Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"
Автор книги: Диана Билык
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Глава 52. Валерия
Не могу дышать. Не могу. Вылетаю на улицу и врезаюсь в кирпичную стену плечом, стараясь не рухнуть в мартовскую грязь. Фонарь подсвечивает крыльцо и очерчивает силуэты припаркованных машин.
– О, Майя-пчелка-танцовщица, привет! А Север еще не ушел? У меня к нему срочное дельце нарисовалось, – из темноты выступает Ян. Худой, длинный, остроносый. В руках переливается серебром связка ключей, что неприятно брякает от его дерганных движений.
– Да, – выдавливаю и, отлипая от стены, бреду к воротам. Не хочу здесь быть. Не хочу показывать всем, какая я жалкая и обманутая. Гордо уйду с дороги, не стану мешать. Пусть Генри просто будет счастлив.
В голове так резко складываются недостающие пазлы, что меня чуть не прибивает к холодной земле, покрытой к ночи изморозью. Ясины сопли в чате, ее бесконечное желание быть с Генри, потом молчание столько дней, картины о мести и разбитой любви. А с другой стороны: постоянная занятость жениха, его закрытость, его «потом скажу, дай мне время». И последние штрихи картины – их трепетные объятия. Такие нежные: глаза в глаза, и мягкое движение его ладоней по ее маленьким плечам, прикосновение пальцев к кончикам волос. Я сгорела, как спичка, от их близости, от восставших в голове картинок, где они целуются, ласкают друг друга… И этот невозмутимый тон Генри, будто ничего не произошло, будто не обманывал столько времени. Он даже не окликнул меня, не остановил, не попытался оправдаться. Ничего не сделал!
Я – просто глупая дура, что поверила в добрую сказку. Девочка, что хотела найти свое счастье там, где его БЫТЬ НЕ МОЖЕТ!
И договор, и проклятие дополнили недостающие кусочки. Они, Генри и подружка, вдвоем заранее спланировали это. Я не знаю зачем, но все эти пункты о неразглашении в документе: о сексе, о запрете прикосновений, о невозможности спрашивать… Ведь не просто так! Ему просто нужна была подстилка на три месяца. Мне даже не хочется копать и разбирать, какой в этом был смысл, я просто хочу отойти в сторону.
Если бы не шарм, я бы никогда не поверила, что существуют проклятия, но я, зная свою особенность, понимаю, что Генри спутался со мной ради чего-то важного. И договор – просто банальная инструкция, как достичь желаемого результата. Значит, лично я ему не нужна была, требовалось только мое тело. На время, на эти долбанные девяносто с хвостиком дней.
Да лучше бы я вышла замуж за толстосума! И папа был бы жив, Валентина бы его не тронула. Ненавижу! Лучше пусть меня бьют, чем вот так – лаской привязывают, чтобы потом выбросить, как ненужную вещь. Не хочу осознавать правду. Не хочу! Понимать, что каждый его взгляд – это ложь, каждое прикосновение он делил на троих.
Дышать. Дышать. Не могу… Словно кто-то приставил к горлу ржавый нож и по миллиметру надавливает, чтобы я медленно умирала.
Интересно, и когда Генри понял, что я ему не нужна? Когда таблетки предложил пить? Когда так волнующе уточнял, что я не беременна? Или намного раньше? В тот вечер, когда Валентина ласково передала меня ему прямо в руки за сотню тысяч долларов?
А как же его: «Люблю. Хочу с тобой быть всегда»?
Вранье!
Жестоко. Жестоко… Же-сто-ко…
Лучше бы выстрел между лопатками, чтобы наверняка. Как теперь жить? А если будет малыш? Как я вытащу все сама?
Хочется просто заорать в голос, но я грызу кулак, давлю в груди слезы и тащу окаменевшие ноги куда-то в темноту улиц.
– Эй! А ты куда, прима-балерина? Ночь же на дворе, еще украдут, – вдруг замечаю, что сисадмин, с виду неприятный тип с кривыми зубами, увязался следом.
– Тебе же Генри нужен был, – рычу и злюсь. Я хочу побыть одна. – Вот и иди к нему, прислужник.
– Не люблю, когда милые девушки плачут. И? Кто тебя так обидел, что ты похожа на прокисший фрукт?
– Отстань.
– Ладно-ладно, – он приподнимает костлявые ладони, серебристые шипы на манжетах кожанки мерцают, как звездочки, и машет в сторону: – Могу подвезти с ветерком, куда скажешь, – и показывает на припаркованный у обочины громадный байк.
– Лера? А почему ты без Генри? – от авто на другой стороне улицы отделяется Егор.
Я отступаю к Яну. Не знаю, что делать: сомнения грызут, как голодные крысы, разрывая ребра, впиваясь невидимыми зубами в сердце.
Может, стоило с Севером поговорить? Хотя бы попрощаться нормально. Пусть бы мне в глаза сказал, что я не нужна. Ирония. Чего я хотела от одурманенного шармом мужчины? Я ведь все знала заранее. Видела красные ленты, чувствовала едкую отраву его блеска, его чар. Но почему я слепо верила в его слова? Ведь Генри так очевидно тормознул меня сегодня дома да и в больницу не пустил. Предупредить хотел свою ненаглядную?
Ревность затапливает мои мысли, и я с трудом выдавливаю:
– Это тебя не касается. Ты не мой охранник, а Севера, так что выполняй свою работу, а ко мне не лезь.
– Лера, что случилось? – спокойно говорит квадратноголовый и подступает ближе. Руки держит на поясе, но я знаю, что бросится, стоит мне попытаться бежать. Ян прячется за байк, словно остерегается охранника.
– Вот у него и спросишь, – рявкаю пренебрежительно. – Или ты не в курсе его «особенности»? – показываю пальцами кавычки, и понимаю по глазам старого друга Севера, что попала в точку.
– Он тебе все рассказал? – чуть тише и глубже спрашивает Егор и зыркает на Яна.
– Догадалась.
– Смирнов, вали домой, я сам девушку отвезу.
– Нет, – вмешиваюсь и отхожу к сисадмину ближе. Он хмыкает, звякает ключами, до колючего звона в ушах. – Я сама решу с кем и куда ехать.
По злющим огням, что вспыхивают в глазах охранника, я понимаю, что просто так не отделаюсь от него.
– О, и меня подвезите, – к нам развалисто подходит Женя. Он неожиданно быстро лезет ко мне, пытаясь обнять. Или хочет устоять на ногах?
– Ну, что, – Ян оглядывается на крыльцо больницы, снова дергает ключами и садится на байк. Голова зубастого монстра на брелоке вываливается на его костлявый палец и подмигивает мне красным глазом. – Поехали?
– А как же жених, Лер-ра? – Женя сдавливает мою талию, чувствую, как горячие и неприятные пальцы скользят по спине. – Прошла любоффь, пожухли помидорки? – кривляется Ильховский и снова тянет меня к себе, царапает щетиной щеку. От него жутко несет выпивкой, чем-то крепким, коньяком или водкой. Как он вообще Ясю сюда привез в таком состоянии? Или догнался в ближайшей забегаловке, пока мы подъехали?
Глава 53. Валерия
– Лера! – далекий вскрик Генри заставляет замереть на месте, будто меня пронзает двести двадцать вольт. Нужно решать сейчас: готова ли я его выслушать, смогу ли разобраться и понять. Или лучше бежать сломя голову и никогда больше его не встречать?
– Ну? Едешь? – подгоняет Ян, а Егор подбирается ближе, готовый остановить меня в любую секунду. Женя с другой стороны зажимает пьяными ручищами, выдавливая остатки дыхания.
– Она поедет со мной, – отрезает охранник. – Свободен.
– Дя, брысь, противный костяшка! – вякает Ильховский. – Чего вообще тут околачиваешься?
– Как хотите, – сисадмин заводит мотоцикл и с оглушительным ревом быстро убирается прочь, словно не хочет столкнуться с боссом. А до этого так хотел с ним поговорить.
– Лера, постой, – Генри передает девушку Егору и подбегает ко мне.
Я пячусь и выставляю ладонь в защиту. Прикосновение Ильховского сдавливает правое плечо до острой боли, но я даже рада – хоть не упаду от слабости духа.
Генри опускает голову, прячет взгляд и хрипло выдыхает:
– Ты все не так поняла. Выслушай. Разве я давал тебе повод сомневаться? – говорит не мне, а камням, что въелись в размятый весенний грунт.
– Так сложно в глаза сказать, что обманывал? – еще отступаю, кожа под прикосновение Жени начинает гореть. – Ты много давал поводов сомневаться, просто потому что не говорил правды. Просто потому что врал.
– Я не мог сказать и сейчас не могу. Подожди немного… – Север затравленно смотрит на меня, едва удерживает взгляд и снова уводит вниз, пряча блеск золотых глаз под густыми ресницами.
Женя неуместно крякает и, наконец, отпускает мой локоть.
– Да врет он, – Ильховский улыбается, как больной, и продирает пальцами светлую шевелюру. – Пусть расскажет, где его вторая невеста! Как она поживает, а, Генри?
– Что ты несешь? – вскидывается Север, но на меня смотрит с опаской. Осторожно, по касательной.
Егор что-то тихо говорит Ясе и, усадив ее в салон, прикрывает дверь авто и возвращается к нам.
– Я несу? – Женя вальяжно отодвигается, запускает руки в карманы и прислоняется к стене дома. – Дарья была такой же подопытной, как и Лера. Или отрицать будешь, Хэ-энри?!
– Кто ты, Ильховский? – шипит надорвано Север и сжимает кулаки. – М-м-мы с тобой знакомы четыре года, а м-мне кажется, что я вижу тебя впервые, – Генри сильно дрожит и заикается.
По моим плечам ползет холод и неприятное ощущение предательства. Ощущения глупой ошибки, и не Гери виноват, а нас просто водят за нос, подставляют обоих.
– Да неважно. Можем вспомнить еще Марину, которой вообще не посчастливилось выжить. Нет, лучше, – Женя вдруг тащит корпус вперед и отталкивает Генри назад, хлопком ладоней в грудь. Егор преграждает путь крупной рукой, отодвигая Ильховского. – Отвали, прихвостень! – орет раненным зверем напарник. – Вы с Давидом – две послушные овечки заждержались в логове волка. Да он же пользуется вами! Сам на вершине, а ты вон – баб возишь, да драки разнимаешь. Не противно тебе?
– Это мой выбор, – режет Егор и еще отодвигает Ильховского в сторону.
Север встряхивает головой, сводит брови, в глазах горит разочарование и боль.
– Женя, я тебе верил.
– Ой, да ладно! – картинно вскидывает руки друг. – Так верил, что за четыре года забыл посвятить в свою тайну.
– Да ты ее и так знаешь, оказывается, – встряет Егор.
Генри качается и приваливается к дереву. Его скручивает, будто пружину. Я мечусь между ревностью и желанием ему помочь. Для него слишком много потрясений: он вот-вот уйдет в себя. Мне страшно. Больно. Я запуталась.
Он не смотрит на Ясю, за все время ни разу, даже случайно, даже мельком не повернул головы к машине. Ловит мой взгляд и утыкается виновато в землю, словно желает закопать себя под грязный асфальт, лишь бы я его поняла и приняла сейчас. Север заламывает перед грудью руки и ощутимо цокает зубами.
– Смотри! – язвит Женя. – Какой актер! Настоящий страдалец! Если что не так – сразу в темный уголок забивается! Спрятаться всегда легче, чем в рожу дать? Правда, Север, убийца невест?
Генри приподнимает голову, в глазах на миг вздрагивает разряд молнии, и туго сжатая пружина выстреливает. Егор успевает отойти, будто понимает, как другу важен сейчас этот выпад.
Женя падает от одного удара, ничком, с мерзким «плюх». Он приподнимается на локтях, неловко барахтаясь в грязи, и вытирает разбитую губу.
– Сука… – скрипит и сплевывает в сторону кровавую слюну. Садится на земле и сгибает колени. – И бьешь, как сука…
– Я же верил тебе, как другу верил, – шепчет Генри и снова идет буром. Охранник оттаскивает его, но держит не сильно крепко. Просто успокаивает. Я вижу, что Егор и сам бы намылил морду Ильховскому, но уравновешенность в крови, недаром он лучший в команде Севера.
– И давно ты придумываешь схемы, как меня сломать?! – взрывается Генри. Его лицо пылает, губы выплескивают брызги слюны. – Это все твои проделки: инвесторы, штрафы, фирма на грани краха?
– Подумаешь, пару миллионов потерял, – горько смеется Женя. – У тебя же их хоть жопой жуй, наследник престола! А сегодня так удачно подвернулась Ясенька, бедная пострадавшая, – бросает непринужденно Ильховский, падает назад, в грязь спиной, и смотрит на звездное небо.– С каким удовольствием я нанес точный удар, жаль, что ты мало помучился. Как же приятно, когда тебе больно! Чтобы ты знал, как мне было больно, когда ты «прикупил» Дашу, а потом она сошла с ума. Забыла всех: меня, родных, сестер, даже родную маму. Из-за того, что ты, пиздец, уму непостижимо, проклят! – он приподнимается и пронзает Севера злобным взглядом. – А Лерочке, Золушке ненаглядной, ты рассказал, что ее ждет?
Какая же я дура!
Это ведь Женя бросил мне невзначай, когда мы стояли на улице, по секрету – на ушко шепнул – что Яся, красивая малышка, давненько приглянулась Северу. Чтобы я была осторожней и проверила не изменяет ли мне жених, а то после свадьбы поздно будет…
Месть удалась: чуть не разрушила то, что мы с таким трудом строили. И я неожиданно признаю, как была глупа со своей ревностью.
Глава 54. Генри
Она ныряет в мои объятия, но я почти ничего не чувствую. Сердце расшаталось так, что, мне кажется, забыло, что нужно качать кровь. Просто что-то глухо бьется в горле, словно застряло там, забилось в агонии, как птица в силках.
Я одно понимаю. Я должен ромашку отпустить. Просто взять и отпустить. Не рвать ее лепестки, не срезать под корень, а просто дать ей сво-бо-ду.
Да, я сдохну, как собака, которую оставили на цепи в лютый холод без воды и еды, но моя девочка будет жить. Как я еще могу ее спасти? Не представляю, не вижу выхода. Его просто нет…
Оставляем Ильховского возле больницы. Мне его даже жаль. Он ведь прав. Во всем прав. Если я встал на пути его счастья, то грош цена моей дружбе, верности, сопереживанию. Это все пустота. Я бы тоже мстил, если бы кто-то забрал у меня Валерию. Именно Евгений открыл мне глаза на правду. А она проста, как белый день: Лера пострадает из-за меня. Из-за моего желания Здесь и Сейчас быть счастливым. Да, до края проклятия осталось совсем чуть-чуть, да, дни истекают, как песок, просачиваются сквозь пальцы, но где гарантия, что трагедия не случится в последние секунды нашей идиллии?
Егор молча садит нас в авто и отвозит сначала Ясю домой. Девушка прижимается к окну и даже не прощается с нами, когда тихо выходит на улицу. И не нужно, я не могу не чувствовать себя виноватым и перед ней тоже – она нелепо была впутана во взрослые игры. Юная же совсем, чем-то похожа на Леру, но совсем другая. Не бойкая, не стойкая – хрупкий цветочек, который легко сломать.
Двигатель запускается, и мы едем в наш поселок. В машине такая гнетущая тишина, что я слышу, как перекликаются наши с Лерой сердца. Я не могу ее отпустить…
Но должен.
Подарю ей последнюю ночь, а дальше…
– Генри… – шепчет она на ухо, рассыпая по телу назойливое ощущение нужности и сладкой радости, что она просто рядом. Чувства, как крошечные нанины, заползают под кожу и перестраивают мою внутреннюю систему ценностей, заставляют сомневаться, мучиться…
– Прости меня… – ее горячие губы так манят, дурманят, до мышечного спазма под ребрами. – Я…
Запечатываю ее слова подушечкой пальца.
– Все в порядке, – едва сдерживаю дрожь и крик. Нет, кричу, ору просто, но в душе. Наверное, глаза не сумеют спрятать мою боль, но я стараюсь не смотреть на Леру: увожу взгляд то в угол, то в пол, то в потолок, только бы она не догадалась, что я на грани. Понимаю, что заношу ногу над пропастью, но мне плевать на себя. Только бы она выжила.
Бабку за эти месяцы найти так и не получилось. По адресу, что накопал Егор, проживала худенькая высокая женщина, что ездила в Болгарию к родным на Новый год. Как раз в тот период, когда мы там были с Лерой, но вернулась она после четырнадцатого. И это была не та карга, что прокляла меня. Просто случайное совпадение, случайный человек.
И я потерял надежду. Перестал искать и Егору запретил, потому что по сути адрес бабки с глазами-бусинами мне ничего не даст. Я это понял, когда она в лицо мне сказала, что шанса мне не даст. Значит, умолять бессмысленно.
Я так и не вспомнил, что случилось до проклятия, хотя очень старался. Я тогда был так убит горем, из-за смерти родителей, почти ничего не осознавал. Вроде и женщин особо не было, парочка случайных связей, разок перепихон в клубе, я даже их лиц не помню. Я напивался до потери памяти и выл в своих четырех стенах. Рвал картины, фотографии, бил посуду и все-все, что напоминало мне о родителях. Разрушал то. что причиняло боль. Тратил их миллионы направо и налево, я думал, что такая месть отцу, за минуты, что его работа украла у меня, вернет мне покой. Егор и Давид первое время не отходили, назойливо пытались помочь, а когда я дошел до крайности и просто выгнал их обоих, они оба сказали: «Хватит!».
В тот вечер, мерзкий, мокрый, липкий, я сел за руль и, вдавив педаль до упора, гнал по городу, как потерявший управление самолет. Тогда случился вертикальный штопор моей жизни. Я хотел разбиться, повернуть резко руль и влепиться в столб, но в последний момент увидел ее…
Затормозил и расшиб лобешник, смял колонку и разбил мусорные баки. Вылез из салона злой, как зверь, едва не вырвав дверь иномарки.
Она стояла вся такая светлая, пушистая. И улыбалась. А потом на моем лице оказались паучьи руки. Растопыренные пальцы поползли по коже, и мерзким шепотом проклятие влетело в уши…
Так вот оно как было!
– Яся, правда, меня не узнала? – вырывает меня из воспоминаний Лера. Я озираюсь и понимаю, что мы уже дома. Невеста прижимается к груди, обнимает за талию, а входная дверь открыта настежь, отчего в теплый уютный мир гостиной забирается мартовский колючий холод. Меня все еще колотит, на зубах скрипят обрывки фраз ведьмы-бабки, в горле колотится решение. Но не сейчас… Чуть позже.
Подхватываю Леру на руки, несу прямиком в ванную на первом этаже. Она большая, с широким джакузи. Стаскиваю с девушки куртку, свитер, швыряю в сторону невысокие ботинки. Лера зеркально избавляется от моего пальто, расстегивает ширинку и пробирается ладонью под белье. Сжимает до острых колючих ощущений, ведет вверх-вниз и заставляет меня шипеть от нетерпения.
– Накажи меня, Генри… За то, что не поверила тебе, – она говорит беззвучно, просто шевелит губами, и я налетаю на ее рот, чтобы прекратить эти муки. Сплетаю наши языки, как будто от этого зависит будущее. Будет ли мы дышать дальше, будем ли жить…
Будет. Она. Я так хочу.
Лера плавится под моими ладонями, крошится стонами, отвечает самозабвенно. Верит мне. Верит. Но верю ли я себе? А если мои чувства – это ее волшебный шарм, и завтра я очнусь в реальности, где нет места любви?
Подумаю об этом потом. Потом и сделаю то, что должен был сделать еще три месяца назад, когда понял, что я своими чувствами рою моей девочке могилу. Нельзя так, нельзя…
– Что ты говоришь, Генри? – Лера вдруг замирает, горячие пальцы бегут по коже туда-сюда, дергают меня за ниточки вожделения, толкая все глубже во тьму страсти. – Ты не виноват… Это я – дурочка, увидела то, чего не было.
– Все хорошо… – прижимаю ее руку к себе, показывая, как хочу ее, затем убираю и сбрасываю с нас остатки одежды. Так резко, что, кажется, царапаю ее нежную молочную кожу шероховатыми пальцами.
– Ты мой. Я верю. Не замыкайся. Это просто недоразумение. Я… – она кладет вспотевшие ладони на мои горячие щеки, остужает прохладой пальцев и поворачивает голову к себе. Молча просит, чтобы смотрел в глаза. – Я никогда больше в тебе не усомнюсь.
Лоб ко лбу, и ее губы шепчут бесконечное: «Никогда»…
Давлю в зародыше слова, что горят на кончике языка, заталкиваю их глубоко-глубоко, чтобы лишний раз не давать Лере повод верить мне. Поцелуи смешиваются с привкусом соли, моих и ее слез. Я не хочу говорить, душу в себе все живое, а оно ползет наружу, рвет меня изнутри и заставляет толкнуть Леру к ванной.
Включаю воду и ставлю ее, крохотную и худенькую, прикрывающую руками вздернутую от колкой прохлады грудь. Лера трепещет пока я обмываю ее теплым душем, пока вожу ладонями по гладкой коже, пока считаю родинки на плечах. Знаю каждую. Их узоры. Их количество. Двадцать три спереди и еще семнадцать на спине. Девять вдоль позвоночника и три на ягодицах.
Лера хватается за мои плечи, будто тонет или падает. Ловит губы, рычит, когда я оттягиваю ее ласки и хочу сегодня вести.
Злись. Злись, моя ромашка… злись так, чтобы от меня даже горки пепла не осталось. Так, чтобы вьюга в твоих глазах заморозила меня навечно, расколола на куски льда и у-ни-что-жи-ла.
Валерия тащит меня к себе, когда вода наполняет пол ванны. Пузырьки поднимаются вихрями, покалывают ноги, щекочут кожу. Платиново-солнечные волосы набирают воды и становятся тепло-горчичными. Они льются-огибают узлы и изгибы женского тела, заставляя меня впитывать в себя образы, черты, линии. Я ее просто боготворю. Обожаю. Люблю. Но больше она никогда это не услышит.
– Генри… – шепчет ромашка, заглядывая в лицо.
Отворачиваюсь, прячу затуманенный взор. Она слишком чуткая, легко поймет, а я не хочу. Присаживаясь, тяну ее к себе. Заставляю податься ближе, плотней, прошу принять, и Лера вздрагивает, раскрывается. Горячая, нежная. Моя. Лучшая невеста. Последняя. Вся жизнь сфокусировалась в ней, как в Полярной звезде остановилось небо, и я утыкаюсь в крошечное плечо и, тараня горячее лоно, безмолвно кричу куда-то невесте за спину и ничего не вижу в пелене горьких слез. Убить себя хочется за противозачаточные, что я попросил ее принимать, за то, что молчал о проклятии, за все, за все, что пришлось Лере пережить рядом со мной. Я – сложный, мрачный, закрытый. Безумец! Я не ценю то, что у меня есть. Точно говорят: «Что имеем – не храним, потерявши – плачем». Ведь не ценил родителей, пока они были рядом. Прятался в своей тьме и не общался, не позволял им приближаться, хотя они пытались. Мама все время плакала из-за моей особенности и молчаливости, отец ругался и злился, уходил в работу с головой и силой меня заставлял рисовать. А когда их не стало, я не ценил свою жизнь, ту, что выплакала-вымолила у Бога моя мама, потому что не могла пятнадцать лет забеременеть. Я бессмысленно рисковал, бесился, жил одним днем. Забросил то вечное и светлое, что вкладывали в меня родители. Забыл их любовь. Предал.
