Текст книги "Восемнадцать лет. Записки арестанта сталинских тюрем и лагерей (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Сагайдак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 38 страниц)

Питание приносили нам из зоны – так распорядился Златин. Неоднократно вкусными вещами угощали Колмозев, То-рев и Леонов. Приносили ли они их из дому или из столовой вольнонаёмного состава, нам было неизвестно. Скорее всего, и то и другое. Спали тут же, в мастерских, урывками.

Ещё двое суток ушло на установку вала и шабровку подшипников. В различное время суток, иногда далеко за полночь, заходили к нам Златин и Калинин. Они молча простаивали по десять-двадцать минут на одном месте и, не произнеся ни слова, уходили. Не думаю, что они полностью понимали, что нами руководило не уходить из мастерских, но не исключаю и того, что где-то глубоко подсознательно они восхищались нашей настойчивостью и горением.

Ночью, на седьмые сутки, опробовали машину на холостом ходу, а утром поставили под нагрузку.

«Старушка» опять работала! А мы ещё двое суток не отходили от неё, не веря сами себе.

Через неделю узнали, что мне и Манохину установлены персональные оклады в двести пятьдесят рублей в месяц с выдачей на руки по пятьдесят рублей и зачислением остальных на депонент.

В одном из разговоров с Калининым Златин сказал ему:

– А секретарь-то был прав!

На что Калинин ответил:

– А он всегда так – вроде ничего не скажет, а в душу залезет.

В чём же был прав секретарь и какой разговор был у него, Златина, с секретарём и был ли вообще какой-нибудь разговор – узнать точно не удалось. А интересовало нас это сильно.

В один из вечеров, когда после трудового дня мы сидели у Колмозева (к этому времени я уже работал начальником ремонтного завода, а Леонова перевели на водонасосную станцию) и готовили заявки на материалы, он не удержался и рассказал, что Калинин и Зла тин все дни ремонта разговаривали с секретарём по телефону. Через месяц мы узнали, что дело, заведённое оперуполномоченным о поломке вала, прекращено. А через три месяца получили из Улан-Удэ новый вал. Веллер своё слово сдержал.

До моего отъезда в промышленную колонию Улан-Удэ отремонтированный вал не меняли.

…Бывают моменты, которые запоминаются свидетелям гораздо лучше, чем главным лицам этих событий. А главным лицом всего, что произошло в эти напряжённые дни, был, без сомнения, секретарь обкома. Он, наверное, всё это забыл, в его большой и ответственной работе это был всего лишь частный эпизод, но нам, свидетелям – этого не забыть никогда!

Невольно напрашивается вопрос: чем можно объяснить описанные выше поступки Златина, Калинина, Леонова, Колмозева, Працюка, Торева – таких разных по характеру, общественному и служебному положению людей. Ведь их отношение к нам нельзя объяснить ни мягкотелым либерализмом, ни тем паче какими-то личными привязанностями и симпатиями. По тем временам и то и другое, если бы даже оно и имело место, могло быть расценено только как потеря бдительности со всеми последствиями, сопутствовавшими такому ярлыку, или просто как преступная связь с «врагами народа». И то и другое было чревато тяжёлыми последствиями. Балансировать на острие ножа дано далеко не всякому. А вот они пренебрегали опасностью, глядящей им в лицо. Они оберегали нас, доверяли большие дела, создавали условия для плодотворной работы, охраняли от произвола людей, потерявших всё человеческое.

В чём же дело? Объяснить это только тем, что шла жестокая война, поглотившая квалифицированные кадры, требовавшая всё большего и большего напряжения тыла, или только тем, что они, работая для фронта, были ВЫНУЖДЕНЫ считаться с людьми, помогающими им, конечно, явно недостаточно, да и неубедительно. Ведь и надзиратели, конвой, оперуполномоченные, коменданты, начальники различных КВЧ, УРЧ, ППЧ, тоже не сидели без дела, соприкасались с нами, не могли не видеть нашей работы, и всё же вели себя как обезумевшие звери, с той лишь разницей, что звери просто загрызали бы свои жертвы немедленно, а они создавали лагерные дела, провоцировали, прилагали все свои силы к изощрённому издевательству, гноили в карцерах и БУРах, то есть растягивали это удовольствие на годы. Широко декларируя и афишируя свою работу, прячась за инструкции, приказы, положения, ловко укрывались от фронта и продолжали своё грязное дело.

И никому невдомёк было, что первые, такие как Златин, Калинин и другие, создавали материальные ценности, то есть базу для победы над действительным врагом – фашизмом, а другие – Маврины, Редькины и им подобные – мешали им, вставляли палки в колёса.

Так где же прячется ответ на вопрос: что побудило первых с риском для себя оставаться ГРАЖДАНАМИ своей страны? Ответ может быть один-единственный. Они были КОММУНИСТАМИ-ЛЕНИНЦАМИ, ЛЮДЬМИ. Не могли они кричать, что не согласны с тем, что творится в стране, понимая рискованность и бесполезность такого шага. Что же оставалось им делать? Протестовать всеми им доступными средствами. И они это делали методически, каждодневно и умело! Комментировать, как это им удавалось, вряд ли есть необходимость. Их дела проходят красной нитью во всём моём повествовании. И пусть найдутся смельчаки опровергнуть мою оценку им!

Ничуть не греша перед истиной, заявляю, что эти люди во многом помогли сотням тысяч заключённых пронести себя через мрачное двадцатилетие нашей страны! Честь и хвала им от оставшихся в живых!

…Незадолго до моего отъезда в Улан-Удэ в Гусиноозёрск прибыл большой этап. Свыше тысячи человек выгрузились из товарных вагонов длинного эшелона на станции Загустай и пешим порядком были приведены в освобождённый для них лагерный пункт.

Уже за неделю до этого мы почувствовали на себе приближение какого-то события. В два обслуживающих шахты лагпункта неожиданно привели четыреста человек заключённых из лагпункта № 2 3, уплотнив наши бараки за счёт ликвидации вагонок и устройства сплошных двухэтажных нар. От прибывших узнали, что уже свыше месяца из их лагпункта чуть ли не каждый день уходили небольшие этапы на Загустай, а освобождающиеся бараки ремонтировались.

Через три-четыре дня после прибытия большого этапа интригующий нас вопрос: для кого же был освобождён лагпункт, – разрешился. «Гостей» ежедневно стали приводить в производственную зону, используя их вначале на планировке и поверхностных земляных работах, по устройству кюветов, разгрузке крепёжного леса, погрузке угля в железнодорожные вагоны, а потом стали распределять по рабочим местам на шахтах, в ремонтных мастерских, на лесобирже и несколько позже – на электростанции, несмотря на полную укомплектованность объектов людьми, имевшими уже опыт и неплохо справлявшимися с порученным делом. Неожиданным оказалось и то, что их ставили в качестве учеников и подручных даже к запальщикам, подрывникам и перфораторщикам, роль которых выполняли до этого только вольнонаёмные. Заключённых на эти работы не ставили – им боялись доверять взрывчатку.

Но самым удивительным оказалось то, что, ни один из них не имел судимости и срока, все они были подследственными. С таким положением мы столкнулись впервые. Вспоминая своё следствие и строжайшую изоляцию друг от друга однодельцев, мы просто растерялись перед тем, с чем столкнулись. Подследственные – и вдруг в лагере, вместе с осуждёнными! Неужели процессуальный кодекс претерпел такие разительные изменения?

* * *

Все они оказались в основном, за редким исключением, бывшими колхозниками, без какой-либо промышленной квалификации, малограмотными людьми, попавшими сюда как изменники Родины, завербовавшиеся во власовские части, добровольно пошедшие в рабочие батальоны и отряды германского вермахта. Ежедневно, группами по пятнадцать-двадцать человек, их водили на допросы, а вслед за этим – на оглашение приговоров. Возвращались они уже со сроками, но к удивлению нашему – крайне небольшими – в пределах пяти-шести (очень редко – семи) лет исправительно-трудовых лагерей за измену Родине.

Трудно даже сегодня судить, почему так мягко относилось к ним наше «правосудие». Нас это поражало, мы искали хоть какого-либо объяснения, но поиски наши были тщетны.

Большинство из них попали чуть ли не в первые; дни войны в плен и оказались в условиях неминуемой гибели от голода и зверского отношения к советским военнопленным гитлеровских сатрапов. Не получая никакой материальной помощи даже через Международный Красный Крест, ввиду отказа СССР признать подпись России под Международной конвенцией о военнопленных, они очутились в страшных условиях и считали единственно возможным средством спасения своей жизни – вступление во власовские войска с надеждой подкормиться, окрепнуть, получить оружие и при первой же подходящей возможности перейти на сторону Красной Армии или к партизанам.

Немалую роль в этом сыграла и деморализующая их пропаганда и повседневная агитация, сводившаяся к тому, что Красная Армия разбита, Москва уже пала под натиском немецких войск, что Сталин от них отказался, что они ему не нужны и что их возврат на Советскую родину приведёт их в лучшем случае в тюрьму, а вероятнее всего, к физическому уничтожению. Переход на службу к немцам освободит их от лагерей, голода и смерти.

* * *

Эти оправдания казались нам малоубедительными и отношение к ним оставалось не только не сочувственным, а настороженно-презрительным, враждебным и гадливым. Мы их сторонились, не скрывая своего к ним отношения как к предателям и изменникам.

Странным казалось нам сосредоточение такого количества бывших солдат нашей армии в одном лагере и малыми сроками наказания действительных преступников. И это, пожалуй, в какой-то степени сглаживало нашу первоначальную предвзятость и давало повод думать, что какая-то доля истины в их оправданиях всё же есть. Сами же они воспринимали сроки наказания без тени недовольства, как должное, и обсуждалось лишь то, почему эти сроки у всех разные, ведь все они совершили одинаковые; преступления.

Постепенно они втягивались в работу, получали шахтёрские квалификации забойщиков, откатчиков, коногонов, крепильщиков, посадчиков лавы, врубмашинистов. Из них готовили смену старому составу лагеря и это стало нам понятно, когда ежедневно стали отправлять этапы во все лагеря страны, не трогая власовцев. Дольше всех оставались в Гусиноозёрске заключённые, работавшие на электростанции, в ремонтно-механических мастерских, в проектном отделе. Эти квалификации заменить в короткий срок не удавалось.

Большую радость доставила переброска «кума» Маврина в Джиду. Сильно сожалели отъезду Златина в Москву.

Вскоре по спецнаряду меня отправили в Улан-Удэ.

В УЛАН-УДЭ

И вот опять вагон. На этот раз не «столыпинский», а общий. Вместо конвоира – надзиратель лагерного пункта, без винтовки, но с пистолетом в кобуре. По пути подсаживается народ. На окрики надзирателя: «Сюда нельзя!» не обращают ни малейшего внимания. Деловито вталкивают в купе чемоданы, сундуки, баулы, а в основном – мешки и громадные узлы. Поднимают их на верхние полки, реже рассовывают под них.

На нижних полках сидят уже по четыре-пять человек, проходы вагона забиты людьми, в большинстве своём, женщинами и детьми.

Напротив нас – два бурята. Поближе к полудню развязывают свои мешки, вытаскивают из них какие-то лепёшки, кусок варёного мяса, снимают с полки бидончик с молоком, разливая его в большие глиняные кружки. Начинаю и я свой обед. Жую хлеб с селёдкой, выданные в лагере. Буряты угощают молоком, которого я не только не пробовал, но и не видел уже несколько лет. Пью маленькими глотками, чтобы продлить удовольствие. Бурят, что помоложе, вытаскивает кисет, набивает трубку табаком, закуривает. Предлагает закурить мне и надзирателю. Табак-самосад, крепкий, с примесью какой-то пахучей травы, – говорит, что это цветы багульника.

На вопрос, куда еду – отвечает надзиратель: куда нужно, туда и едем. Как будто вопрос касался нас обоих или вообще был обращён к нему.

Буряты поняв, что разговаривать со мной нельзя, заговорили на своём языке. И всё же, выходя на каком-то полустанке, старший из них, похлопав меня по плечу, сказал: «Так всегда не будет!», а обратившись уже к надзирателю, добавил, укоризненно покачав головой:

– А ты злой, паря. Всем может быть такое! – и немного помолчав, ткнул надзирателя в грудь рукавицей, закончил, – и тебе тоже!

На станцию Улан-Удэ приехали поздно вечером. Надзиратель отвёл меня в тюрьму. В ней я уже был один раз, когда ехал в Бурят-Монголию из Норильска.

Невольно подумалось: наверное, вспомнили, что мой приговор гласит содержание меня в тюрьме со строгой изоляцией все восемь лет.

А утром, к большому моему удивлению, повели в Промышленную колонию № 1. Размещалась она рядом с тюрьмой. Разделял их двойной забор. Высокий, каменный – тюремный и чуть пониже – деревянный, лагерный. Поверх обоих по несколько рядов колючей проволоки.

Между заборами – дорожка в два метра шириной, со вскопанной и заборонованной землёй. Дорожка просматривается часовыми с вышек. Часовые тюрьмы – со своих вышек, а лагерные – со своих. Объединить их обязанности в лице одного часового нельзя – разные ведомства – тюремное и лагерное.

Поместили меня в здании пожарной охраны колонии на втором этаже, в одной из двух комнат. В первой, проходной, стояло десять топчанов, посреди комнаты – люк с деревянным штоком на первый этаж, где стояли две пожарные машины.

Во второй комнате размещены шесть железных кроватей с матрацами, подушками, простынями, одеялами. Возле каждой кровати – тумбочка. В одном из углов, поближе к окну, квадратный стол, над ним – овальное зеркало. В комнате три окна. На подоконниках в горшках – цветы. Светло, чисто, тепло, уютно.

– Располагайся вот на этой койке и спи, – сказал комендант колонии, принявший меня на вахте. – До обеда здесь никого не будет, а в обед придут, познакомишься с соседями.

Спать не хочется. Мучают сомнения. Не ошибка ли? Почему я здесь, в столице республики, в Промколонии? Если смягчение наказания, то почему не объявили? Если действительно смягчение, то какая же теперь у меня статья? Может быть, пересмотрели дело? Может быть, и на волю скоро?

Так провалялся я до обеда, не решив ни одного из поставленных себе вопросов. На вахте зазвонили молотком в рельс.

Первыми в большую комнату ввалились пожарные. Они сегодня были на разгрузке леса из вагонов. Подумалось: как бы они боролись с огнём, если бы в их отсутствие вспыхнул пожар? Вряд ли успели бы добежать с лесобиржи до своих машин.

Вслед за ними подошли: Медведев, в прошлом – художественный руководитель Улан-Удинского государственного театра, а теперь – заключённый сроком на пять лет за «историческую контрреволюцию». Оказывается, в 1919-м году по мобилизации он служил в армии Колчака. Высококультурный, интеллигентный пожилой человек, с седой бородкой, с ясными голубыми и очень молодыми глазами, с обаятельной улыбкой на лице. Он какой-то весь на виду, открытый, грустно-добрый. Мне потом не раз приходилось убеждаться, что его все любили, уважали как человека с большой буквы. Теперь он работал заведующим игрушечной мастерской и в порядке общественной нагрузки – художественным руководителем драматического кружка колонии. Здесь он был единственный человек по 58-й статье. Теперь нас стало двое.

Вслед за Медведевым заходит Николай Пастухов – технический руководитель деревообрабатывающего комбината на воле и технический руководитель столярного цеха в заключении. Первый раз в начале войны он отделался лёгким испугом – пробыл в этой же колонии около года. Сейчас осуждён сроком на десять лет по указу за расхищение государственного достояния. Высокий, стройный, широкий в плечах, с чёрной шевелюрой и густыми, сросшимися на переносице бровями. Его не постригли как участника кружка художественной самодеятельности. Умные глаза, немного плутоватые, смотрят на людей, не прячутся, всё время намного иронически, вопрошающие.

Вместе с Пастуховым заходит Николай Голубцов – инженер по образованию. Оказался тем самым Голубцовым, который не так давно помог нам в деле с поломанным валом. Осуждён по 193-й статье сроком на пять лет. В колонии исполняет обязанности заместителя начальника планово-производственной части, осуществляя связь с внешним миром, так как является бесконвойным. Работа с ним подтвердила предполагаемую мною грамотность его как инженера, настойчивость в любом деле как человека с собственным мнением. К лагерной администрации, в особенности к своему непосредственному начальнику – лейтенанту Серёдкину, относится с. плохо скрываемым высокомерием и презрением. А причиной этому была абсолютная техническая неграмотность Серёдкина и ничегонеделание на своём посту начальника. А Голубцов органически не терпел лодырей, людей, живущих за чужой счёт, а заодно поэтому и лагерных «законников». Он находил что-то общее в спесивости, увлечённости командовать окружающими, нежеланием выслушивать мнение других между Серёдкиным и «законниками». А на самом деле был чутким, прекрасным товарищем, всегда идущим на помощь и выручку попавшему в беду.

Подошёл инженер-строитель Батуров. В колонии он занимает высокий пост – прораб. Со своим начальником Серёдкиным, в противоположность Голубцову, крайне вежлив, до подхалимства. За расхищение строительных материалов на каком то объекте он заработал десять лет по закону от 7-го августа. Маленького роста, с кривыми ногами. Бегающие карие глаза-щёлки. Хитрый, далеко не глупый. Наглый и грубый со своими товарищами, захлёбывающийся от полученной власти. А власть немалая. По его рапорту могут посадить в карцер, могут отправить этапом на лесоповал или на рудники в Джиду, лишить нормального питания, обмундирования первого срока. Да мало ли чего ещё!

Батурова боялись и ненавидели. Он мял подчинённых, льстил начальству, был близок к «оперу», прислуживал, как только мог, надзирателям.

В общем лагере жизнь его давно бы уже была проиграна «законниками» в карты, а вот в промколонии он пока что отделывался лишь «тёмными». После этих случаев он на некоторое время «опускается в массы», заигрывает с «уркачами», но исправиться, стать вновь человеком, уже не может.

Наконец, последний – Бурлаков. Высокий, с заросшей буйной растительностью лицом – коренной сибиряк. В прошлом – ямщик на длинных сибирских трактах. Возил почту, жандармов, чиновников. Жил в трактовом городке Кабанске. Любил до самозабвения лошадей и себя. Не замечал людей вокруг и пресмыкался перед любым начальником, приставом и урядником при царе, начальником лагеря, оперуполномоченным, надзирателем и даже Батуровым – в колонии. Но нужно быть справедливым – он не «капал», людей не обижал пайкой, а размер последней целиком зависел от него. Расправлялся часто собственноручно: бил нерадивых, непослушных. И, несмотря на это, народ на него не жаловался. Рукоприкладство, сочный мат – были более терпимы и приемлемы, чем вежливая передача себе подобных на расправу начальству.

Бурлаков в колонии заведовал конным парком, а в парке было свыше полусотни битюгов-тяжеловозов и до десятка рысаков и скаковых лошадей.

Таким образом, я оказался среди руководящей верхушки колонии. От них узнал, что в колонии всего тысяча двести человек заключённых, все бытовики, за исключением Медведева. Подавляющее большинство были так называемыми «указниками» – лицами, получившими срок пять лет за уход с производства. Немало было воров, грабителей, аферистов, убийц.

В колонии – своя пилорама, механизированный столярный цех, игрушечная мастерская, кузнечно-слесарный цех, портняжная мастерская, конный парк, пожарная команда, барак-клуб, столовая, медчасть, карцер.

После обеда, когда все разошлись, пришёл нарядчик Половинкин. Он ничем не отличался от нарядчиков, виденных мною раньше. Та же «москвичка» вместо бушлата, меховая шапка, полу-галифе и начищенные до блеска сапоги вместо валенок с отворотами.

За зону выходят только расконвоированные возчики с лошадьми, а потому присутствие при этом нарядчика не требуется. С делом хорошо справляются вахтёры и надзиратели. Роль нарядчика в колонии не совсем понятна и сводится она к обслуживанию аппарата колонии по вызовам того или заключённого к тому или иному начальнику в кабинет.

– Будешь механиком колонии – так сказал Лермо! – произнёс Половинкин и тут же продолжил, – а как ты сюда попал? По формуляру тебе ведь сидеть и загорать рядом, в тюрьме, ты же «фашист»!

– А ты спроси у своего «Ярма», как я сюда попал. – Фамилию начальника колонии я переврал умышленно, прикинувшись не расслышавшим. Половинкин расхохотался, несколько раз произнёс: «Лермо-Ярмо!», «Ярмо-Лермо!» и потом уже серьёзно продолжил:

– Даты не обижайся, ведь по формуляру ты – «фашист», не я же это придумал!

– У меня есть фамилия, вы её знаете, и если забудете в следующий раз, вряд ли у нас с вами получится какой-нибудь разговор. Таких, как ты (я опять перешёл на «ты» не без умысла – это в какой-то степени охлаждает чересчур блатных) я видел больше, чем ты таких, как я. За моей спиной уже пятый год разных тюрем и лагерей. Кстати, там уже перестают бросаться этим словом – вместо «фашист» давно уже перешли на «политику», только одни «попугаи» да «кумовья» никак не могут расстаться с этим словом.

– А ты, браг, острый! Смотри, как бы у нас не потупел! Половинкину твои лекции не нужны, ты в этом скоро убедишься!

– Всё может быть. Только знай, «Четвертинкин», – я нарочно переврал его фамилию, – настоящие нарядчики никогда не «пужают» «стреляных», они делают без предупреждения. Ты это знаешь? Где старый механик?

– Отправили в тюрьму, – как ни в чём не бывало отвечает Половинкин. – Хорош был парень, рубаха, не чета тебе, а вот съели, гады! Ты пойди в кузнечно-слесарный, тут рядом, спросишь там электрика Томсона. Он тебе всё покажет и расскажет. По-ли-ти-ка! – повернулся и ушёл.

А я пошёл в кузнечно-слесарный цех.

Посреди цеха – красная печка. Вокруг неё греются десятка полтора людей. На печке ведро – в нём варится картошка. В инструменталке за верстаком две пары режутся в «буру». В кузнице шесть горнов. Около каждого – кузнец, молотобоец и подручный у ручного меха. Куют подковы, оттягивают концы тележных осей. Не работать здесь нельзя и потому, что сидя замёрзнешь и потому, что завтра уходит за сорок километров обоз из тридцати телег и нужно хорошо его подготовить. Попробуй, не сделай ко времени – Лермо душу вымотает, а потом – по этапу на Джиду.

Электрика Томсона на месте не оказалось. Пошёл в столярный цех и натолкнулся там на Пастухова, который помог найти Томсона. Последний оказался совсем молодым парнем, до колонии работал на железной дороге. За уход с производства (он пять дней ездил по деревням в поисках картошки в обмен на тряпьё) получил по указу пять лет. Кстати, в этой же колонии и его родная сестра Тамара, тоже с «пятёркой». Работает в швейной мастерской.

Томсон числился старшим электриком колонии. Ни младших, ни рядовых электриков в подчинен и и у него не было. А в обязанности его входило следить и исправлять повреждения осветительной сети цехов, бараков, кон торы, вахты и вообще всей зоны. Следить за пусковой аппаратурой, рубильниками и выключателями, электромоторами станков, вплоть до перемотки сгоревших моторов. Работы было много и, безусловно, требовать от одного человека безукоризненного ведения такого большого хозяйства было бесполезно.

Взяв на вооружение лозунги, что всего всё равно не переделаешь и «от работы кони дохнут», Томсон занимался своими делами – мастерил зажигалки, портсигары, мундштуки. А когда получал непосредственно от Лермо какое-либо задание – выполнял свои прямые обязанности. А задания сводились в основном к тому, чтобы осветить тот или иной участок колонии и чтобы было светло на конном дворе.

Чувствовалось, что оставление этого участка безнадзорным приведёт к полному развалу производства и неминуемой остановке его. Это точку зрения без особого сопротивления поддержал и сам Томсон.

– Ты, товарищ начальник, не шебаршись, поживёшь – сам увидишь, что сделать тут уже ничего нельзя, всё ломается, станки то и дело останавливаются, материалов для ремонта нет никаких, инструмента тоже. Ну и пусть всё идёт прахом. Срок-то идёт; работает или стоит столярка, а срок идёт и идёт. Так говорю или нет?

С чего же начать? И, самое главное, с кем начинать? С Томсоном или с теми, кто играл в «буру»?

Осмотр оборудования привёл в удручающее состояние. Всюду грязь, подшипники греются, тексропные ремни не в комплекте, слесаря отвёртывают и завёртывают гайки зубилом и молотком, в противнях с опилками смазка, часть станков вообще стоит в ожидании ремонта. А цех работает на оборону – изготавливает ящики для мини корзины для авиабомб. Немного делают мебели, а из отходов – детские игрушки. Пиломатериалы от пилорамы поступают в сушильные печи, а оттуда в мастерские. С лесоматериалом частые перебои. Частично его получают вагонами, а большую часть привозят своим конным обозом с лесных делянок, отстоящих от Улан-Удэ на пятьдесят-семьдесят километров.

Из разговора с Пастуховым и Медведевым понял, что недовыполнение плана по изготовлению минных ящиков и корзин грозит большими неприятностями лагерному начальству. На паровозоремонтном заводе скопилось несколько тысяч готовых мин, а отгружать их на фронт не в чем. Военпред грозит отдать виновных под суд. Лермо рвёт и мечет, заставляет работать по двенадцать часов в сутки, без выходных дней, лишает пайка, сажает в карцер, лишает передач и свиданий. В общем, взято на вооружение всё, кроме основного и самого важного – мобилизации людей человеческим отношением и пониманием того, что машина тоже требует к себе внимания и чуткого отношения. Человека можно пугать, наказывать, требовать от него невозможного, наконец, человека легко заменить, в особенности в лагерных условиях, где не требуется согласия самого этого человека. Это Лермо хорошо знает, а вот что машину не запугаешь, что она и в лагерях требует хорошего ухода за собой – питания, отдыха для профилактики и ремонта, смены ношенных деталей – это для него остаётся дремучим лесом!

Пока работали без плана, без задания, лишь бы были заняты люди – всё шло хорошо, а вот почему сейчас стало плохо – ему пока непонятно. Единственным объяснением, которого придерживается сам Лермо, а также оперуполномоченный, является предположение массового саботажа и вредительства. Стоит только выявить, кто это возглавляет – и дело пойдёт как по маслу. Как их переломить, как им доказать, что коллектив, это прежде всего, организация, сила, а человеческое стадо – это только стадо, которое их усилиями как бочка, стянутая обручами. Если органического сцепления нет, а есть только обручи, одетые для создания привычки к подчинению и животного страха, то в критический момент всё может полететь к дьяволу – и тогда уже стадо покажет себя стадом. Так сейчас и получилось в колонии. Вместо коллектива, спаянного взаимным уважением, какой-то целью – волею начальников превратилось в стадо, которому чужды интересы коллектива. Лишь бы шёл срок! А он, конечно же, идёт и будет идти при всех условиях!

Так с чего же начать? День уже прошёл. Лермо не вызывал, не вызывал и Серёдкин.

Медведев говорит, что так же было и с ним. Нарядчик объявил о его назначении, а Лермо и Серёдкин вспомнили о нём тогда, когда он сделал деревянный заводной автомобиль – детскую игрушку, которая нашла большой спрос в торговой сети города и республики. В этот момент он узнал Лермо и как человека неглупого и даже поддающегося некоторой обработке.

На другой день созвал дежурных слесарей, рабочих слесарного цеха, кузнецов и молотобойцев. Представился им, если так можно выразиться.

– Ясам – слесарь, помощник паровозного машиниста по воле, инженер-механик, работал на чалы i и ком цеха и заместителем главного инженера отдела капитального строительства на московском заводе, а в лагерях – помощником механика обогатительной фабрики, механиком рудоуправления, начальником ремонтного завода. Люблю работать сам, уважаю тех, кто работает, ненавижу лодырей. Но «стучать» не буду. Кто не хочет работать – пусть не работает, но и не путается под ногами, не мешает другим.

Вряд ли такая самореклама произвела нужное мне сейчас впечатление, но всё же игравшие в «буру» бросили карты и подошли к печке. Скорее всего, их заинтересовал не я и не моя «речуга», а подоспевшая в ведре картошка. Но не в этом суть. ПОДОШЁЛ К НИМ НЕ Я, А ОНИ. Вот это уже что-то да значит.

Явно намеренно и, как бы не замечая меня, один из них – Яшка Звон – толкнул меня плечом и занял место, на котором ещё секунду назад стоял я. Бесцеремонность и наглость Яшки «подзавела» меня.

– Ты что, сильно блатной? А чего же ты спрятал рога? («Рогатиками» в лагерях «блатные» называли «фраеров», то есть людей, чуждых блатному миру. К ним относились в равной степени как вся «политика» – осуждённые по 58-й статье, так и лица, попавшие в лагерь по различным «бытовым» статьям впервые, лица, совершившие то или иное преступление, не связанное с систематическим воровством, грабежом, убийством, аферой – то есть рецидивисты.)

На какое-то мгновение моя фраза произвела на Яшку освежающее впечатление. Моё счастье, что я наткнулся на не настоящего «законника». В этом случае реакция была бы мгновенной и начатый мной разговор был бы не законченным, пришлось бы всем участникам «толковища» нести меня в санчасть.

Яшка на мгновение растерялся. Не сознавая, а как бы всей кожей я это почувствовал, а потому следующий его шаг был для меня не столь уж неожиданным. Он вытянул руку, приблизил растопыренные указательный и средний пальцы к моим глазам. Дело принимало явно трагическую форму. Стоит отдёрнуть голову – значит, признать себя побеждённым и его полное преимущество; не отдёрнуть голову – он может ткнуть в глаза и отдёрнешь от боли.

Все столпились вокруг плотным кольцом и молча, как будто совсем безучастно, а на самом деле с жадностью, ожидали конца «поединка». На чьей они были стороне – сказать очень трудно. Апеллировать не к кому, ждать помощи, по меньшей мере, бесполезно. Нужно выкручиваться самому.

– А ну-ка, сука, убери руку!

Взмахом руки отбил его руку в сторону и, не дав ему опомниться, спокойно продолжал:

– А я тебе привёз от кореша привет. Колька просил сказать всем, что «кидаться» (играть в карты) тебе «заказано», а ты, как видно, об этом забыл.

В том, что ему «заказано» «кидаться», я не был уверен, но в памяти остался разговор между «законниками» Гусиного озера, которые называли имя Яшки-цыгана. Был ли «мой» Яшка именно тем, о котором я слышал – не знаю, но лицом он сильно-таки смахивал на цыгана.

– Где ты видел его? – как ни в чём не бывало спросил Яшка.

– На Гусином, – не без торжества, но и не подчёркивая только что происшедшего, ответил я.