Текст книги "Развод (не) состоится (СИ)"
Автор книги: Диана Рымарь
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 44. Ледяные статуи
Мигран
Я не знаю, сколько мы тут торчим, мои часы замерли на отметке пол-одиннадцатого ночи.
Хваленое, едрить его, швейцарское качество!
Сдохли, суки!
Скорей всего, навернулись из-за низкой температуры, раньше ведь я их не пытал такими экстремальными условиями.
Что до меня…
Мне кажется, я сейчас околею.
Приседать и отжиматься больше не пытаюсь, потому что, по-моему, я больше потерял на этом тепла, чем приобрел. Просто стою неподвижно, как ледяная, мать ее, статуя, и прижимаю к себе Ульяну, которая вообще не двигается.
Единственная причина, по которой я все-таки еще надеюсь сохранить пальцы рук и ног, заключается в том, что ноги мои обуты в ботинки на меху, а пальцы рук погружены в мягкий ворс свитера, надетого на жену.
Ульяна, кажется, и вовсе до сих пор стоит только потому, что использует меня как поддержку.
– Ульяш, ты там живая? – хриплю ей в макушку.
Кажется, голос и тот промерз, если такое бывает.
Мне больно за нее, невыносимо больно. Не такого мужа она заслужила, а того, кто защитит, от любой напасти убережет.
Она даже не отвечает мне, и это пугает до ужаса.
– Улечка, держись, – прошу ее.
И больше ровным счетом ничего не могу сделать.
Все на свете готов отдать, лишь бы она согрелась. Лишь бы она жила… Да хотя бы еще один день с ней провести и то счастье! Как много было у нас этих дней, тех, что я не ценил. Я этими днями разбрасывался. Я годами разбрасывался, и не понимал, что все конечно. Почему об этом не рассказывают в загсе? Почему нас не учат ценить то, что имеем?
Чувствую едва заметное шевеление жены, ее попытку плотнее прижаться. Внутри все обдает кипятком чувств. Жаль снаружи эти чувства не греют.
Мы с Ульяной слились в одно целое, между нами нет никаких границ, нет больше обид, размолвок, недосказанностей. Есть лишь моя нежная земная женщина, бесконечно уязвимая, хрупкая. И я, тот, который не уберег!
Она умирает от холода у меня в руках, а я сделать ничего не могу. В жизни не чувствовал себя более бесполезным и беспомощным.
Боже, спаси и сохрани!
Только его и остается просить, к нему взывать.
Но вдруг мы что-то слышим…
Как провидение…
Какую-то возню и отдаленные голоса. Точно в другой вселенной. И ничего не разобрать. Эта морозилка – настоящий бункер, здесь ничего не слышно.
– Мигран! – стонет Ульяна. – На кухне кто-то есть!
Молюсь, чтобы этим кем-то оказался не Гондон Гондонович Азимов. Кое-как разжимаю руки, которые, кажется, заледенели вокруг Ульяны. Шагаю к двери и что есть силы бью по ней ногой, обутой в ботинок.
– Люди! – ору во все горло. – Люди!
Эти крики разрывают мою гортань. Такое ощущение, что она на хрен замерзла и лишними движениями я крошу ее. Но не останавливаюсь, ору.
Снова и снова прикладываюсь к двери.
Не знаю даже, откуда берутся силы.
Но никто не открывает.
За дверью, кажется, вообще ничего не происходит.
Ульяна так и стоит, скукожившись. Смотрит на меня обреченным взглядом, ее ресницы, брови и вылезшие из-под свитера волосы уже заиндевели от холода.
– Никто не отвечает, да? – тихо спрашивает она.
Но тут в уши врезается дикий скрежет, будто кто-то пытается срезать замок морозильной камеры болгаркой.
Лютый скрежет.
В то же время такой желаемый, живой!
Мы с Ульяной набираемся сил, подаренных нам надеждой. Становимся перед дверью, обнимаемся, хотя нас натурально колотит от холода.
Ждем, ждем… Из последних сил.
И вот…
Дверь открывается.
Первое, что слышу, это вопль матери:
– Живые, ребятки!
Вот кого ожидал увидеть за дверью в последнюю очередь.
Глава 45. После
Мигран
Я сижу возле кровати Ульяны в одноместной палате частной клиники.
Да, опять провел тут почти всю ночь.
Жмурюсь из-за утренних лучей солнца, что нещадно бьют в окно, не закрытое жалюзи. Одновременно любуюсь спящей женой.
Все-таки какая она у меня удивительная. Тем более удивительно, как в ее теле зарождается жизнь. Пусть она носит не первого нашего ребенка, но для меня это по-прежнему таинство.
И счастье, что малыш в порядке.
Женский организм – уникальная выдумка природы. Ульяна чуть насмерть не замерзла, а плод оставался в тепле, и, может быть, даже не ощутил разницы, ведь находился у матери под сердцем, где всегда тепло.
Теперь, когда я осознал, как хрупка жизнь, не мог заставить себя отойти от жены. Мне тут в кресле рядом с ней спится в разы лучше, чем где бы то ни было еще.
Ульяну держат в клинике вот уже третьи сутки, тестируют, проверяют, лечат признаки обморожения.
Я тоже капитально подмерз, заработал насморк и больное горло, отморозил себе задницу, кожу на спине. Еще хожу теперь с красной мордой, как алкаш. Кто бы знал, что такое бывает, если провести достаточно много времени на морозе.
Говорят, все сойдет и довольно быстро, если не буду забывать мазать кожу хренью, которую мне прописали. На мне все заживает, как на собаке.
Вроде бы и у Ули все будет без последствий. Кожу на лице подлечат. Благодаря моему свитеру она не отморозила ни нос, ни щеки, ни даже уши.
Дико звучит, да? Отморозить уши…
В детстве казалось смешным, когда мать орала – надень шапку, отморозишь уши… А когда оказываешься в ситуации, подобной нашей, это уже ни хрена не смешно.
На самом деле, нам с Ульяной очень повезло, мы живы, здоровы, ребеночек жив.
Вроде бы можно расслабиться по этому поводу, но…
Я все кручу в голове цифры.
22:00 – Ульяна попадает в морозильную камеру.
22:05 – Десять ноль пять – я, дебилушко, только догадываюсь зайти в «Сапфир».
22:10 – Я ругаюсь на кухне с Ренатом Азимовым.
22:13 – Попадаю в гребаную морозилку и нахожу Ульяну.
22:43 – Нас вытаскивают.
Я провел в морозилке ровно полчаса и чуть не окочурился.
Ульяна – сорок три минуты. Тринадцать минут в поварской форме и полчаса в моей шмотке. Мои вещи определенно спасли ее, потому что жену уже трясло, когда я попал к ней. Как мне потом объяснили врачи, то был явный признак гипотермии.
А казалось бы, что такое сорок три минуты? Так, тьфу. Серия сериала, который мы иногда смотрели с Ульяной по вечерам. Половина времени, которое я провожу в дороге на работу в час пик. Я даже на обед и то бывает трачу больше времени…
Однако в морозилке минуты текут совсем по-другому.
За эти сраные сорок три минуты мы с Ульяной чуть не лишились жизни.
Я замерз как последний черт, мне никогда не было так холодно. Я больше в жизни ни на каких лыжах кататься не поеду. Только тропики, только адская жарень.
Что если бы моя мать не всполошилась? Или всполошилась на полчаса позже?
Мы бы не выдержали еще полчаса! А даже если бы выдержали… Возможно, лишились бы конечностей, схлопотали критическое переохлаждение. Это когда организм концентрирует кровоснабжение только в жизненно важных органах, остальное отмирает. Мы влегкую могли остаться инвалидами!
Все же я благодарю бога, что Азимов запихал в морозилку и меня тоже, не только Ульяну. Без моего термобелья для нее все закончилось бы плохо. Маленькая, стройная, легко одетая, не приспособленная к подобного рода температурам, она всерьез могла умереть.
А потом Азимов бы сказал как ни в чем не бывало – сама дура, залезла в морозилку, там и замерзла.
А чЕ тАкОвА?
Прямо как подростки говорят и пишут.
И ему бы даже, может, поверили…
Ведь этот хлыщ очень ловко пытается от всего отбрехаться. Даже прямо сейчас! Даже после того, как лично закрыл в морозилке и меня тоже.
Самое обидное – успешно.
Все эти дни поет на допросах соловьем.
Текст его песен – просто заслушаться можно:
«Какой такой пистолет? Нет у меня никакого пистолета! Обыщите все, я оружия никогда в руках не держал! Только в армии, больше двадцати лет назад…»
«Как это двое человек оказались закрытыми в морозилке на моей кухне? Быть того не может! Они, наверное, сами туда забрались! Я ни при чем, какой мне резон их туда запихивать?»
«А вот у них есть резоны меня оболгать. Ульяна Григорян – отвратительный кондитер. Сколько мне пришлось ее покрывать… У нее косяк за косяком, невыносимо просто. Ее муж – самодур и шизофреник. Сколько раз пытался обвинить меня в том, что я якобы ухлестываю за его женой! Почти сорокалетней беременной старухой! Как будто я себе помоложе найти не могу».
«Как это я для Ульяны Григорян организовывал ужин? Я для Леночки, моей давней любовницы. Мы с ней вместе… Жениться хотим, а вы тут!»
Это лишь малая часть из всего того бреда, что он выдал.
Наше слово против его.
Но то были цветочки.
Ягодки начались, когда у него появились свидетели.
Первой пришла доказывать невиновность Рената Азимова – администратор, Елена Астафьева. Собственно, Азимова вытащили из постели, где он был с той самой Еленой в ночь, когда нас спасли. Натурально вытащили – он самозабвенно занимался с ней сексом в одном из люксов гостиницы.
Вторым оказался официант Филька, который клялся на кресте, что собственными глазами видел, как Азимов ужинал с Еленой Астафьевой.
И все в таком духе. И все по тому же месту.
По версии Азимова, это я, дебил недоделанный, сам пихнул Ульяну в морозилку, сам же с ней закрылся, чтобы выпытать у нее про любовников. И сам же нашел подельника, который нас запер. Больше того, подговорил собственную мать, чтобы та пришла и открыла нас.
Как, скажите мне на милость, после всего этого пытаться решить вопросы с Азимовым по закону? Он изворачивается похлеще ужа на сковородке.
Однако я недавно понял про себя кое-что важное…
Я не очень законопослушный гражданин.
Более того, я нашел себе достойного единомышленника.
Если что-то нельзя решить по-нормальному, можно ведь зайти и с подвыподвертом.
Чувствую жужжание телефона, проверяю, читаю сообщение от Дживаняна: «Все готово».
А что это загадочное «все», Азимову предстоит скоро узнать.
Через время получаю второе сообщение: «Объект вышел из полиции, направляется домой. Берем?»
Все-таки отпустили гада, сволочи.
«Берите», – отвечаю.
Серьезно, Азимов же не думал, что он так просто от меня отделается?
Глава 46. Зеленый торт-мороженое
Мигран
В уши врезается карканье ворон. Отчего-то оно особенно зловеще звучит именно здесь – на свалке машин.
Мы стоим между длинными рядами сваленных друг на друга старых и ржавых автомобилей. Справа находится прессовщик – огромная махина, способная сплющить хоть газель. Там уже стоит старый черный вольво, который мы выбрали жертвой для сегодняшнего мероприятия.
Надо сказать, нас тут собралась целая компания.
Я, рядом со мной Дживанян, также его охранник, дуболом по имени Жора, и мои гаврики, которым теперь до конца жизни отрабатывать вину за то, что не уберегли босса.
И конечно же, Азимов собственной персоной, куда ж без него.
Мы его специально похитили, чтобы затащить сюда. Собираемся немного поиграть… Ему же весело было над нами издеваться. Пришло мое время как следует повеселиться.
– Раздевайся, Ренатик, – говорю ему со злорадной усмешкой.
– Что? – пищит он жалобно. – Так холодина же…
– Минус два, считай курорт, – посмеиваюсь я. – Всяко теплее, чем минус восемнадцать.
– Вас посадят! – разоряется Азимов.
Хочу заметить, его голос звучит совсем неуверенно.
Он потрясает связанными в запястьях руками и снова пытается возмущаться:
– Полиция поймет, что это ваших рук дело. Если хотите знать, в здании, где я живу, повсюду камеры, и они наверняка запечатлели, как ваши люди забирают меня у родного подъезда…
– Правда? – Я аж чуть не всхрюкиваю от смеха. – То есть ты в отеле догадался пошаманить с камерами, а я, по-твоему, нет? Не работали сегодня в твоем доме камеры. Я тебе больше скажу, во всем квартале был сильнейший сбой. Ничего ни у кого не работало…
Вижу, как Азимов бледнеет.
Снова требую:
– Раздевайся, козлина!
– Но как же? – пищит он и снова трясет связанными руками. – Я же не могу, руки…
– Срежьте с него одежду, – командую своим людям.
– А-а-а… Не-е-ет… – орет Азимов.
Да поздно.
Потому что мои люди достают из карманов портативные ножи и двигаются в его сторону.
Дальше слышатся одни маты, крики, жалобные вопли, звуки рвущейся ткани.
Бывший директор Ульяны и без того был не слишком тепло одет, только в пиджак и брюки, успевшие изрядно измяться за несколько дней допросов в полиции. Опять же, не стиранные.
Но мне отчего-то приятно смотреть и слушать, как он визжит, когда с него буквально срывают одежду. Оставляют лишь семейные трусы да белую майку, давно потерявшую свежесть.
Надо заметить, у Азимова имеется отвратительное брюхо, которое он умело скрывал под костюмом.
– В-в-вы з-з-заморозить меня хотите? – чуть не плачет он. – Убить? Вам это с-с-с рук не с-с-сойдет…
– Что ты глупости говоришь, – пожимаю плечами. – Мы не какие-то там убийцы. Мы честные и справедливые люди, око за око, торт за торт…
Я щелкаю пальцами, и ребята достают из коробки зеленый торт-мороженое. Тот самый, над которым трудилась Ульяна в тот злосчастный день. Он ведь так и остался лежать в морозилке, никем не тронутый.
Надо сказать, при виде этого легендарного угощения у Азимова расширяются глаза.
Достаю ложку, подхожу, тычу в него ею.
Он с опаской берет и замирает с шокированным видом.
– И без того холодно… – лепечет.
– Жри, сука, – цежу сквозь зубы. – Ты ж хотел торт-мороженое. Жену мою из-за него с выходного сдернул. Теперь жри, не пропадать же добру. А не начнешь жрать, я тебя в этот торт мордой…
Угроза действует.
Азимов неуклюже пытается отколупнуть от замороженного торта кусочек, сует в рот, при этом стучит зубами по ложке. Холодно, наверное, касатику. А еще изнутри мороженое теперь холодит.
– Еще жри! – Нависаю над ним. – Ты половину у меня сейчас сожрешь…
– Я так окочурюсь! В нем же пять килограммов, – жалобно стонет директор.
– Ага, – киваю с довольной миной.
Нисколько его не жалко.
Мы долго наслаждаемся его мучениями. Доводим пузана до слез, и не по одному разу.
Его истерика выглядит жалко и по-бабьи. Но я хочу, чтобы он все досконально прочувствовал.
Насмотревшись на рыдающего, обмазанного зеленым мороженым Азимова, я тычу вправо.
– А теперь добро пожаловать в авто, господин директор.
Показываю на черный седан, стоящий на платформе под прессом.
– З-з-зачем? – Глаза Азимова делаются огромными. – За что? Я же ничего…
– Вот-вот. – киваю. – Как только созреешь рассказать на камеру, за что мы тебя тут прессуем, сразу выпустим!
– Пшел! – рычит на него охранник Дживаняна.
И заталкивает в машину.
Ох и страшно это, наверное, сидеть в тачке, которую сейчас превратят в блин…
Глава 47. К жене
Мигран
Пока еду обратно в больницу, в голове все крутятся признания Азимова:
«Или мне, или никому! Меня так отец учил. Баба должна знать свое место!»
Он и вправду запланировал убийство Ульяны на тот злосчастный вечер.
Планировал сильно заранее – на случай, если она не согласится быть с ним. Врезал замок в морозилку, сломал механизм аварийного открывания. Настроил всех так, будто это для пользы дела. Даже стейки и то сам воровал, сука. Чтобы повод был врезать замок…
Что у человека в голове? Не имею ни малейшего понятия.
Дальше дело было так: он отправил всех из кухни, подготовил подкупленных свидетелей. Словом, проделал огромную работу.
Специально заказал Ульяне такой торт, чтобы она нервничала и бегала в морозилку проверять, застыл ли заказ. Чтобы всегда была отмазка – я понятия не имел, что она там, это все трагическая случайность!
Самое смешное, ему поверили бы.
Не я, конечно, но другие люди.
Не появись я в тот вечер на кухне, ему удалось бы обстряпать дело и, возможно, даже не присесть за это на полжизни. Будь я каким-нибудь обыкновенным водилой или разнорабочим, в общем, человеком, не имеющим вес, сто процентов так и случилось бы. А после он продолжил бы искать свою идеальную женщину, попутно убивая всех неподходящих.
Но самым диким из его признаний было даже не это.
Когда мы закончили съемку его рассказа про Ульяну, Азимов вдруг спросил:
– Про остальных тоже рассказывать?
Тут-то мы с Дживаняном знатно охренели.
Ульяна была даже не третьей жертвой Азимова, которой не посчастливилось привлечь его внимание.
Последнюю он сбросил с высоты вниз, предпоследнюю утопил на яхте в Турции, а самую первую свою жертву отмудохал с отцом до смерти и свалил вину на родителя. Каково, а?
Словом, мы с Ульяной еще легко отделались.
Азимов умен как черт и изворотлив, словно осьминог. Но он не учел одну вещь – силу нашей группы поддержки, а именно семьи. У самого-то семьи нет, вот и не сообразил, что мою не так просто будет нейтрализовать.
Слава богу, что это так.
Семья для меня – все. Это единственное, ради чего стоит жить и работать.
Свою семью я теперь пуще прежнего беречь буду. Родителей, детей, а главное – жену.
Азимову же прямая дорога в тюрьму или психушку. Пусть с ним органы разбираются. Доказательной базы у них теперь прессом, благодаря нам. Обвиняемый тоже в наличии – мы ведь аккуратнейшим образом снова доставили его в полицию. Перед этим даже дали ему возможность выкупаться и переодеться, чтобы скрыть следы всего того, что происходило на свалке.
После всех признаний на камеру бывший директор Ульяны больше не вякал про свою невиновность. Наоборот хотел к ментам, что немало нас удивило.
Приезжаю в больницу, полный знаний, которые не очень-то хочется рассказывать Ульяне. Ведь это далеко не приятная вещь – докладывать жене, что она работала с настоящим маньяком, который в кабинете расставлял фотографии жертв.
Однако что-то рассказать все равно придется. Я ведь обещал Уле, что все возьму под жесткий контроль.
Мысленно прокручиваю в голове, что стоит сказать жене, а что оставить за кадром.
И…
Когда приезжаю в клинику, неожиданно обнаруживаю, что рассказывать-то некому.
Пра-а-авильно…
Зачем меня дожидаться?
Зачем ей нужен муж?
Кто я ей вообще?
Мы с ней не раз и не два говорили, пока Ульяна лежала в клинике. Но то все были бытовые разговоры – как она себя чувствует, какую еду хочет, что ей привезти в больницу. Я все исправно привозил, сидел с ней, в мечтах строил планы на будущее.
О главном не говорили, да.
Я молчал, потому что хотел сделать предложение венчаться дома, а Уля… Просто не говорила, и все. Я не знаю, почему.
Но то признание в любви в морозильной камере до сих пор звучит в голове. Зачем оно было? И было ли вообще? Может, причудилось мне?
Честное слово, уже хочется биться головой об стенку!
Лишь позже замечаю в одном из мессенджеров сообщение от Ульяны: «Уехала домой, приезжай».
Для чего? Она в очередной раз хочет меня послать?
Честно, был бы бабой, уже разрыдался бы. Потому что ну сколько можно уже? Но я мужик, мужикам слезы лить не пристало.
Нещадно запихиваю чувства внутрь. Плотно сжимаю челюсти, возвращаюсь обратно к машине и рулю по известному адресу.
Если хочет послать, пусть скажет мне все в лицо.
Глава 48. Чувства наголо
Ульяна
Я возвращаюсь из супермаркета с ворохом пакетов и коробок, которые еще нужно склеить скотчем.
Немного нервничаю, потому что от Миграна ни слуху ни духу.
Укатил с утра пораньше в неизвестном направлении, да так и пропал. Даже на сообщение мне не ответил, я аж переволновалась. Чем так занят?
Однако, когда поворачиваю к дому, вижу его машину.
Подхожу, наблюдаю за тем, как он сидит за рулем весь зеленый, со сжатыми в нитку губами.
Аккуратно стучу в окно:
– Мигран? Ты в порядке?
Он даже не сразу слышит меня. Как робот, поворачивается в мою сторону.
Тут я пугаюсь по-настоящему, ведь взгляд, как у зомби, честное слово.
– Мигран! – Я снова его зову. – Пойдем ко мне, кофе напою. У тебя что, давление упало? Бледный, почти зеленый… Может, у тебя сахар скакнул? У меня шоколадка есть.
Неожиданно он оживает. Почти нормально реагирует на мое приглашение, выходит из машины.
Вопросы про здоровье игнорирует, сразу выдает претензию:
– Почему сбежала из больницы, тебе там до завтра…
Я закатываю глаза и перебиваю его:
– Мне надоело там лежать, я в порядке, хотела поскорее домой.
Он не унимается:
– Но зачем втихушку? Я же волновался.
– Я бы сделала это не втихушку, но ты сбежал. Сам виноват!
– Был занят. – Он снова поджимает губы, а потом наконец замечает коробки и пакеты в моих руках. – Уль, я не понял… Ты вещи собираешь?
– Ну да, – киваю. – Не оставлять же их тут. Я много чего купила, так, по мелочи, и для маленьких – нашего и Каролины. Да и твоя мать зачем-то привезла кучу всего. Жалко бросить. Сейчас соберем и закажем газель.
В этот момент замечаю, как у моего мужа вытягивается лицо.
– Так ты возвращаешься домой? – спрашивает он. – А я? А мне… Вещи собирать? Или можно с вами там…
Хлопаю ресницами, не понимаю, о чем он. Ведь помирились же в морозилке, разве нет?
– Ты что там себе надумал? – спрашиваю у него напрямик. – Почему так странно смотришь? Опять что-то насочинял себе про меня?
– А я что? А я ничего… – машет он головой. – Вообще ничего не сочинял, Ульян.
Ага, ага, не сочинял.
– Пойдем, – командую мужу.
Сгружаю на него связку коробок и открываю дверь в подъезд.
Когда мы поднимаемся по лестнице и заходим в квартиру, я первым делом прошу детей:
– Пожалуйста, сходите в кафе, поешьте мороженого или кофе выпейте. Нам с папой нужно поговорить, как следует помириться.
Все наши чада как по команде шагают в прихожую, натягивают обувь и куртки, спешат на выход. И только когда они покидают квартиру, я понимаю – ведь не выдала им деньжат. На что станут покупать мороженое?
Хватаю кошелек, спешу за ними, ловлю уже на лестнице, выдаю им пару тысяч на кафе.
– Хватит?
– Мам, только это, – тычет в меня пальцем Артур. – Вы ж опять не поругаетесь, да?
При этом смотрит на меня очень внимательно, я бы даже сказала – изучающе. Собственно, Арам с Каролиной смотрят ровно так же. Вот это стресс у детей со всеми этими перипетиями.
– Я очень постараюсь, – обещаю им. – Идите, идите.
Машу им рукой, и они исчезают на лестнице.
А когда возвращаюсь в квартиру, вдруг обнаруживаю, что Миграна в прихожей нет. На кухне тоже, и в гостиной…
Зато благоверный находится в спальне. Как раз успевает стянуть с ноги черный носок. Все остальное просто уже снял.
Стоит теперь передо мной во всей своей красе, демонстрирует ничуть не пострадавшее от холода мужское достоинство. Надо сказать, внушительное.
Хлопаю ресницами, как молодая дурочка, и спрашиваю:
– А что это ты тут творишь?
Муж выдает:
– Ты же сама сказала – мириться, разве нет? Я что-то неправильно понял?
Эм, мог бы для приличия хотя бы пару минут со мной поговорить, прежде чем расчехляться. Как делают все нормальные люди. Но нормальность – это не про Миграна.
Ух…
Я бы, конечно, могла сейчас состроить оскорбленную мину и заставить его спрятать свой крайне выдающийся агрегат. Но отчего-то у меня нет совсем никакого желания на него дуться.
– Иди же ко мне… – зовет Мигран вкрадчивым голосом. – Ласкать буду…
Кидаю на полочку кошелек, делаю шаг к Миграну и говорю:
– Ласкай.
Проходит всего лишь одна маленькая секундочка, и я оказываюсь в объятиях Миграна.
В груди все ухает от его близости, а низ живота сладко тянет в предвкушении.
Муж жадно целует меня в губы, прижимает к себе. А потом и вовсе, как пушинку, поднимает на руки и устраивает в кровати.
Мы вместе стаскиваем с меня одежду, и вот…
Я вновь перед ним почти нагая.
В одном нижнем белье – как в тот день, когда он выгонял меня из дома.
Неожиданно дико смущаюсь. Здравствуйте, дорогие комплексы, которые появились у меня после того случая. Что-то внутри меня сжимается в тугой комочек, и возбуждения нет как нет.
Пытаясь как-то оттянуть время, прошу мужа:
– Проверь, замкнула ли дверь? А то дети как войдут в самый неудачный момент…
Мигран кивает, соскакивает с кровати и хватает мое полотенце с дверцы шкафа. Накидывает его на бедра и спешит в прихожую.
Я же чувствую себя глупее некуда.
Что за дурацкий у меня мозг, который подсовывает в такой ответственный момент совершенно ненужные воспоминания?
В конце концов, мне тридцать восемь лет, мы с Миграном двадцать лет вместе, спали тысячу раз, не меньше. К чему теперь смущения и прочее? Неужели тот единственный раз, когда он раскритиковал меня голую, так на меня повлиял?
Я ведь даже уже не злюсь на него совсем! Вся моя злость к Миграну закончилась в тот момент, когда он надел на меня все свои вещи там, в морозилке. Когда он замерзал, а мне замерзнуть не дал.
Но поди ж ты, сидит что-то эдакое внутри. Чувствую себя не любимой и желанной женщиной, а какой-то крокозяброй, и хочется поскорее закрыться.
За те несколько секунд, что муж ходит, я успеваю завернуться в голубой плед.
– О-о, мне подарочек, – посмеивается он, войдя в спальню. – Сейчас разверну!
Хочу сказать ему, чтобы шел куда подальше, но слова не слетают с губ.
Ведь это было бы так глупо отказать ему в близости после того, как сама позвала мириться.
Молча наблюдаю за тем, как он приближается, красивый, словно бог. Скольжу по нему взглядом, когда он скидывает полотенце с бедер. Надо же, ничуть не потерял энтузиазма, все по-прежнему в полной боевой.
Закусываю губу, жду, что будет дальше.
А дальше Мигран опускается на колени перед кроватью – у моих ног. Вопреки своему обычному поведению, он не торопится. Осторожно разворачивает плед, кладет ладони на мои ступни, ведет руками вверх. Потом прижимается губами к голеням – сначала к одной, потом к другой.
Вот так руками и губами он продолжает ласкать меня, оголяя сантиметр за сантиметром, пока не добирается до верхней части бедер.
А между ними стратегическое место, между прочим.
По мне поневоле снова ползут мурашки возбуждения и предвкушения близости.
Муж передо мной на коленях, он нежен как никогда, ласков, в то же время настойчив.
Я тихо вскрикиваю, когда Мигран сдергивает с меня плед. При этом чувствую себя настоящей трусихой.
Однако в эту самую секунду он окидывает меня таким обожающим взглядом, что перехватывает дыхание.
– Богиня!
Он говорит это с таким чувством и так ясно показывает, как возбужден, что меня пробирает. И… Я снова чувствую себя желанной по-настоящему.
Это очень приятное чувство – знать, что твой любимый тебя отчаянно хочет. Оно опаляет меня изнутри жгучей страстью.
Мигран подливает масла в огонь:
– Готовься, женщина, сейчас буду целовать тебя всю!
И целует, причем так самозабвенно и так прицельно, что за каких-то полчаса я успеваю побывать на небесах целых два раза! Он и раньше ласкал меня подобным образом, но никогда с такой жадностью.
Я чувствую его в себе и млею от удовольствия.
Каждый его толчок, каждый рык наслаждения для меня лакомы.
Мигран любит меня жарко и долго. Мне хочется стонать в голос, когда он доводит нас до пика удовольствия.
– Я думал, этого уже никогда не случится, – говорит он мне в губы.
Тихо отвечаю, плотно к нему прижавшись:
– Я люблю тебя, муж…
Он осторожно перемещает свой вес на бок.
Вдруг говорит:
– Подожди, Уль, у меня кое-что есть…
С этими словами он спрыгивает с кровати, спешит к своей одежде, мятой горой лежащей на кресле возле кровати. С полминуты там копошится и вскоре достает синюю бархатную коробочку, спешит обратно ко мне.
– Что это? – спрашиваю с удивлением.
Он открывает коробочку, и вскоре я вижу кольцо удивительной красоты. На меня смотрит камень насыщенного сине-зеленого оттенка, а когда я приглядываюсь к нему, при отблеске ночника вижу сиреневые вкрапления.
– Это сапфир-хамелеон, удивительно редкий камень, один на миллион, прямо как ты! – заявляет Мигран.
Усаживаюсь в кровати, прикрыв пледом разгоряченное тело, с удивлением спрашиваю:
– Когда ж ты его купил?
– В день, когда ты вместо встречи со мной убежала на работу готовить торт для Азимова, – многозначительно говорит муж.
А потом наклоняется ко мне, помогает примерить кольцо. Оно идеально мне подходит.
– Очень красивое, – подмечаю с чувством.
Смотрю на мужа, а у него глаза блестят.
– Уль, – хрипит он, присаживаясь рядом. – Там в морозилке я думал, что невозможно любить тебя еще больше. Так вот, авторитетно заявляю – можно. Я тебя обожаю! Давай венчаться! Я очень этого хочу…
– Давай, – отвечаю я, загипнотизированная его признаниями.
Как только Мигран это слышит, снова набрасывается на меня с поцелуями.
Бедные наши дети, сколько ж мороженого им придется съесть, пока мы с Миграном вдоволь намиримся.
