Текст книги "Восемнадцать лет. Записки арестанта сталинских тюрем и лагерей (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Сагайдак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 38 страниц)

Полдня ушло на то, чтобы притащить её на ДОК, и то благодаря «Студебеккеру» с каким-то военным шофёром. Он вырвал её из болота – нам же самим это было не под силу.

На изготовление недостающих деталей и сборку пилорамы ушло три месяца.

Пилораму установили на улице, не имея подходящего помещения. Погода явно не благоприятствовала нашей работе – дул сильный ветер. Сперва шёл холодный дождь, а потом – мокрый снег. В результате я расхворался.

Дневального я попросил передать Редькину, что я болен и прийти не смогу, не буду даже присутствовать на поверке.

Миша Хозяин сбегал к медикам и привёл доктора Земцова.

Опять прибегает дневальный Редькина.

– Немедленно к оперуполномоченному! Рвёт и мечет, орёт, что зазнался, гад – это ты-то. К Новикову пошёл, фашистская сволочь. Отучу, мол, перестанешь ходить!

Земцов осмотрел меня, пощупал пульс, смерил температуру.

– Помогите ему пройти в стационар!

На пороге стационара застал нас сигнал «на поверку». Хозянин и Олоч побежали к бараку, а я остался в стационаре.

Сразу после поверки в нашу барачную секцию, как рассказывали на другой день пришедшие проведать меня друзья, явился сам Редькин с двумя надзирателями, чтобы отвести меня в карцер. Но опоздал! Не веря, что я в стационаре, заглянул даже под нары.

В стационаре я пролежал свыше двух недель с воспалением обоих глаз. Земцов и Калугин выходили меня, поставили на ноги.

На ДСЖе к моменту моего выздоровления особых перемен не произошло, если не считать хорошей мастерской художественного выжигания различного рода шкатулок, подвесных полочек, деревянных портсигаров.

Пуск дополнительной пилорамы позволил накопить большое количество пиломатериалов сверх потребностей в таковых для строительства большого клуба для вольнонаёмного состава.

В столярных мастерских велись большие работы по изготовлению мебели для клуба – столов, стульев, кресел, интерьеров для различных комнат, для вестибюля, зрительного зала.

Наряду с этим стали принимать заказы от населения Абези и Инты на изготовление домашней мебели – кресел, шифоньеров, шкафов. Всю мебель делали по чертежам своей проектной группы – удобную, красивую, с использованием ценных пород древесины, в частности, лиственницы. Украшением этой мебели являлась искусная резьба и полировка.

Шифоньеры, изготавливаемые краснодеревщиками-эстонцами, привлекали внимание начальствующего состава и своей красотой, и дешевизной. Сроки заказов регулировались самим Петкевичем. Он лучше знал, кому нужно угодить в первую очередь, а кто может обождать и подольше.

Одним из наших заказчиков стал и оперуполномоченный Редькин. Ему также потребовался трёхстворчатый шифоньер с резными полированными дверками, но не для дома, а для своего кабинета. Так, по крайней мере, значилось в наряде управления Абезьским управлением лагерей. В этом же наряде указывалось, что наряд срочный, для служебных целей.

Вот на этом шифоньере наш Редькин и погорел. А «пожар» ему устроил Петкевич.

Жена Петкевича была вызвана на квартиру Редькина, чтобы сделать какой-то укол заболевшей его няне. Тут она и увидела тот самый шифоньер. Придя домой, стала восхищаться его красотой и добротностью, а также стала наседать на мужа с просьбой сделать такой же для их квартиры.

Петкевич хитро улыбнулся и пообещал.

Наряд на изготовление шифоньера для нужд управления с распиской Редькина в получении последнего он отправил курьером лично заместителю начальника управления Абезьским отделением лагерей капитану Шапиро.

Редькина срочно вызвали в Инту. Там с него сняли погоны и отдали под суд. Оперуполномоченным ему больше не быть никогда!

Новиков, Саввин и мы, заключённые, наконец-то избавились от этого мерзкого и подлого человека. Все облегчённо вздохнули. Одним подлецом стало меньше. Но надолго ли? И каков будет новый? Поживём – увидим!

Не нужно только забывать, что эти места в лагерях, как правило, занимаются людьми-паразитами, которые, разлагаясь сами, заражают опасными, болезнетворными микробами всё здоровое и чистое вокруг себя. К любой полезной работе они относятся с барским презрением. Они считают себя недосягаемыми, непогрешимыми, а всех вокруг – или врагами, уже пойманными с поличным (это заключённые), или врагами потенциальными (к которым относят всех, кто ещё не сидит, в том числе и своих коллег).

Такие как они, в любую минуту могут выдать, предать и продать товарища, друга, сослуживца, Родину!

НОМЕРА

Физические страдания, выпавшие на долю миллионов, не поддаются описанию. Тяжёлая, подчас просто непосильная работа в шахтах, в сырости и холоде, ежедневная двенадцатичасовая работа на сорокаградусном морозе, в пургу и под дождём, в грязи, постоянное недоедание и чувство голода, испытываемое годами, сломали многим и многим волю, сопротивляемость, желание бороться и цепляться за жизнь.

Но далеко не только это было причиной безвременного ухода тысяч и тысяч людей.

Тупость, недобросовестность, подлость, несправедливость, наглость, полнейший произвол тюремщиков, больших и малых следователей, судей, надзирателей, конвоиров, комендантов, оперуполномоченных, нарядчиков – это было куда большим средством и причиной подавления не только воли, но и извечного инстинкта всего живого в природе – сохранения жизни.

Физический пресс и пресс моральный, а в результате – полная растерянность, непонимание, во имя чего всё это творится, почему, кому и зачем понадобилось это чудовищное истребление лучшей части нашего народа, партии – вот что являлось истинной причиной того, что «не многие вернулись с поля»!

Несправедливые приговоры судов, надолго запятнавшие наше «правосудие», произвол, ежедневные обыски, поверки, конвой, собаки, грубость и провокации, создание «лагерных» дел, лишение права переписки, свиданий и посылок, тайные суды, приговоры «троек», «Особых Совещаний» (название-то какое! – мирное, деловое!), репрессии семей и просто родственников, клички «враг народа», «фашист», карцеры, БУРы, избиения и пытки следователей – этим далеко не исчерпывается перечень «узаконенных беззаконий», которые длились без малого двадцать лет.

Всё это мерзко не только потому, что отравляло жизнь заключённым, это мерзко и потому, что воспитывало многотысячные кадры негодных для социалистического общества людей.

Это мерзко и потому, что создавались «безголосые фигуры на шахматной доске так называемой большой политики», создавались люди «угодливо поддакивающие, молчаливые, боящиеся даже думать».

Но и этого оказалось недостаточно.

– Сегодня развода не будет, всем побригадно явиться в помещение культурно-воспитательной части, – объявил нарядчик задолго до развода.

Наша бригада оказалась первой.

В помещении КВЧ нас встречают начальник режима, оперуполномоченный, комендант лагеря. Тут же – два надзирателя.

На длинном столе списки, а рядом с ними стопками сложены полоски белой материи размером каждая сто на триста миллиметров (наверное, порезали актированные простыни, а может быть, для такого «важного мероприятия» пущены и новые, прямо из каптёрки).

Вызывают к столу пофамильно и вручают каждому полоску, на которой отштампован чёрной краской номер: Е-439, Д-541, Н-314 и так далее.

Заставляют расписаться в получении (не кощунство ли?!).

– Пришить номер на спине бушлата, изготовить такие же полоски для телогреек и гимнастёрок. Придёте в комендатуру и там отштампуете; номера, – говорит начальник режима.

Не смешно ли? На такое «большое и серьёзное» мероприятие у них нет материала и они обращаются к заключённым. Нет, это далеко не смешно! Плакать хочется! За поруганную страну, за измятые, изгаженные идеи!

– Каждый несёт персональную ответственность за полную сохранность полученного номера. Лица, замеченные без номеров или даже с номерами изношенными, порванными, плохо пришитыми, будут отправляться в карцер!

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

Да что же вы делаете? Ведь вы же кричали о варварстве, жестокости, бесчеловечности фашистов, вешавших на грудь мирного населения деревянные дощечки! Кого вы копируете? Кого повторяете? Опомнитесь!

Начальник КВЧ с фарисейской усмешкой стал разъяснять цели и задачи вводимого «новшества».

– Это мероприятие (он так и сказал – «мероприятие»!) вызвано исключительно вашим поведением (ну просто классный наставник в институте благородных девиц). Многие из вас в строю по требованию конвоя не называют своих фамилий, другие называют заведомо неправильные, придуманные. А вот теперь нам (и ему, видите ли) не нужно будет ваших ответов. Мы избавляем вас от этого – не хотите разговаривать – и не нужно. За вас будет говорить номер!

И эту тираду произнёс начальник культурно-воспитательной части лагеря, старший лейтенант, офицер Советской армии, наверное, политический работник!

Горе тем, кому суждено получать от него путёвку в жизнь, много же калек наделает он за свою жизнь!

Вспомните старшину Клавдию Григорьевну Ведерникову, тоже начальника КВЧ и в той же системе, и вы поймёте разницу между двумя людьми, призванными делать одно и то же дело. Перед вами прошли два человека, один из них действительно воспитатель, а другой – чиновник, сатрап!

Вечером построили всех на площадке лагеря и устроили смотр. Не шучу, говорю на полном серьёзе! Начальник режима вместе с оперуполномоченным обошли строй со стороны спины и даже сделали некоторым замечания за косо нашитые номера. А в общем – остались весьма довольны.

Если не считать того, что на окрик: «Щ-284» (им оказался заключённый М. Хозянин) и, ткнув его пальцем в грудь, буквально прорычал: «Что, не слышишь приказа?! Оглох или по-закладало!?»

– Не запомнил номер, гражданин начальник, нам же не приказывали запоминать. А кроме прочего, вы хорошо знаете мою фамилию, не один раз даже величали по имени-отчеству, когда вызывали для опознания людей на показываемых вами фотографиях, и ещё возмущались моим отказом кого-либо назвать. Так неужели запамятовали, гражданин начальник? Могу напомнить вам – Хозянин моя фамилия, Михаилом меня звать!

– Молчать, фашистское падло! Сгною, гадина! – и, обратившись к начальнику по режиму, прокричал: – В карцер его, бессрочно, с выводом на работу!

Это была первая жертва «культурного мероприятия».

На другой день всё же многие прямо с вахты проследовали в карцер за невыполнение распоряжения – не пришили номера на телогрейки и гимнастёрки. Были и такие, которые ради куража пришили номера вверх ногами, а один сам написал на тряпке номер красной краской, мотивируя это тем, что в комендатуре никого не было, когда он туда пришёл, а ему очень хотелось выполнить такое важное распоряжение. И он тоже очутился в карцере.

А сколько неприятностей принесли эти номера нам потом! Не угодил надзирателю – не так поприветствовал (а на наши приветствия они сами не имели обыкновения отвечать), или огрызнулся – надзиратель пишет рапорт на твой номер, и тебя водворяют на три-пять суток в карцер. Начальник конвоя требует выйти из строя, а ты не вышел, памятуя – «шаг вправо – шаг влево…» – опять же рапорт, и ты в карцере. Возвратился с работы, а номер оказался разорванным или запачканным – таскал весь день на плечах брёвна – и опять тот же карцер. А в ряде случаев попадали в карцер, совсем не зная, когда и где сделал нарушение – просто конвоир или надзиратель перепутали с кем-то твой номер.

Но не это всё, в конце концов, было страшно. Страшным и противным был сам факт введения этой «формы».

Вольнонаёмные, работавшие рядом с нами, долго не могли смотреть нам в глаза. Им было стыдно и неудобно за страну, в которой они жили.

А каково же было нам!?

– А вот в Воркуте – номера не только на спине, но и на коленях, – так утешал нас начальник оперативного отделения лагеря, старший лейтенант Редькин.

– Хорошее утешение, гражданин начальник! Вы бы ещё ввели бритьё головы, как раньше на Сахалине!

– А что ж, понадобится – и это будем делать, – не задумываясь и ничуть не смущаясь, отвечал он.

И вот – мы все с номерами. Теперь наших фамилий никому не нужно.

– Эй, ты, ше – четыреста двадцать девять, подойди-ка сюда!

О номерах в Воркуте до нас доходили слухи и раньше, но мы этому не верили, просто не хотели и не могли верить. Ну, а теперь – поверили!

Лето. На улице двадцать градусов тепла. В кузнице у горна – до сорока-пятидесяти. Мокрые рубахи покрыты солью. Попробуй, помаши кувалдой в такую жарынь!

– Надеть гимнастёрки! – кричит заскочивший в производственную зону начальник режима.

– Жарко, гражданин начальник!

– Не разговаривать, надеть гимнастёрки!

И надевают. Ничего не поделаешь – на гимнастёрках-же номера!

На другой день кузнецы всё же работали в нижних рубахах. На фанерках написали свои номера и закрепили их у рабочих мест. Петкевич посмеялся, но всё же дощечки порекомендовал сжечь. Далеко ли до греха?!

– Работайте в чём хотите. Я у вахты посадил Королёва – всё равно ничего не делает, а тут хоть какую-нибудь пользу будет приносить. Появления кого-нибудь из «них» он не пропустит – обещал!

Так и работали с «сигнальщиком». Случаев нарушения лагерного режима на производстве в части номеров отныне у нас не было.

При освобождении по реабилитации в 1955-м году я взял из каптёрки свой брезентовый плащ, присланный в своё время мне братом. Он не раз спасал меня в пургу и ненастье. Хороший плащ, с капюшоном. Мечта любого заключённого.

На спине этого плаща оказался пришитым номер, изношенный, грязный. Провожавшие меня из лагеря настаивали, чтобы я так и вышел с этим плащом, не отрывая номера. Не послушал тогда их, сорвал. Под номером оказалось четырёхугольное пятно по размеру тряпки с номером.

Когда приехал домой, жена, дети, родственники, знакомые спрашивали, что это за пятно на плаще.

Пришлось рассказать. Замолкли все. Радость встречи была омрачена.

Выходя из комнаты, старшая дочь со слезами на глазах, не обращаясь ни к кому, прошептала: «ФАШИСТЫ!»

Глубокое молчание всех было ей ответом.

СМЕРТЬ СТАЛИНА

Давно отзвенел рельс на вахте. Дневальные прокричали: «Подъём!». Все оделись. Дежурные собрались идти за хлебом. Но выйти из барака нельзя!

Замок с наружной двери ещё не снят, хотя обычно он снимается сразу после сигнала побудки. Ведь до развода нужно принести хлеб, обувь и одежду из починки, кипяток, сходить в столовую. Да мало ли какие дела нужно успеть сделать до развода.

Выглядываем в окна через решётки, сделанные нами же в кузнице, да и нами же и поставленные. Вся зона лагеря хорошо просматривается из окон второго этажа (барак наш двухэтажный, вмещающий свыше пятисот человек. Зона мертва – никакого движения нет, не видно и надзирателя у дверей столовой.

Проходит час, а может и больше. Напряжение нарастает.

– В чём дело? Что случилось? Почему не открывают барак? Такого ещё не было!

Даже изобретательные на всякого рода «параши» – Миша Хозянин, Чучмай, Кушлинский – молчат, как в рот воды набрали, ничего не могут придумать.

– Может, ночью совершён массовый побег? А может быть, опять война с кем-нибудь? А не амнистия ли, братцы? Тогда зачем же замок?

Нет, не отгадать и ничего не придумать!

Но вот загремел засов. Входят два надзирателя, за ними начальник режима и наш оперуполномоченный Редькин (он тогда ещё был «хозяином» лагеря и носил погоны).

Дневальный кричит: «Внимание!»

Все как один выстраиваются в два ряда между нар для поверки.

Молча нас пересчитали, сверили с записями на фанерках, и вместо обычной команды: «Разойдись!» слышим хриплый голос Редькина:

– Сегодня развода не будет. Всякие игры в домино, шашки, шахматы – категорически запрещаются. Всё наличие игр выложить на стол. Запрещается пение, игра на музыкальных инструментах и громкие разговоры. Нарушители будут немедленно водворяться в карцер. Завтрак и хлеб принесут, когда подойдёт очередь вашего барака. Всё понятно?

– А дышать, гражданин начальник, можно, или тоже нельзя? – раздаётся голос Хозянина.

Редькин глазами ищет задавшего вопрос и неожиданно вместо вопроса: «Кому это захотелось в карцер?», отвечает:

– Дышать пока что можно, разрешаю!

Такой его ответ безусловно вызовет различные толкования, но только после его ухода из барака. А сейчас в разных концах раздаётся громкий смех.

Редькин и начальник режима уходят, а оба надзирателя остаются, берут табуретки и усаживаются у дверей. В бараке приглушённый разговор и обсуждение ответа Редькина на вопрос Хозянина.

Чучмай подходит к надзирателю и, заикаясь сильнее обычного, спрашивает его:

– Гражданин сержант, в чём дело? У меня же отчёт, мне нужно во что бы то ни стало быть на работе!

Как никогда барак затих, как бы притаился в ожидании ответа надзирателя. Кто-то уронил кружку. Нарушенная тишина взорвалась криком: – Тише, тише!

Надзиратель встал и тихо, почти шёпотом, одними губами, сказал:

– Умер Сталин, Сталин умер! – и тут же сел, полез в карман, достал платок и стал вытирать вспотевшее лицо.

В бараке стало ещё тише. Триста пятьдесят человек молчали. Молчали долго. И каждый думал: что же теперь? Что же будет теперь?

Умер тот, кто по газетным аншлагам привёл страну к победе, тот, с чьим именем на устах умирали миллионы, умер гений человечества, вождь и отец.

– Что же теперь? Кто же разберётся в совершённом? Рухнула последняя надежда! Многие от НЕГО, только от НЕГО ждали амнистии, какой не видел ещё мир.

Этим люди жили, этого ждали. А что же теперь?! В глубоком молчании прослушали речи Молотова, Берия, Маленкова. Трансляция была очень плохой. В репродукторе что-то хрипело, свистело, шуршало.

Пока что вслух никто не выражал своего отношения к только что случившемуся. Состав нашего барака был крайне неоднородным. Тут и незначительная прослойка коммунистов, отбывающая срок по второму «заходу», нескольким больше – осуждённых по 58-й статье в 1947-м году и позже, ещё больше бывших военных, прошедших длинный путь войны и закончивших его сначала в немецких концлагерях для военнопленных, отведавших Бухенвальд, Освенцим и Майданек, а потом привезённых в тундру как изменивших Родине и своему народу. Немало было бандеровцев и «сочувствовавших им», власовцев, поляков, латышей, литовцев, эстонцев. Какой-то процент составляли рецидивисты, полицаи, старосты, бургомистры.

Естественно, что такой состав не рас полагал ни одного человека к откровенности и обмену вымученным и сокровенным. Этих людей не объединяли воспоминания о прошлом и мысли о настоящем. Они были чужими друг другу и по своим убеждениям и по своему видению мира, общественных и политических явлений. Их ничто и никогда не связывало. Для них общим было лишь то, что все они были несчастны, с исковерканными жизнями, потерявшими веру в справедливость и в людей.

И всё же сдерживаемые мысли и чувства не могли не прорваться бурным потоком слов в стихийно объединившихся группах и группках единомышленников. В разговорах не было вздохов и слёз или хотя бы намёков на соболезнование. Была только растерянность и один единственный вопрос, волновавший и мучивший всех: ЗНАЛ или НЕ ЗНАЛ он о том, что творится вокруг, и могли он НЕ ЗНАТЬ того, что истреблялись партийные кадры, уничтожались полководцы и руководители промышленности, что вырывалась из жизни наша интеллигенция – учёные, писатели, артисты, художники. Мог ли он НЕ ЗНАТЬ, что сажались в тюрьмы как потерявшие «бдительность» родные и близкие заключённых. Мог ли он НЕ ЗНАТЬ о гибели миллионов в страшной войне из-за неподготовленности страны к обороне против фашистов. Эти и многие подобные им вопросы были у всех на устах.

И как же отвечали на них?

По-разному в деталях и совершенно единодушно в целом:

– ДА, ЗНАЛ ОН ВСЁ И НЕ ТОЛЬКО ЗНАЛ, НО И БЫЛ ЗАПРАВИЛОЙ ВСЕХ ЭТИХ ДЕЛ, ВОЗГЛАВЛЯЛ ИХ. ОН И В ЭТОМ БЫЛ «ВОЖДЁМ»!!!

* * *

…На ночь барак опять закрыли на замок. Три дня никого не выпускали и всё время днём дежурили надзиратели.

На четвёртый день вывели на работу. И всё потекло по-прежнему. Никаких перемен.

Правда, заметно сократились приходящие этапы, что несколько настораживало и давало пищу фантазиям и работу языкам.

ИНТА – Р.М.З

Заходит в барак нарядчик Шишков и с присущей ему улыбкой предлагает сейчас же зайти к начальнику ППЧ.

– Что за спешка, Саша?

* * *

…Шишкова все называли Сашей. Лётчик в прошлом. Бомбил в своё время фашистов, горел в самолёте, в 1943-м году попал в плен, осуждён на десять лет по 58-й статье как изменник. В лагере долго работал бригадиром, а сейчас – старший нарядчик.

Нарядчик – человек, – так отзывались о нём «блатные», нарядчик – человек, – так назвали его «политические». И это единодушие о чём-то говорит!

На нём бушлат, а не «москвичка», ватные штаны, кирзовые сапоги – вот его одежда. Правда, всё первого срока, чистенькое, не мятое. Но не в одежде, собственно говоря, дело. Полное отсутствие заносчивости и высокомерия. Всегда спокойный, с неизбежной улыбкой, деловым тоном – говорит ли он с начальством, со своим ли братом-«фашистом» или «другом народа»-«блатным».

Убедительность приводимых доводов о необходимости сделать именно так, а не иначе, отсутствие напыщенных, длинных монологов, исключительная честность и неподкупность, нетерпимость к «шестёркам», снискали к нему уважение и начальства, и заключённых. Не совсем был доволен этим оперуполномоченный, но начальник лагпункта Новиков и его заместитель Савввин в обиду Шишкова не давали. Они тоже фронтовики и хорошо знали, что такое война, фронт и плен.

Просто удивляло, как мог пронести и сохранить человек через все невзгоды, грязь, ложь, произвол такие высокие человеческие качества.

* * *

– А там узнаешь, – отвечал он мне, – поторопись, думаю, не пожалеешь!

За столом рядом с начальником ППЧ сидит щуплый, небольшого роста человек в штатском костюме. Снятое пальто перекинуто через спинку стула. Чёрные волосы двумя прядями спадают на высокий лоб, карие глаза останавливаются на каждом из нас, как бы изучая или что-то спрашивая. В них тоска, усталость, желание прикрыть веки, чтобы избавиться от неприглядной картины толпящихся людей в бушлатах с большими чёрными номерами на спинах.

Начальник ППЧ подаёт ему мою учётную карточку. Мельком взглянув на неё, как бы чего-то стыдясь, мягким голосом пригласил сесть, а потом неожиданно для меня, а ещё больше – для начальника ППЧ, спросил:

– Ваша специальность, товарищ Сагайдак?

Такое обращение меня смутило, а начальника ППЧ явно шокировало. И он, поморщившись и передёрнув плечами, постарался опередить меня ответом:

– Заключённый Сагайдак является инженером-механиком.

Заметил ли приезжий исправление его «ошибки» начальником ППЧ или нет, сказать трудно, так как на вмешательство в разговор начальника он никак не отреагировал. Мы же все заметили это хорошо.

А нарядчик Шишков, стоявший за спиной приезжего, подмигнул мне и, лукаво улыбнувшись, добавил:

– Он и сейчас работает у нас механиком и нормировщиком. Дельный мужик, ничего не скажешь, правая рука Петекевича.

Тем же спокойным голосом без особых интонаций, но участливо и подробно, он начал расспрашивать, откуда я, где учился, когда закончил МВТУ, где после этого работал и на каких должностях. Всё время что-то отмечал в записной книжке. Особо подробно попросил рассказать о работе технологом на заводе «Красный Октябрь» в Киржаче. Поинтересовался созданием на этом заводе поточных линий в штамповочном цехе.

Не спросил о сроках и статье, скорее всего потому, что в левом углу карточки было выведено: «58–10, срок 10 лет», а может, просто мало этим интересовался.

Последним его вопросом было: не хотел ли я работать на Интинском ремонтно-механическом заводе.

Вопрос поставил меня в тупик своим демократизмом и некоторой, как мне показалось, наивностью. Ведь не мог же он не знать, что права выбора нам не дано, а желание есть функция многих факторов, отнюдь не зависящих от заключённого, от его вожделений и его призвания. Однако медлить с ответом нельзя. Нужно что-то сказать. И я сказал:

– Если это возможно сделать, я буду очень доволен и признателен. Ведь я механик не только по образованию, но и по призванию.

Человек тихо произнёс:

– Постараемся что-нибудь сделать.

Начальник ППЧ иронически улыбнулся, кивнул мне головой, показав, что аудиенция окончена и я свободен. Тут же пригласил к столу инженера-строителя-мостовика Зелёного.

Через несколько минут мы с Зелёным ушли в барак, а человек уехал в Инту.

На вопрос к начальнику ППЧ, кто же это был и можно ли рассчитывать на поездку в Инту, мы получили «исчерпывающий» ответ:

– Вам это знать не положено.

Прошёл месяц, прошёл и другой. Мы иногда вспоминали о человеке, но рассчитывать на Инту перестали.

И вдруг, как всегда в лагере, меня вызывает к себе Петкевич и говорит:

– Ну, одноглазый пират, отработались. На днях уезжаешь в Инту по спецнаряду! – и с явной обидой в голосе закончил: – Почему не сказал мне, что собираешься от нас бежать?

Стало крайне неловко, ведь сколько раз он спасал меня от этапов, от земляных работ, от наскоков Редькина и его дружка – начальника ППЧ.

Заметив моё смущение, Петкевич улыбнулся:

– Ничего, не переживай! Знаю, что рыба всегда ищет, где глубже, а человек, где лучше!

Достал из кармана пузырёк.

– Принеси кружку воды.

Выплеснул половину воды в цветочный горшок, вылил содержимое пузырька в кружку, отпил половину и со словами «пей скорее, пока никого нет», – протянул её мне. Вынул из ящика стола кусок колбасы, сунул мне в руку и закончил:

– Выпей на прощание, может быть, больше не встретимся, а поработали мы с тобой славно, долго буду помнить одноглазого пирата, не забывай и ты меня!

Слова его оказались пророческими – больше мы с ним действительно не увиделись.

На третий день меня, Дрынкина, Зелёного и Маринкина отправили в Инту.

В общем вагоне поезда мы познакомились. На лагпункте я знал только Зелёного. Дрын кин и Маринкин были тоже из Абези, но с другого лагпункта.

* * *

Дрынкин – донской казак. Высокий, стройный пятидесятилетний мужчина с пышными седыми усами и глубокими как небо глазами. Говорит тихо, мягким, глуховатым голосом с украинским произношением. На воле работал в Донбассе слесарем на шахте. Получил пятнадцать лет как «вредитель», готовивший «затопление шахты».

Маринкин – бригадир слесарей, крепыш. На правой руке нет двух пальцев – оторвало в шахге при ремонте решётчатого привода. Желчный, не терпящий противоречий, когда дело касается ремонта врубовых машин, и довольно терпимый в быту. Тоже «вредитель» и «диверсант» – готовил взрыв шахты.

Зелёный – чешский инженер-строитель. Высокий, худой, с непомерно длинными руками. Говорит по-русски чисто, без малейшего акцента. Сын обрусевшего и жившего в Таганроге до Гражданской войны чеха, директора одной из гимназий этого города.

В Гражданскую войну уехал с отцом в Чехословакию, родину отца. Там окончил гимназию, а потом и университет. Много лет работал инженером в проектных организациях и в министерстве при правительстве Массарика. Во время освобождения нашими войсками Чехословакии был арестован и получил десять лет «за историческую контрреволюцию». В чём она выражалась, трудно даже придумать, а вот следователей и судей ничего не смутило, даже то, что во время отъезда Зелёного в Чехословакию ему не было и четырнадцати лет.

* * *

В Инту приехали поздно вечером. С вокзала подвезли «чёрным вороном» на первый лагерный пункт.

Зелёного направили в проектный отдел ремонтномеханического завода, а меня, Дрынкина и Маринкина в бригаду Баранаускаса, в цех капитального ремонта шахтного оборудования.

Цех этот размещался в низком помещении барачного типа. Кроме сверлильного станка и механической ножовки, никакого оборудования там не было.

Начальником цеха был вольнонаёмный Скитев. Хороший такелажник, с лужёным горлом, технически совершенно неграмотный человек, но с непревзойдённым нахальством. Широкое, круглое как луна лицо, белёсые глаза, без очков – беспомощные, редкие светлые волосы на пробор. Широкий нос с раздувающимися во время разговора ноздрями.

Без отборнейшей ругани по поводу и без всякого повода говорить с людьми он не может. Присутствие; женщин при этом его не смущает и не останавливает. Спокойно беседующим я его почти не видел. Вечно кричит, размахивает руками, сдабривая свои «выступления» самой похабной и витиеватой руганью.

– Скитев выступает, – говорили проходящие мимо.

– Скитев в своём репертуаре, – говорили мы, когда «это» начиналось.

Но его крик и ругань никогда не относились к кому-либо персонально. Он просто орал, ругался, кобенился. Почему и зачем, наверное, он и сам не смог бы объяснить.

А вообще-то он был довольно безобидным человеком. Нас тоже никогда не обижал. В этом, думается, сказывалась его хитрость и дальновидность. Хотя, я могу и ошибаться. Весьма возможно, что делал он всё это и без «заднего умысла», просто имел такой вот характер. Мы же, грешным делом, думали, что он держится на своём месте только благодаря заключённым. Нам казалось, что его «дружба» с нами не лишена корыстных целей – не потерять высокооплачиваемого места, то есть, что это человек себе на уме.

В пьяном виде (что бывало с ним довольно часто) – это был буквально телок.

– Братцы, не подведите! Скитев вам не враг, рабочий люд он уважает, сам рабочий с малых лет! – при этом он почти не ругался. И всё же таким он нам не нравился. Это уже был не Скитев, нам казалось, что пьяного его можно уговорить даже на большую подлость. Уж лучше пусть ругается!

Нас троих он поставил на ремонт врубовых машин как слесарей, прикрепив в качестве помощников и учеников ещё двух чернорабочих на очистку, промывку, протирку и подноску деталей.

До нашего приезда все врубовые машины ремонтировались в шахтных мастерских. Шахт в Инте много и в строю, и вновь вводимых в строй. И вот наступило время, потребовавшее централизации этого дела и создания квалифицированных кадров.

В первые же несколько дней Маринкин настоял на установке в цехе монорельса с тельфером. После чуть ли не получасового «выступления» со всеми присущими этому атрибутами (криками и руганью в пространство) о полной никчемности этой затеи, Скитев сам достал и привёз двутавровую балку и трёхтонный электротельфер.

Подъём на «пупке» и «раз-два, взяли, ещё нажали» в цехе прекратились.

– А ведь неплохо получилось? Теперь вы не слесаря, а машинисты!

Первую отремонтированную врубовую машину Маринкин сдавал механику девятой шахты. Механик сразу же узнал меня. Выразил искреннее соболезнование моему несчастью с глазом и намекнул, что если со Скитевым не сработаюсь, он добьётся моего перевода на шахту. Думаю, что было это наиграно, так как он ничем не был мне обязан.

Так или иначе, выпуском из капитального ремонта врубовой машины реклама нам была создана ощутимая, поднялся при этом и престиж Скитева.

Как опытному такелажнику, управление Интауголь поручило Скитеву монтаж и установку подъёмного крана на строящейся шахте № 12. Скитев назначил меня бригадиром на монтаж этого солидного сооружения и подъём его над стволом шах ты.