Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"
Автор книги: Диана Билык
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 31. Генри
Как же она кончает. Приоткрыв покрасневшие от поцелуев губы, запрокинув руки над головой, вцепившись до белых пальцев в подушку, приподняв упругую грудь.
Я сошел с ума рядом с ней.
И почему мне не попалась опытная, мерзкая тварина? Жадная, некрасивая, глупая. Почему я связал себя узами помолвки с этой нежной и хрупкой девочкой, что сейчас так умопомрачительно сжимается вокруг моих пальцев?
Я же мог отступить. Еще тогда в беседке, при первой встрече, мог встать и уйти.
Или нет?
Мне кажется, что я уже порвался. На части, лоскуты, рассыпался на крошки. Просто рассеялся в воздухе, как вода из пульвелизатора.
Ромашка. Такая светлая, нежная, как летний цветок. Моя ромашка.
Свинтило мозг напрочь! О чем я думаю?
Валерия сводит от судорог ноги, дрожит еще больше, чем до этого. Я позволяю ей немного привыкнуть к ощущениям и замечаю голодный-нерастраченный блеск в светлых глазах.
– Лера… – скидываю халат и быстро надеваю презерватив, замечаю, как она наблюдает и кусает губы. Поднимаюсь к ней, нависаю. Невеста тянется, оплетает худыми руками мою шею, царапает, до боли тянет волосы. И я уже не противостою, потому что не могу. Она сильнее меня. Намного сильнее.
И когда я застываю, будто пораженный параличом, Валерия перехватывает меня за пояс, прижимает к себе и шепчет:
– Смелей же, Север, я не засушеный василек. Не рассыплюсь.
– Дороги назад не будет, – больше для себя, чем для нее, выпускаю сквозь приоткрытые губы. Дыхание обжигает кожу, и я чувствую, как вены набирают кровь, как они наполняются чрезмерно и почти разрывают меня изнутри.
– И не нужно, – Лера царапает лопатки, пересчитывает ребра и замирает взглядом на восставшей плоти. – Я хочу, чтобы ты сделал это. Или трусишка? – она сладко улыбается и волнующе касается моих бедер ладонями, сжимает ягодицы и пропахивает пальцами спину. Возвращается юркими ручками вперед и дрожащими пальцами ведет по перевитому венами члену.
Я едва не кричу от назойливо-кисейных прикосновений, но запретить ей сейчас не в силах. И оттолкнуть уже не могу. Эту муку мне не преодолеть, а если Лере суждено стать последней невестой – пусть. Ради такой женщины и умереть не страшно.
– Ты удивишься, каким разным я могу быть, ромашка, – напираю немного, подвигаюсь вплотную. Нащупываю пальцами влажные складочки и раскрываю их для себя. Чувствую ее жар и пульсацию, и меня трясет от предвкушения, качает, будто я выпал в бушующее море в маленькой дырявой лодке.
– Я хочу знать тебя разным, – одними губами говорит Валерия и подается немного вперед, позволяя войти в нее. Нырнуть в тесный грот и задохнуться протяжным встречным стоном.
Она горячая, раскаленная, влажная. Я едва держусь, чтобы не сорваться с цепи. Но не сегодня, не сейчас.
Слежу за ее эмоциями. Лера смотрит на меня распахнутыми глазами, глубокими океанами, и шепчет:
– Прошу тебя… Поцелуй. Умоляю…
К черту договор! К черту все ограничения. Она права, нелепо, глупо, бессмысленно. Особенно, когда сам свои же правила нарушаешь.
Нападаю на ее губы. Рву, терзаю, как волк, что поймал аппетитного зайца. Валерия стонет мне в рот, а я захлебываюсь от эмоций и молний в паху, что вот-вот взорвутся и испепелят столетний дуб. Лера толкает язык и бедра мне навстречу. Но внезапно морщится и стискивает пальцы на плечах, будто сигнализирует «стоп», и я немного отступаю. Целую, отвлекаю, чтобы избавить от неприятных ощущений.
Чуть-чуть отстраняюсь, невеста закусывает вспухшую губу, сильнее вжимает пальцы в мои ягодицы и кивает.
«Я готова» – говорят ее глаза, «Я хочу тебя» – говорят ее руки, что настойчиво терзают мое тело, и губы, что беззвучно складывают слова.
И я толкаюсь вперед, как поршень, преодолевая сопротивление. Мне приходится придавить угловатые плечи к постели, чтобы Лера не сделала себе больней. Глотаю с поцелуем ее крик. Ору в душе, потому что не представляю, как это больно. И не хочу представлять.
Меня трясет от перевозбуждения, от осознания, что уже занес ногу над пропастью. Кажется, стоит шевельнуться внутри нее, и я изольюсь без особых усилий, стоит взглянуть на Валерию, и меня уже не спасти.
– Как ты, ромашка? – ласкаю ее невесомыми прикосновениями губ, утыкаясь в измокший висок, целую ухо. Шепчу: – Не молчи…
– Печет немного, – отвечает она едва слышно и стыдливо прячет лицо на моем плече. Внезапно вгрызается в него, а потом скользит язычком по укусу и щекочет зубами кожу. – Спасибо, Генри, – резко и надломлено выдыхает. И плачет. Навзрыд.
Пока я плавлюсь от желания пронзать ее собой, до упора и дикого необузданного желания разрядиться, она мучается страхами и печалями? Я не могу их забрать, но постараюсь отвлечь.
Шепчу в волосы что-то бессвязное, губами собираю сладкий бисер ее пота со лба, даю ей время опомниться, расслабиться.
– Спасибо… – ее потряхивает уже меньше, но голос все равно изломан хрипотцой.
– За что? – чувствую, как напряжение и давление постепенно гаснет. Кротко двигаюсь ей навстречу, едва ощутимо, и Лера подхватывает ритм.
– За то, что нежен, – вдох. – За то, что ты такой, – выдох, – неожиданный жених.
– Моя невеста… Ты моя теперь, ромашка, – выдаю первое, что на уме, и прикусываю язык до крови. Совсем крыша поехала от внутреннего пожара. От каждого движения вперед, от толчков бедрами и сокращения сердца в груди.
А Валерия смеется сквозь слезы. Тихо, но так светло, что мне становится легче. Кажется, кто-то говорил, что надежды не воскресают? Еще как. Как зомби, восстают из мертвых и начинают жить своей жизнью, несмотря на то, что их никто не звал и не ждал.
Кожа под ладонями горит, в ушах шумит, в горле колючий спазм. Я тяну Леру за бедра, уверен, делаю ей больно своей напористостью, но она не сопротивляется. Потому что с каждым движением мы будто создаем произведение искусства. Где в толчках и стонах просыпается счастье, а тело рвется от наслаждения и наполняется жутко-болезненной истомой. Она накрывает нас куполом, как защитным барьером. Теперь мы больны друг другом.
Набираю побольше краски и делаю широкие мазки. Раз-два-три! Глубже-больше! До основания и остановки пульса.
И, когда она внутри скукоживается-скручивается, а снаружи взрывается сухим хрипом, я срываю тетиву, и стрела оргазма выгибает позвоночник.
Глава 32. Валерия
Я устаю почти до потери сознания и, после сладких мгновений с Генри, незаметно для себя, утратив связь с реальностью, засыпаю на его плече.
С утра он так тесно ко мне прижимается, что я согреваюсь изнутри и просыпаюсь от нежной духоты. Хочется в нее нырять, потом выбираться и снова с головой… чтобы захлебнуться от счастья.
Теплые и крепкие пальцы на животе заставляют меня гореть и дышать ненормально порывисто и думать о неприличностях. О том, как Север прикасался, как владел мною, и как я ему отдавалась.
Я стала старше на целую жизнь после его поцелуев и прикосновений. Мне кажется, что теперь ничего не будет так, как прежде.
Томно от воспоминаний, и могу только представить, что будет дальше. Нет, не могу представить – я все это пройду. Испытаю. Только бы Генри дал чуточку свободы и подпустил к себе ближе. Пусть на время действия шарма, пусть. Сколько получится. Неделю, месяц, два. Пусть. Я просто хочу немножко счастья. Я сейчас, как голодный пес, которого дразнят костью и обещают за послушание дать еще кусок мяса. Да кто в своем уме откажется от лакомства?
Чтобы не разбудить Генри, осторожно выбираюсь из теплого плена и прикрываю его обнаженное бедро, выраженное тугими крепкими мышцами. Он такой огромный, спортивно сложенный, но такой нежный и бережный, что я невольно думаю о силе его рук. На коже до сих пор ощущения его ладоней, и от этого только горячей. Я хочу это чувствовать, хочу знать, что все по-настоящему.
Долго смотрю на небольшой синяк на его скуле и разбитую губу. На костяшках крупного кулака, что сейчас заброшен куда-то за голову, выступили зримые гематомы.
Как я могла усомниться?
Север так рвался, спешил, защищал меня… Есть что-то, чего я не понимаю: оно терзает его душу и не дает раскрыться. Сам же говорил, что много воды утекло, и жизнь у него не была радужной и девственно-чистой.
Я не могу не дать ему шанс. Наши стремительные отношения тревожат Генри так же сильно, как и меня, и хочется верить, что дело не в шарме. В глубине души я надеюсь, что я ошибаюсь, и магия – это всего лишь мое больное воображение и нелепые совпадения.
Стыдно за испачканные простыни, но сейчас я не стану их стирать, не стану нарушать покой Генри. Пусть поспит и наберется сил.
В кухне уже вовсю гуляет утренний туман. Кажется, что он заползает с улицы на светлый пол, как сбежавшее молоко. Возле сторожки стоит высокий мужчина, отсюда не видно лица. Он курит и поглядывает в сторону леса. Кивает коротко, словно говорит по телефону, и, скользнув взглядом по окну, исчезает в охранной будке.
Красивый здесь район, даже не верится, что до центра рукой подать.
Долго думаю, чем порадовать Генри сегодня на завтрак, но продуктов в холодильнике оказывается скудно-мало. Останавливаюсь на омлете с замороженными овощами, и пока готовлю, листаю ленту новостей в соцсети.
На боковой панели загорается личное сообщение от Яси. После ее дурацких претензий совсем неохота отвечать. Даже открывать нет желания, но я все-таки делаю это.
Яся: Слышала, ты замуж собралась. Могла бы и мне сказать. По старой дружбе. Я думала, что ты по Ваське страдаешь, а оно вон как!
Да, мир не меняется. Если распинаться и оправдываться, что я сама в шоке от всего происходящего, сетевая подруга просто не поверит. Но попытаться стоит.
Мики: Это получилось спонтанно.
Яся: С Севером? Спонтанно?! Ты нагло врешь!
Хочется отключиться и ничего не отвечать, потому что каждое слово будет использовано против меня.
Яся: Молчишь? А еще подруга называется. Знаешь же, как…
Как она фанатела от него? Я, наверное, благодаря ее влюбленности изучила жизнь Генри неосознанно и слишком глубоко. После его интервью в одном известном издании, пару месяцев назад, Яся просто сошла с ума на этой почве. Бредила Севером, словно он уже ей руку и сердце предложил. Я же смотрела на это пространно, даже недоверчиво. Это сейчас я вижу мужчину с другой стороны, а тогда, много месяцев назад, он мне казался надменным богатеньким Буратино, что схватил звезду с неба.
Усмехаюсь и смотрю на выглаженное временем золотое колечко, что греет безымянный палец, и мне становится как-то не по себе. Как представлю, что Генри выбрал не меня, а, например, Ясю… Или кого-то еще. Ведь у него были невесты до меня, и не одна. Эту информацию найти было довольно сложно, но я днем пару часов покопалась и выловила несколько статей. Правда, пространных и больше противоречивых, но из них можно было понять: первая невеста Генри погибла, а вторая попала в психушку. Это было жутко, я даже начала понимать, почему Север так трепетно относится к отношениям. Договор этот…
Я не сильно углублялась в поиски, не хотела обижать этим Генри, лучше пусть он расскажет версию из первых уст, а не перекрученную блогерами и журналистами.
Веду по окружности кольца пальцем и думаю, что могу разделить с этими девушками несчастную судьбу и тоже сойти с ума, как вариант. Может, именно этого Север и боится?
Бросаю взгляд на экран.
Яся: Все ясно.
Вытряхиваю из себя страшные мысли и темные предчувствия и снова не отвечаю подруге.
Я устала что-то доказывать. Устала открываться и доверять. Если тебя не слышат в тишине, стоит ли кричать?
Мы обе публикуемся на творческом портале «Симбиозис». Год назад выпустили в одно время блоги, и мой набрал чуть больше лайков и комментариев, чем Ясин. Я получила тогда первую виртуальную пощечину, за незаслуженный успех, а подруга свой недополучила из-за моего мусора в ленте.
Вторая была несколько месяцев назад, когда я написала отзыв на серию картин соседнего блогера-художника. Подруга устроила скандал, что я ее предала, чуть ли не изменила. Как так-то – порекламировала конкурента!
И вот сейчас третья пощечина прилетела. Последняя.
Яся: Я же в «Арктику» хожу в надежде, что Север зайдет к нам в класс. Хоть случайно, хоть заглянет. Но мне не везло, ни разу! А ты вообще к искусству никакого отношения не имеешь, сама же говорила, что он – бахвал и мутный тип, и, нате вам – свадьба! Молодчина, Лера!
Да, она знает обо мне немного больше, чем нужно. Знает мое настоящее имя и даже домашний адрес. Я доверяла сокровенное, самое глубокое, а потом оказалось, что затмеваю ее художественный успех своими плаксиво-драматичными блогами.
Яся: Как я и думала. Предательница. Удали нахрен блоги с моими картинами! Мне не встало тебя рекламировать своим именем. А твои сопливые отзывы сто лет сдались. От них ни холодно, ни жарко.
– Вот же сучка, – вырывается. Отбрасываю телефон в сторону. Он стукается о кафельную панель и трещит корпусом. Кусаю согнутый палец до темноты в глазах. За что она вот так? Беспощадно. За то, что тоже хочу быть счастливой?
Тянусь к мобильному, чтобы удалить все-все блоги-отзывы на ее рисунки и иллюстрации, все свои мысли, что дарила ей преданно и откровенно – их чуть ли не больше половины. Слезы наворачиваются от очередного предательства. Я ведь люблю ее работы, нежно отношусь к ним, но топтать себя ни за что не позволю. Хватит. Все равно не оценит.
Открываю страницу портала и читаю уведомления о новых выпусках тех, на кого подписана. Один от Яси под названием «Месть».
Лучше бы я не делала этого… лучше бы не видела той сплошной тьмы на иллюстрации: вывернутых наружу рук и ног жертвы, которую проглотила неведомая тварь. Да, рисунки у Яси всегда были немного мрачные, но такое… впервые. И светло-золотистые волосы у изломанной фигуры, и крупные кудри, и мертвые глаза – голубые, как мои. Мне становится дурно и тошно.
Вася, мачеха, а теперь Яся… Если Север в будущем растопчет мою душу, я просто не смогу подняться.
И в звонкую мрачную тишину вплетается его беспокойный голос:
– Ты в порядке? – Генри крепко берет меня за локоть и тянет в сторону. Садит на стул к себе лицом и, наклонившись, целует в ухо. Мутными от слез глазами всматриваюсь в его облик.
– Да. Просто… Просто голова закружилась.
– От усталости, – кивает он и гладит мои волосы, пропускает пряди на висках сквозь пальцы. Успокаивает, согревает мягким дыханием.
Я подаюсь к нему и, смяв светлую футболку в кулаке, утыкаюсь лбом в упругий живот. Во второй ладони все еще горит мрачно-мерзкой картинкой мобильный, прожигает кожу. Состояние хуже некуда, но Генри будто бальзам: рядом с ним и дышать легче, и болит не так сильно.
Север молчит и изучает меня: заправляет волосы за спину, надолго задерживается пальцами в кудрях. А когда выпутывается из их плена, щекочет, выглянувшую из-под майки, родинку. Обводит ее ласково и, пробуждая во мне приятные теплые волны желания, переходит к следующей. Их много рассыпалось на плечах: я раньше стеснялась, покрывала рубашками и носила футболки с длинным рукавом. Мачеха насмехалась надо мной, что я как чернилами обрызгана, а Генри любуется, впитывает взглядом узоры на коже, будто на кальку переводит, когда рисует между ними невидимые линии.
– Я тебе завтрак приготовила, – прижимаюсь горячей щекой к его ладони, когда она поднимается по шее вверх. Накрываю своей рукой, хочется, чтобы не отпускал.
– А это что? – Генри кивком показывает на пакеты с цветами, что я примостила на пустой подоконник.
– Жалко стало. Они не должны страдать за то, что кто-то случайно их столкнул.
– В кладовке есть пустые горшки.
– Посадим вместе?
– Конечно, но позже.
Генри только из душа: волосы мокрые, руки прохладные, приятно пахнут пряной лавандой и свежим эвкалиптом. В глазах наполненных янтарем отражается мое заплаканное лицо. Он чуть наклоняется и совсем рядом с губами говорит:
– Лер, полетишь со мной в Болгарию? – проводит большим пальцем по подбородку.
Генри сейчас такой строгий, холодный, будто замкнутый в глубокой пещере, но я чувствую его жар глубоко под ребрами. Он там есть, просто спрятался.
– Но… – думаю, что не могу оставить больного отца, но и отказать жениху тоже неправильно.
Север ждет, дает время осознать, подумать, решить. Перехватывая мою руку, откладывает телефон экраном вниз: такой красивый жест, где он уважает мои личные тайны. Доверяет. Не пытается заползти насильно под кожу.
– Это всего на пару суток, – мягко убеждает он. – Подпишу бумаги, сходим на море, жаль, не купальный сезон, но там все равно очень красиво. Развеешься.
Когда папа заболел, я почти никуда не выезжала и сейчас нелепо хочется тепла и солнца. Пусть даже зимнего, но все равно не такого дико-морозного и снежного, как у нас.
– Согласна, – я больше не раздумываю. Как представлю, что без Генри придется двое суток провести в холодном доме, хочется завыть. Да и в больницу без сопровождения я теперь боюсь идти.
– Мне нравится слышать это слово, – улыбается Генри. – Снова и снова, – и в золотых радужках кружатся хлопья корицы.
Но я все равно чувствую, что жених тревожится. В припущенных уголках его губ застывает странная печаль.
Глава 33. Генри
Лера озадаченно смотрит на стену, где горят бегущие цифры, и носком сапога ковыряет потертый кафель аэропорта. Кивает кому-то на другом конце линии, отчего тугой белокурый хвост качается на спине, как маятник.
– Да, тетя Леся, это ненадолго, – говорит невеста, прижав руку с телефоном к уху. – Несколько дней. У меня все в порядке, – Валерия кусает губу, бросает в мою сторону короткий взгляд. – Не смотрите вы эти новости! – замолкает на мгновение и сильнее брови сводит. – Да, он рядом, – смущается и краснеет.
Отнимает трубку от уха и смотрит на нее, словно из-под стекла сейчас выпрыгнет что-то страшное, а затем протягивает мобилку мне.
– Тебя спрашивает.
Веду бровью, но соглашаюсь.
– Слушаю.
– Знаю, что ты защитил Леру от Валентины – в уши ввинчивается незнакомый голос, – но не думай, что я тебя не найду, если хоть волос с ее головы упадет,
– И вам здравствуйте, – отвечаю вместо отповеди. Я не собираюсь оправдываться. Банальные женские заморочки. Ну, тревожится подружка, пусть поворчит. – Мы как прилетим, Лера сразу позвонит.
– Смотри мне, – не унимается женщина. – Не верю я в твою скорую на руку любовь.
– Все будет хорошо, не волнуйтесь. До свидания.
И пока она набирает воздух, чтобы еще что-то сказать, я провожу пальцем по экрану и обрываю связь.
– Какая милая женщина, – улыбаюсь и возвращаю Лере мобильный. – Пожелала нам доброго пути.
– Правда? – хитро прищуривается ромашка, в лучиках морщинок вокруг глаз переливаются перламутровые тени, а на щеке дрожат родинки.
– Точно-точно.
В дороге Валерия спит на моем плече, а я не могу сомкнуть глаз. И ночью спал отвратительно, вырубился под утро, даже не заметил, когда Лера проснулась. Все лежал и слушал ее дыхание, касался невесомо теплой кожи. Дышал, запоминал, впечатывал в себя ее облик, ее аромат.
Я понял, что этой помолвкой подписал себе приговор, но совершенно не хочу ничего менять. Когда все зайдет слишком далеко, я просто сделаю один-единственный шаг, чтобы все изменить.
Пока мы собирались, не было времени общаться, да и в дороге оказалось неудобно, но меня со вчерашнего дня очень мучили вопросы. О чем Лера говорила? Что еще за шарм? И сейчас спросить не получалось: она сладко сопела, прижавшись к моей ключице. Там, как клеймо, остался отпечаток ее зубов. Хорошо укусила, а я даже не почувствовал боли.
Час в полете перебираю ее волосы и сплетаю их между пальцами. Спиральки, зигзаги. Уже перед посадкой невеста приоткрывает глаза и удивленно смотрит на повисшие на висках мелкие косички.
– Я тебе не дала отдохнуть? – не комментирует мои парикмахерские способности, а только перебирает их пальцами и крепче прижимается к моему плечу.
– Я не устал.
– Генри, что-то мне тревожно, – шепчет Лера.
– Боишься летать?
– Нет, просто… Все это так стремительно и странно, но я не успеваю осознавать. Расскажи, откуда привычка складывать кубики?
Улыбаюсь, вглядываюсь в холодную синеву ее глаз. Лера упорно нарушает второй пункт, но я хочу ответить:
– Психотерапевт посоветовала маме, что это поможет мне сфокусировать негативные мысли на упорядочивании. Я был запертым в себе подростком. Молчаливым, мрачным и недовольным. И срывы случались почти каждую неделю. Я тогда «выключался», – показываю кавычки пальцами, – на сутки и более.
– Еще и одевался, как гот, наверное.
– Нет, – смеюсь. – Я любил спортивную одежду, прятался под капюшоном и стригся под ежика.
Лера бросает взгляд на мою прическу и, уперев подбородок в грудь, запускает пальцы в челку. Я даже пикнуть не успеваю. Вот негодница.
– И только попробуй сказать «нельзя», а то я косички замечу, – она треплет мои волосы, просыпает их сквозь пальцы и довольно закатывает глаза. – Пока ты на три месяца мой, я буду делать, что захочу.
– Какая… коварная невеста попалась. Лупить тебя надо.
– Сам же купил, потому не жалуйся, – ромашка добродушно пожимает плечом и выравнивается на своем месте.
Самое странное, что я не чувствую дискомфорта или страха. Он словно отступил. Отпустил. Растворился в наших поцелуях. Лера стала частью меня, будто с ее невинностью ушел барьер, в который я лупился лбом и разбивал лицо в кровь. Я больше не боюсь. Ла-а-адно! Немного боюсь.
– Расскажи мне о шарме.
Валерия вздрагивает и уводит взгляд. Проверяет, слышал ли кто-нибудь мой вопрос, а затем вкрадчиво отвечает:
– Давай не сейчас?
И я отступаю. Мне почему-то кажется, что эта тема для нас обоих – минное поле. Как для меня проклятие. Спроси она сейчас об этом в лоб, я бы не признался. Может, вчера она случайно раскрылась, от стресса и перевозбуждения?
И с этого вопроса начинается наше плавание по бурной реке в хлипкой лодочке.
Пока добираемся до отеля, Лера закрывается, затихает и смотрит в окно, словно пытается отгородиться от всего мира. И от меня тоже. Мне хочется к ней потянуться, но я почти бью себя по рукам. Пока есть возможность, лучше оставаться в стороне: холодным и черствым камушком. Хотя знаю, что это просто самообман: я не смогу себя остановить, потому что безумно к ней привязываюсь. Пять лет быть одному и окружать себя только мужчинами, чтобы не искушаться. Пять лет запирать себя в клетке эмоций, а сейчас распахнуть душу настежь. Это по-настоящему шокирует.
В номер Лера поднимается первой, я остаюсь в холле отеля, чтобы решить еще несколько вопросов. Делаю все, чтобы потянуть время и решить, как поступать дальше. Трачу на банальное оформление номера больше времени, чем нужно.
Набираю Филиппа, моего представителя в Болгарии, и присаживаюсь на мягкий диван возле ресепшена.
– Генри, все готово, ждем только тебя. На сколько собираемся? – отзывается бодрый баритон с мягким приятным акцентом.
– Я только прилетел, дай немного выдохнуть, – смотрю на мобильный: час дня, и говорю коллеге: – Собирай народ на восемнадцать.
– Записано. Все. Ждем.
Отключаюсь и долго смотрю в потухший экран. Хочу к Валерии, обнять ее, прижать к себе. Вдохнуть запах, что впитался в мои руки и остался терпко-сладким вкусом на губах. Но я знаю, что нельзя. Привяжусь, впущу ее в себя, как повилику в огород. И потом от этой любви погибну. Или она сгорит.
Мотаю головой и шумно выдыхаю в ладони.
Идиот. Нужно было не ввязываться в это.
Почти подскакиваю, чтобы пойти в бар и напиться до беспамятства, но тут взгляд натыкается на две фигуры: молодую женщину лет сорока пяти, невысокую, в строгом песочном костюме, с черным каре. И бабульку с кудряшками – высушенную, как треска, в шерстяном платье ниже колен, с острым орлиным взглядом. Знакомым взглядом.
Когда они отворачиваются, меня словно ледоколом по темечку прикладывает. Это ведь ТА САМАЯ бабка!
И пока я прихожу в себя от шока, они исчезают в ответвлении холла, что ведет к лифту.
Лечу по скользкому кафелю, сбиваю паренька в форме, чертыхаюсь и гну маты, но не успеваю задержать дверь. Она смыкается перед носом. Ехидная и растянутая знакомая улыбка на сморщенном лице – последнее, что я успеваю заметить. Ах ты ж тварь!
Лестница мелькает под ногами, дыхание забивает горло ватой. Я слышу, как гудит камера лифта и поднимается-убегает от меня быстрее и быстрее. Кажется, на четвертом переходе кабина замирает. Вылетаю на этаж, собираю гармошкой коридорный ковер и бросаюсь на дверь лифта. Но внутри оказывается пусто.
– Генри? – голос Леры вбивается в спину и пронзает лопатки острой болью. – Что-то случилось?
Подхожу к ней ближе, задыхаюсь от волнения и тревоги. Она немного отступает и прижимает руки к груди. Я так долго искал эту кудрявую старую суку, что сейчас еле стою на ногах от злости. Она десятком слов разрушила мне жизнь. Сколько лет прошло? Кажется, сотни.
Почти не соображаю, что делаю. Перед глазами старушка и ее медузьи руки, орлиные глаза и шепот: звонкий, необъяснимо-гудящий и страшный:
«Та невеста будет последней, что проживет с тобой три месяца до свадьбы! Не удержишь – в ящик сыграешь! Влюбишься – она пострадает!».
Сквозь гул и воспоминания я слышу голос Валерии, вижу, как двигаются ее губы. И глаза, что топят меня синевой, промораживают до глубины души.
Лера успела принять душ и переодеться. Она в джинсах и тонком свитере, что облегает упругие груди. Вижу, как от легкого сквозняка набухли крошечные соски под тканью. Каменею, сука, как зверь хочу ее прямо здесь и сейчас.
– Север, ты слышишь? – она поднимает руку, чтобы коснуться моего лица, но я отстраняюсь. Лера сжимается, словно от удара и шипит, как дикая кошка: – Так и скажи, что я тебе противна, – резко отходит в сторону, собираясь уйти.
Ловлю ее за локоть.
– Это не так, – из-за бега связки крошатся. Из-за нервов пальцы ходуном. Из-за кола в штанах все внутри горит. – Это не так, Лера.
– Ты вылетел пулей из коридора, будто монстра увидел. Или там был кто-то поважней? Или так спешил в наш номер, что почти на полтора часа оставил меня одну?!
– Я был занят, – снова хрипло. Откашливаюсь в кулак и прищуриваюсь. Вторую руку кладу на стену возле ее виска.
Синие глаза метают молнии, губы, исцелованные вчера до крови, стиснуты в тонкую светлую линию.
– Неужели все так быстро испарилось? – вдруг шепчет она и захлопывает веки. Запечатывает пальцами свои измученные губы, будто сказала лишнее.
– Что именно? – наклоняюсь ближе и убираю ее руку. Жду пока откроет глаза и снова не могу удержаться на краю: падаю в бесконечную синеву.
– Шарм…
– Говори, что это, – выдавливаю сквозь зубы. Строго, с напором. Кладу вторую ладонь на стену и запираю Леру с двух сторон. Как же она пахнет! Голову ведет от каждого вдоха. Стараюсь не шевелиться, потому что откровенно срываюсь с петель.
Валерия вскидывает голову,наши взгляды схлестываются в неравном поединке. Кажется, стекло ее глаз разлетается на куски, но вместо осколков по щекам ползут слезы.
– Это гарантия, что ты меня никогда не полюбишь, Генри.
Сначала я застываю, как фарфор в печке для обжига, потом фыркаю, как сивый мерин, а в конце криво усмехаюсь и думаю, что напоминаю сейчас скомороха с бубенцами.
Что она несет?
Мне кажется, что я уже пропал, утонул в ее чарах, запутался в сетях, сорвался с пика и лечу головой в пропасть. Любви.
В груди стынет оттого, что такая любовь не лечится, что я втянул Леру в страшное путешествие в один конец.
