Текст книги "Чудовище 2 (СИ)"

Автор книги: Динна Астрани

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Теперь он проводил дни в храме, в одном из закрытых помещений для жрецов в учительстве. Чалки и Кирка оказались способными учениками и ловили на лету каждое его слово. Кроме того, они привели в храм и своих четверых старших детей — дочерей пятнадцати и десяти лет и сыновей тринадцати и двенадцати лет, чтобы посвятить в жречество и их. Им была выдана новая чистая одежда из льна и шерсти, взамен рванья, которое они носили почти всю свою жизнь и было строго-настрого запрещено являться в храм с немытым телом и волосами. Однако, время поджимало и не позволяло сначала полностью обучить новых жрецов всем ритуалам и правилам нового культа, требовалось как можно скорее выполнить главное — принести для Каджи и Свири требуемые ими жертвы. Необходимо было всё успеть, потому что биологические часы Лира перестали его щадить. Однажды Майя, расчёсывая его длинные космы, чтобы успокоить его и привести его мысли в порядок и равновесие, обнаружила среди его чёрных, как смоль, прядей немало седых. Она расстроилась, но не спешила сказать об этом мужу, но он, заметив печаль на её лице, выпытал у неё всё.  — Значит, мне нужно быть ещё более расторопным, — промолвил он. И в тот же день отправил семейство Чалки по деревням, чтобы они раздобыли хотя бы двух младенцев — для жертвоприношения для Каджи и Свири. Сделать это они должны были быстро, не дольше, чем за сутки, поэтому им были выданы тарантасы, запряжённые парой лошадей для скорости. Однако, лахи оказались ещё расторопнее и не прошло и четырёх часов, как они внесли в дом Лира двух младенцев женского пола. Лир догадался: девочки в многодетной и бедной семье оказались не нужны, потому что они не могли бы в будущем работать так, как сыновья и обеспечивать родителей, они бы стали только обузой, лишним ртом. К тому же, на материке Гобо было популярно брать приданое за женой, а какое уж тут приданое могут дать в бедной семье! Похоже, семьи были только рады возможности избавиться от дочерей. Члены семьи Чалки нисколько не смутились, когда Лир поведал им, что они должны убить у алтарей новых богов малых детей, которым не было и года — одного зарезать, другого сжечь живьём. Они выслушали спокойно и Чалки заметил хладнокровным голосом, что у него есть опыт по части закланья — ему приходилось резать поросят. Обряд требовалось проводить в дневное время, но Лир, во избежание ненужных разговоров в городе решил совершить его при закрытых дверях в храме, без свидетелей. Позднее, конечно, все об этом узнают и принять традицию регулярных человеческих жертвоприношений придётся всему материку, но это позже, когда Каджи и Свири будут достаточно сильны.  — Надеюсь, вы понимаете, что не следует болтать на каждом углу о том, что вам предстоит сделать, — предупредил Лир жрецов. — Это в ваших интересах, ведь многие могут это неправильно понять и отомстить за убитых девочек — вам.  — Конечно, хозяин! — бойко ответил Чалки. — А после первого жертвоприношения мы можем переселиться в хороший домик в посёлке жрецов? — он снова широко улыбнулся. Лир лишь угрюмо промолчал в ответ. Для жрецов были изготовлены ритуальные одежды: жрецы Каджи облачились в хламиды цвета терракоты и на шеи их были наброшены тяжёлые бусы в несколько рядов из серого мрамора; жрецы Свири — в алые одежды и бусы из рубина. На головах старших жрецов были шапки с четырьмя рогами. Старшим жрецом Каджи стал Чалки, а Свири — его жена. Лир также облачился в терракотовые жреческие одежды, а Майя — в алые, покрыв голову шапкой с рогами, считая себя также старшей жрицей своего отца. Дети Чалки должны были исполнять ритуальный гимн, в котором не было ничего сложного, просто требовалось нараспев повторять слова для Каджи: Слабым был — сильным стал! Кровь лилась, Кровь впиталась, Сильным стал — слабым был! И для Свири: Пузыри по коже, По коже пузыри! Сила идёт, сила идёт! Ашугалатарамнаратаслиоарс шалагаранма! Последняя фраза не означала ничего, это была абракадабра, тем не менее, она была важна для обряда и дети Чалки старательно выговаривали её. Несмотря на то, что лахи избегали грязных работ, многим из них, видимо, было неплохо знакомо ремесло мясника и Чалки ловко перерезал младенцу горло над каменным алтарём, а затем, перевернув вниз головой и, взяв за ноги, аккуратно нацедил кровь в ритуальный сосуд. Когда сосуд наполнился, его старшая дочь взяла этот сосуд, приблизилась к глыбе, с которой лукаво и хищно взирал на неё барельеф, изображающий черты лица демона Каджи. Она тщательно смазала кровью губы идола, а после остаток крови вылила в дыру рта, также напевая: «Слабым был — сильным стал…» Жена Чалки справилась с принесением жертвы в храме Свири также исправно, как и её муж. У неё не дрогнул ни один мускул на лице, когда она положила в жаровню на раскалённые угли девятимесячного ребёнка и ни капли жалости не отразилось в её глазах от того, что ребёнок умер не сразу, корчась от боли и заливаясь истошным криком. Лир и Майя также смотрели на это с каменными лицами, держась за руки и ощущая, как ладони их потеют так, как будто их окунули в воду. По окончании ритуала оба ощущали опустошение и непонятный страх, но не решались сознаться в этом друг другу. Ведь им предстояло пройти через это ещё сто девяносто восемь раз. Чтобы как-то расслабиться после пережитого, они вместе приняли горячую ванну, пытаясь веселиться, обнимаясь и ласкаясь друг к другу в воде с растворёнными в ней благовониями, но у обоих не проходила внутренняя дрожь и закрадывающиеся в душу сомнения… в своих отцах. На другой день Чалки и Кирка пожаловали к ним в княжеский дом, чтобы поинтересоваться, не могут ли они теперь, после того, как оказали услугу хозяину и его супруге в храмах, переехать в хороший каменный дом в посёлке для жрецов. Лир встретил их с мрачным выражением лица. Он не испытывал чувства благодарности к этим лахи за то, что они совершили для него то, что отказывались сделать другие, но понимал, что эти люди ему ещё нужны и за это их ненавидел.  — Вот выполните всё до конца, тогда получите свой дом!!! — рявкнул он на них. — Ещё сто девяносто восемь детей, вы поняли?! — глаза его свирепо сверкнули. Чалки и Кирка начали усиленно кланяться:  — Мы поняли, хозяин, поняли, мы расстараемся для тебя, мы добудем всё, что ты хочешь! Не сомневайся в нас никак, мы пойдём по всем деревням и если нам не дадут детей добровольно, мы даже выкрадем их для тебя, даже рискуя жизнью! Слышишь, хозяин, мы не пожалеем жизни, настолько мы преданы тебе! Верь нам, верь нам! А скажи, хозяин, ты подаришь нам дом насовсем или позволишь только в нём пожить? Лир окинул их надменным и презрительным взглядом:  — Вы полагаете, что если я скажу «насовсем», то этот дом станет вашей неотъемлемой собственностью и я не смогу его отнять обратно, если решу? В этом мире всё — моё и только моё. Даже ваши жизни. Я пущу вас жить в хороший дом за хорошую услугу с вашей стороны и если вы и дальше будете мне хорошо служить так, чтобы вы действительно были мне полезны — вы будете владеть домом. Чалки и Кирка переглянулись. Затем продолжили:  — На всё твоя воля, хозяин, на всё твоя воля! А дозволь ещё спросить: дашь ли ты отдельный дом и для нашей старшей дочери Гиввы, ведь она достигла брачного возраста и дом был бы её приданым…  — А не слишком ли многого вы хотите? — голос Лира сделался зловещим. — Может, вы хотите сами закончить свои дни, как те, кого вы принесли в жертву богам? Так я могу обеспечить. Или вы считаете, что вы незаменимы? Нет, я всё понял. Любой другой грязный лахи сможет заменить вас, посули я им половину того, что обещал вам! Убирайтесь прочь и не докучайте мне! Слова Лира оказались истиной. Многие из народа лахи оказались готовы оказывать ему услуги в храмах Каджи и Свири. Мужчины и женщины лахи с толпами своих детей потянулись в город Майи со всех краёв материка Гобо, готовые на всё, чтобы стать жрецами новоявленных богов. Они запрудили улицы города, это было летнее время и они ночевали прямо на улице на рваных матрацах, на рогожках или голой земле, стремясь изо дня в день попасть на приём к Лиру, чтобы попроситься на служение в храм. И поскольку у Лира был теперь обширный выбор, он не торопился брать в жрецы каждого лахи подряд, в глубине души надеясь, что жрецами его отца и отца Майи согласится стать кто-нибудь из народа, считающегося более благородным, чем лахи. Лир выдвинул условие: он даст только испытательный срок на служение жрецом только тем лахи, что смогут принести ему в храм младенцев не старше двух лет. И всего за несколько дней лахи притащили в храм Каджи и Свири детей до двух лет больше, чем было нужно. Детей помещали в дальние кельи в закрытых частях храма и новым жрецам из лахи поручали присматривать за ними и кормить их — до часа приношения их в жертву. Лир испытывал непонятный страх и тревогу. Ему не хотелось думать, как и откуда лахи могли добыть этих детей и что дети эти далеко не все были отданы родителями добровольно. Он не боялся, что родители, лишённые своих сыновей и дочерей могут попытаться отомстить ему. Их месть, в таком случае, обернётся против них, потому что горы и сила Каджи защитит Лир от любого мстителя. Его страшило то, что у него появились сомнения относительно правильности своих поступков. Сын коровы мычал где-то в глубине его души, слёзно и тоскливо, страдал, как может страдать тот, кто сам становился жертвой чужой плотоядности и хищности. И над ним смеялся и издевался демон, жаждущий могущества и власти, для которого чужая кровь и боль не то, что безразлична, но даже желанна и сладка. Количество жрецов в храмах Каджи и Свири значительно выросло. Лир не торопился их баловать, раздавая деньги и отдельные дома, приостановив строительство жреческого посёлка. Он приказал наспех построить для них несколько бараков из брёвен, без всяких удобств, предоставив им вместо кроватей дощатые нары. Но лахи всё равно не отказывались от службы в храмах. Потому что бараки хоть и были без удобств, но в них были печи, которые зимой должны топиться, им выдавали новую одежду взамен рванья и сытно кормили в столовой при храме. Это было лучше прежней бродячей жизни. Но даже не сытость, тепло и новая одежда прельщали корыстолюбивых лахи. У каждого из представителей этого отверженного и всеми нелюбимого народа была теперь новая мечта: обратиться в могущественную касту служителей культа, стать жрецами по-настоящему сильных богов и добиться этим власти и всеобщего уважения. Конечно, лахи, с их убеждениями, что гордость и достоинство — отрицательные качества, не придавали бы особого значения такой ценности, как уважение других людей, если бы это не сулило определённую выгоду. Тем более, если лахи считали, что уважать возможно лишь силу и то, что наводит страх — именно этих качеств они и жаждали для себя. И потекли в храмах реки крови в пасть каменного идола, и запахло в другом храме жареным мясом… И никто не препятствовал этому, многие догадывались, но — молчали. И занимались тем, что было привычнее всего — терпели. И было принесено богодемону Каджи сто детей и столько же — богодемону Свири. Это была их победа, принесённая им их детьми — Лиром и Майей. Сами же Лир и Майя переселились в роскошный дворец, который, наконец, был заполнен великолепной мебелью, коврами и другими дорогими утончёнными вещами. В этом дворце на возвышении было воздвигнуто два трона, облицованных плитками из червонного золота и инкрустированных драгоценными каменьями высшей породы. Один трон Лир установил для себя, другой — для своей жены. Подарки Лира для Майи были ошеломительны. После свадьбы с ней он сделал ей такой подарок: ювелирную мастерскую, в которую были наняты лучшие ювелиры Гобо. Майя имела право в любое время заходить в сокровищницу, где хранились драгоценные камни и взять из неё всё, что ей желалось и сколько хотелось, даже все до единого лучшие коллекционные камни, чтобы искуснейшие ювелиры изготовили из них для неё великолепные украшения. Лир также придумывал украшения сам и отдавал приказ мастерам их создать, а когда они были готовы, он дарил их Майе. Эти же ювелиры создали имперские короны для Лира и Майи. Лир слал к Майе купцов, которые несли ей тюки лучших тканей и она могла забрать у них всё — Лир приобретал это для неё, как щёлкал пальцами, не жалея денег. Да и сам он начал одеваться более нарядно, ему, правителю мира, было неприлично ходить в простых льняных одеждах. Со всех концов Гобо Лиру шли отчёты о строительстве храмов в больших городах — храмы строились, никто не смел отложить их возведение или затянуть этот процесс. Всё шло, как по маслу, как будто жители материка не просто принимали культ новых богов под давлением силы, а начали жаждать этого. В храмах Каджи и Свири в Уш открылись курсы жрецов — жрецы, что уже полностью изучили культ поклонения новым богам от Лира теперь обучали новичков, чтобы в последствии разослать их для служения по всему материку. И, поскольку учителями были жрецы из народа лахи, то и в ученики они набирали людей из своего же народа, хотя жрецами Каджи и Свири были уже не прочь стать и нелахи. Лиру, когда-то желавшему, чтобы жрецами его отца были люди не из лахи, теперь испытывал к этому полное равнодушие. Ему было безразлично, что презренный народ лахи превращался в элитную жреческую касту. Если его отец Каджи не против этого, то какое дело до этого Лиру? После того, как Каджи и Свири были принесены в жертву двести младенцев и Лир вместе со своей женой присутствовал на каждом жертвоприношении, в нём как будто что-то сломалось изнутри и появилось ощущение грязи — во внешнем мире и во внутреннем. И он уже не отделял народ, что считался грязным от того, что числился в более чистых. Все люди стали одинаково равны для него в своей смиренной низости и скотском равнодушии.  — Вот вы и получили тех богов, что заслужили, — нередко произносил он вслух. Но больше всего его волновало собственное тело. Оно старело. Волосы поседели больше, чем наполовину, на теле местами появилась дряблость, несмотря на то, что Лир старался укреплять его гимнастикой и купанием в снегу и горных реках.  — Если бы у меня было лицо, наверно, оно было бы в морщинах, — горько рассуждал он. Возраст Майи к тому времени приближался к сорока годам, но она была по-прежнему очень красива и её не портила даже излишняя полнота. Она выглядела моложе своих лет и тщательно следила за собой, чтобы удержать свою моложавость и красоту.  — Твоя красота по-прежнему чудесна! — говорил Лир, гладя её волосы, которые, возможно также не были бы лишены седины, но парикмахеры Майи искусно закрашивали их специальной краской для волос. — Моя старость опережает твою, а что же будет ещё через несколько лет? Будешь ли ты ещё любить меня, когда я стану совсем дряхлым, настоящим стариком?  — Я не могу представить себе, что я не люблю тебя! — отвечала Майя, горячо целуя его руки. Лир всё меньше уделял времени делам своей империи, считая свою миссию почти завершённой, и всё больше часов проводил со своей женой, предполагая, что ему уже недолго осталось быть с ней. Очень часто они уединялись в горах, их нёс в паланкине на своей спине каменный бык, управляемый волей Лира — то вознося их на вершины, то спускаясь в долины, то перенося через реки, то делая грандиозные прыжки через ущелья, бездонные пропасти. Майя успела избавиться от своих причуд по части неприязни шерстяной и меховой одежды и теперь могла даже в зимнее время подолгу проводить время в горах, катаясь на каменном быке вместе со своим мужем. Он не выпускал её из своих объятий и кутал в края своего плаща, несмотря на то, что она была всегда тепло одета. И Лир дряхлел и волосы его уже были не просто седыми — они стали белыми, но Майя по-прежнему любила его и с ужасом думала о разлуке. Однажды Лир произнёс:  — Майя… Думаю, после меня ты ещё долго будешь молодой и красивой… Мы прожили вместе годы и были верны друг другу, но я не имею права требовать, чтобы и после моей смерти ты была мне верна… Ведь ты так красива, а это такое искушение… О, Майя, моя Майя, если бы хоть в сердце твоём навсегда остался только я, даже когда меня не станет! У Майи выступили на глазах слёзы и она разрыдалась.  — Лир! — всхлипывала она. — Да разве я жаждала когда-нибудь так просто кого-то впускать в своё сердце? Ведь и ты вошёл туда против моей воли, так разве не хозяин ты моего сердца навеки? Она стремительно бросилась к нему на грудь и обвила его шею руками. Затем посмотрела на него глазами, напоминавшими ямы:  — Хочешь, я убью себя, чтобы не жить после тебя? — глухо проговорила она. Лир отпрянул от неё и, взяв ладонями её голову, отстранил от себя: