакерки, и обескуражил всех. Дядя в ярости потирал темечко. Очевидно, именно тогда он придумал новую, ну, или дополнительную идеологию: «А… зачем!» и философский капкан замкнулся. Жаль, что Вован не придумал этих слов до того, как полез за мной под кровать. Шибко весёлая мимика взрослых, предвкушавших «нашлёпывание моей непрекосаемой мягкой ткани в области попы», так же разбавилась огорчением из-за провала раненого рядового волонтёра.
Утренник моего первого Нового Года в школе. Мне шесть. Это было очень важное событие. Первая учительница сказала, что настоящий Дед Мороз будет сам дарить детям подарки и все должны одеться в сказочные наряды или костюмы. Я был очень вдохновлён этим известием. Недавно посмотрев сильно понравившейся мне фильм про Зорро, я во всём стремился ему подражать ‑ чертил везде знак «Z», постоянно делал попытки сделать себе такой же наряд, и понятно, что с выбором новогоднего костюма проблем у меня не было. На празднике перед всеми предстанет «борец за правду и справедливость – Зорро»! Естественно, этим желанием я поставил в тяжёлое положение маму, которая, в отличие от меня, понимала сложность реализации данной идеи. На помощь, как обычно, пришёл мой любимый дедушка Коля, который был мастером на все руки... Иногда мне казалось, что дед своими руками может сделать всё. Отчасти, это была чистая правда, и он действительно был творческим человеком, да и как оказалась потом, ему было по плечу сделать и шляпу могучего Зорро и его чёрный, как ночь, плащ.
Родные трудились над этим костюмом несколько суток, вышивая и склеивая разные детали. В результате к назначенному дню всё было готово. Всё получилось замечательно, и я никак не мог наглядеться на себя в зеркало. В этот вечер кот Мурзик подвергался грандиозным спасениям из критических и безвыходных ситуаций. Странно, но почему-то именно в тот день беды сыпались на него, как из рога изобилия, судьба водила его по самому лезвию. Но я-то знал, что бедняге нечего бояться, мне почти всегда удавалось выручать кота. В тот же вечер к нам пришёл мамин брат Андрей, который постоянно дарил мне всякие классно-забойные подарки. Как выяснилось позже, его появление было судьбоносным. После того как первая эйфория от моего внешнего вида прошла, я вдруг понял, что Зорро не хватает шпаги. Это требование было тут же озвучено родным. И действительно все они, и мой дядя Андрей, сошлись во мнении, что «Зорро без шпаги ‑ это как машина без руля!». Мама с дедушкой ещё не успели подумать о том, как и из чего сделать эту шпагу, а дядя, с присущим ему даром стопроцентного убеждения, начал вспоминать о бурной юности, о занятиях фехтованием на рапирах, и само собой, предложил свой тренировочный снаряд молодости для завершения образа. Мои ещё не успели встретить это предложение в штыки, а дядя продолжил лаконично сыпать утвердительными доводами в пользу своего предложения. Он говорил о том, что любая палка ‑ это несерьёзно! Настоящий мужчина, такой как я, должен иметь реальный кинжал, то есть его рапиру, и что если уж делать, то «внатуре!», «по-пацански сердито!».
У меня светились глаза от «реальных» жестикуляций «лихих нулевых» моего дяди. Доводы мамы о тяжести снаряда он отмёл сразу, предъявив конкретно серьёзный аргумент в свою пользу о том, что рапира легче сабли и шпаги. Дядя ловко демонстрировал словесно все плюсы: «Даже со стандартной рапирой тренируются девушки! А вес снаряда не позволит часто поднимать рапиру и утвердительно махать ей, как какой-нибудь лёгкой палкой, которая как минимум обязательно оставит тучу синяков у тех, кто окажется на стороне зла!». Меня немного расстраивало заявление Андрея по поводу того, что рапира будет в кожаном чехле, да ещё и с каким-то хитрым замочком на рукоятке. К концу своих убедительных выражений крутых сгибающих лохов девяностых: «Да ты чё!», «Гну, согну и выгну», «Всё реально!», «Если чё, решим любой вопрос!», Андрюха добавил: «Ну, и мы строго настрого запретим Уратику доставать её…».
Последняя фраза смазала всю убедительность представленных весомых аргументов и рассмешила не только меня, но и маму с дедом. Тут Андрей понял, что сказал глупость. Немного посмеявшись, они согласились с вариантом дяди.
На следующий день я с нетерпением ждал холодного безмолвного «клинка правды», карающего «злые силы». И вот, наконец, вечером в правую руку Эндрю была вложена «мстительная ярость моего решительного и бескомпромиссного пути борьбы со злом». Он никак не хотел отдавать её мне, а я был готов бороться за неё до конца. Всеми силами пытался забрать это чудо у Андрюхи, но у меня ничего не получалось.
В момент разгара детских капризов подошла мама и хлёстким поставленным хлопком ладони по моей попе быстро, но на время, отбила моё доблестное желание вонзить этот клинок в какие-нибудь, по моему необъективно избирательному мнению, тёмные силы. Сложив губки коробочкой, я с жалобным и ищущим виновных лицом ретировался в свою комнату. Пока мои родные осматривали на кухне клинок, я ждал своего часа.
И вот он настал. Ко мне в комнату зашёл дядя с мечтой в руках. Я, естественно, был обижен и старался не обращать на него внимания. Подойдя к кровати, Андрей ловким движением двух пальцев, расстегнув замочек, вытащил рапиру. Этот славный и такой сладкий звук жгучей стали тут же убил во мне всю обиду. Мы долго рассматривали эту дивную вещицу. На свой страх и риск дядя даже разрешил ею помахать. Я тут же констатировал, что держать рапиру действительно было нелегко. Кое-как мне удавалось носить её двумя руками, но это ничего не меняло ‑ чувство удовлетворения переполняло меня. В детских руках было могучее оружие для борьбы за справедливость.
Пришло время праздника. Костюмы одноклассников ‑ лисичек, зайчиков, медведей, докторов, военных лётчиков – меркли на фоне грозной персоны «Реального отпора силам зла». Я видел их слабость, чувствовал испуг при виде чёрного мстителя в маске, защитника слабых и обиженных. Я шёл гордо и уверенно. Мой плащ таил в себе загадочность, шляпа приманивала взгляды, но больше всего внимание всех привлекала рапира, которая таинственно и осторожно волочилась по полу. Оксана Николаевна беспокоилась больше других. Она видела в этом предмете недобрый знак. Вообще, она часто ругала «борца за справедливость», который в свою очередь подозревал её в заговоре с тёмными силами. Это нередко заставляло меня выходить на тропу войны. И только к концу начальной школы я понял, что она просто хотела защитить себя и детей.
Классная тут же бросилась к моей маме, которая каждый год была Снегурочкой. Она действительно была Снегурочкой, по крайней мере я так думал до того момента, пока верил в Деда Мороза. После того как мама уверила Оксану Николаевну в безопасности рапиры, было получено добро на проведение праздника и близкое общение детей с Зорро.



























