Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"

Автор книги: Диана Билык

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Глава 40. Валерия

Через два часа Генри с аппетитом ест куриный бульон, а потом помогает перестелить грязное белье. Мы вместе спускаемся в прачечную, где он зажимает меня на стиралке.

– Лера, ты разгоняешь мою кровь до сумасшедшей скорости, делая ее ядовитой и горячей.

– Если ты не будешь валяться трупиком, я рада дарить себя бесконечно. Только бы это помогало.

– Я же тебя выпью, – Север ласкает меня пальцами, раздвигает ноги и входит стремительно и напористо.

– Пей, – не сдерживаю стон и подаюсь ему навстречу. Его кожа горит под пальцами, его сила пронзает меня, переплетается с шармом, что все еще вьется кружевом вокруг наших тел. Иногда я вижу его с синим отливом, но чаще он мерцает красным. Кровавым.

Через час после нашего быстрого секса на стиралке, мы ласкаем друг друга на кухне, но неожиданно возвращается Давид и чуть не спотыкается на пороге, когда замечает, как активно мы с Севером пересаживаем цветы из кульков.

У меня щеки горят, ноги сводит от пульсации, а каменный стояк Генри прячется за моей спиной.

– Эм… доброго вечерочка, – врач одет в джинсы и свитер под горло темно-синего цвета, что очень подчеркивает цвет его глаз. Он без халата и марлевой повязки, но больничный саквояж прихватил. – Я думал, что у нас тут умирающий, а они, – удивленно разглядывает, как мы приобнялись и сплелись около миски с землей, – тут бессовестно садоводством занимаются.

Я смеюсь и прячу покрасневшее лицо у Севера на плече, а он прикусывает прядь моих волос.

– У меня дома есть свои лекарства, так что… зря ты, Давид, беспокоился.

– Фух, – мужчина присаживается к столу. Смотрит с интересом, цокает языком. – Но мы с тобой должны поговорить. Анализы показали, что ты здоров, как бык, но я не слепой, видел умирающего в постели. Сердечным ритм ниже сорока был и температура на верхней отметке. Ничего не хочешь объяснить?

Генри мотает головой.

– Вот вообще не хочу.

Врач хлопает ладонью по столу. Не злобно, просто будто отмахивается.

– Я тебя слишком давно знаю, чтобы верить так безрассудно, Ген-ри, – в голос Давида просачиваются сталистые призвуки. – Отцепись от сладкой невесты на несколько минут, я тебя послушаю.

Север сначала мнется, даже ерзает где-то позади меня, но потом шепчет мне в ухо:

– Он же не отстанет?

– И не мечтай, – друг приподнимает бровь и идет к чайнику. – Где у вас тут зеленый?

– Поищи на полке над головой, – говорю я и поворачиваюсь к Генри. – У тебя точно все в порядке? Пусть он посмотрит, вдруг это временное облегчение.

И он соглашается. Отряхивает ладони от земли, сжимая меня между руками, а потом целует. Не стесняясь, глубоко, настойчиво, так жестко, что, когда он отступает, мне приходится привалиться спиной к столу и попытаться не упасть от головокружения.

Север быстро ополаскивает руки и снова подбирается ближе.

– Я скоро, – проводит большим пальцем по нижней губе, оставляя капельки влаги на коже, и скрещивает наши взгляды. Застываем на долгие секунды, пока Давид не начинает многозначительно кашлять.

– Я его не украду, – смеется он через плечо и сразу исчезает в холле.

Выставляю цветы на подоконник, подливаю им свежей воды и, прибрав рыхлую землю в пакет, присаживаюсь за стол.

Тоскливо осознавать, что папы больше нет. Дом придется продать за долги по бизнесу, да и магазины тоже. Так жаль, что любимое дело отца перейдет кому-то другому.

Судя по уверенности Валентины, после передачи наследства я еще останусь должна. И, буду неискренней, если скажу, что я не надеюсь на помощь Генри. Потому что просто окажусь на улице. Жизнь прекрасна, не так ли?

– Валерия, – зовет меня из холла Егор. – К тебе снова та женщина пришла. Олеся. Пропустить? Она вся в слезах, умоляла очень.

Меня сковывает холодом, но я осторожно выглядываю из кухни, будто боюсь, что воздух пойдет трещинами, и разрешаю ее пропустить.

– Лера, – выдыхает тетя и держит перед собой сумочку до скрипа кожи. – Пожалуйста, выслушай меня.

– Проходите, – говорю холодно и возвращаюсь в кухню. Мне нужна секунда прийти в себя. Я так любила этого человека, а она очередная лживая тварь. Не понимаю зачем сейчас пришла, но я не могу ее вытолкать. Чувства свежи, и так больно вырывать из груди еще одного близкого.

Олеся раздевается и тихо проходит за мной, не садится, просто ждет в дверях и молчит, а я тяну время, надеясь, что нам не придется говорить наедине, и Север с Давидом поскорее вернутся из кабинета. Но они что-то бурно обсуждают, а секунды хлопают по ушам, глушат и стискивают виски.

– Лера, детка, – начинает тетя Леся. Ее сбивчивый голос заставляет меня повернуться и всмотреться в измученное осунувшееся лицо. Под глазами запавшие серые круги. – Я не специально, я не… похищала.

– А что тогда? Артур – мой брат?

Она резко выдыхает и опускает плечи.

– Да.

Я сдавливаю челюсть и боюсь, что раскрошу зубную эмаль, если не избавлюсь от напряжения. Тянусь к фильтру и набираю полный стакан воды.

Хочу сделать глоток, но замечаю голодный и горячий взгляд тети и ставлю стакан перед ней.

– Садитесь, я выслушаю, – подвигаю воду по столу, а себе набираю еще. Так и остаюсь у рабочего стола, оперевшись спиной и прижав холодный стакан к губам.

Жду. Так долго, что сердце начинает молоть ребра.

– Я была акушеркой у твоей мамы, – говорит тетя Леся. Пьет воду, руки дрожат, как у контуженной. – Роды были сложные, отслойка плаценты.

Она тяжело вдыхает-выдыхает, снова пьет и ставит пустой стакан на стол.

– Когда констатировали смерть Зои, я все еще надеялась спасти… – она прячет лицо в ладонях, а я замечаю, как тихо и настороженно из холла выходит Генри. Он замирает в проходе, а тетя продолжает говорить: – Малыша достали из мертвого тела, сердце его не билось. Я не знала, как сообщить Толе о такой потере. Я же его всю жизнь любила, Лера, ждала, верила, что когда-нибудь… – она всхлипывает и тянется за пустым стаканом. Я перехватываю и набираю ей еще воды. Пальцы дрожат, а в груди эмоции колошматят в фарш мое сердце.

– Малыша чудом откачали, но прогнозы были плохие, – продолжает тетя.

– И ты решила его спрятать от нас? Забрать у отца единственную надежду жить?

– Я боялась, что больной ребенок ему будет не нужен, что он станет винить малыша в смерти Зои, – она плачет и оправдывается. – Он же с ума по ней сходил.

Генри подходит ко мне, будто видит, что я еле стою. Ждет пока я напьюсь воды и обнимает.

– Лера, прости меня, – поднимает наполненный печалью взгляд тетя Леся. – Я не хочу терять еще и тебя, ты же мне как дочь. Пожалуйста, не отворачивайся.

– Почему именно сейчас вскрылась эта тайна? – напираю, но Генри сжимает мои плечи, будто просит быть помягче, и я сдаюсь. Плачу на его плече, а потом бегу к тете и обнимаю ее, потому что роднее у меня никого нет.

– Кому-то было выгодно сделать Анатолию хуже. Я давно хотела признаться, но все не было удачного времени, – она гладит меня по голове. – Первые лет восемь после смерти Зои отец никого к себе не подпускал, я не могла ему показать Артура, он и так срывался. Ты же была смышленным ребенком и все видела. А потом неожиданно появилась Валентина, и Толя заболел. Я упустила момент, понимаешь? Так жалею, что узнал он об этом не от меня. Я бы нашла правильные слова.

– Как Артур? – шепчу я, приподнимая голову.

– Я поэтому и приехала к тебе, Лера, – нижняя губа тети дрожит. – Он закрылся. Совсем закрылся, детка. Ушел в себя еще в больнице, домой добрались кое-как, и все… Я не знаю, что делать.

– Почему ты раньше не пришла? – встаю и тянусь за спасительной рукой Генри.

– Боялась, что выгонишь, – тетя Лера заламывает руки. – Что не признаешь.

– Он – мой брат, и я его в обиду не дам. Поехали.

Глава 41. Генри

Давид не унимается. Уличает меня во лжи, обвиняет в глупости, пытается выведать информацию и так, и эдак, но я стойко выдерживаю его напор и выпроваживаю домой. Он – хороший друг, но не люблю навязчивость, потому последние время мы общаемся с ним редко, чаще слышу о его похождениях от Женьки. Потому что ураган Давид выносит мне временами мозг. Хоть тайны он и умеет хранить, но сейчас я просто хочу подержать все в себе.

– Я же еще вернусь, Генри, – грозит он мне пальцем и коварно улыбается на все свои бело-белые зубы.

– Конечно-конечно, – выталкиваю его на заснеженную улицу, а сам думаю, не дать ли указание на проходной не пускать семейного врача и друга по совместительству. Ну, пару недель, пока мы с Лерой не притремся друг к другу. Но мы с Бергманом столько лет дружны, что я отметаю все нелепые мысли на их подлете.

С улыбкой возвращаюсь в кухню и удивляюсь, что Лера там не одна.

Тетя Леся плачет, ромашка стоит у стола и качается. Только бы не упала.

– Я боялась, что больной ребенок ему будет не нужен, что он станет винить малыша в смерти Зои, – женщина застывает, как манекен, над пустым стаканом, обнимает стенки сосуда пальцами.

Лера бросает на меня короткий взгляд, и я все-таки подбираюсь ближе. Это так тяжело, когда важному человеку больно. Хочется переложить этот груз на свои плечи. Надеясь, что мои объятия хоть немного помогут, обнимаю невесту и сдерживаю ее порывы злости.

А затем мы едем все вместе к Артуру. Я помню его внешне и помню его взгляд. Загнанный и пустой. И меня это так волнует, что кожа на руле бесконечно скрипит.

На перекрестке Лера кладет ладонь и поглаживает мои пальцы.

– Спасибо.

– Ты как? – спрашиваю и стараюсь натурально улыбаться.

Тетя Леся тихо сидит позади и изредка тянет носом.

– Стараюсь не сломаться, – Лера не скрывает переживания, но спину не сутулит, шею держит ровно. Она как тополь, что не согнут ураганные ветра. Только бы с корнем не вырвало.

Наклоняюсь к ней и совсем тихо говорю:

– Артур – тот самый особенный друг?

Густые ресницы вздрагивают и приоткрывают синие глаза.

– Да, твой конкурент.

– Без сомнений я в проигрыше, – заворачиваю машину ко двору.

А Лера хмыкает и показывает нужный подъезд:

– Ты просто на другом уровне. Он всегда был мне только другом, да и маленький.

Тетя идет вперед и смотрит в пол. И в уже в квартире я понимаю, почему она так подавлена.

Смотрю на загнанного в углу парня, и волна тревоги поднимается к горлу. Когда родителей не стало, я мог уходить в свою темноту на долгие сутки, пока не падал с голоду. Егор и Давид вытащили, так бы я просто подох в своем громадном доме.

Маленькая коротко стриженная женщина выходит из кухни и обращается к тете:

– Я тогда убежала. Ты, если что, звони.

– Спасибо, – Олеся прячет смущённо взгляд и вкладывает купюру в ладонь сиделки.

– Да, – та деловито прячет деньги в карман и отчитывается: – Не ел, не пил, не вставал.

Лера выходит вперед и присаживается рядом с парнем. Его застывший взгляд утыкается в угол комнаты, а короткое раскачивание напоминает маятник.

– Это я, Арти, – говорит Лера и осторожно берет его руку.

Реакции нет, только маятник качается шире и активней. И тихое гудение из пухлых губ подростка напоминает сломанный холодильник.

Я смотрю, как невеста пытается достучаться до него и понимаю, что смотрю на себя. Руки подрагивают от нервного тика, плечо ведет, словно пытается меня загнать в соседнюю с Артуром темную комнату.

Но нет, я не хочу, не позволю.

Иду в кухню. Тетя Леся ставит чайник и замешивает блины. Всматривается в мое лицо, но ничего не говорит, молча приглашает сесть.

– Позже. У вас есть бусы? Покрупней.

– Есть, – она смотрит на меня озадаченно, а потом кивает и убегает в другую комнату. Приносит коробочку. – На нитке сойдут?

– Да, – я подхватываю пальцами вязку с алыми крупными звонкими шариками. – В самый раз.

В комнате тихо. Лера сидит на полу, обнимает брата. Они качаются синхронно, а затем невеста тихо начинает петь:

– Я так хочу, чтобы ты услышал.

Открыл глаза, протянул ладонь.

Я в твою жизнь добавлю вспышек

и закаленную сломаю бронь.

Ты только вернись…

Ты только найди

в себе силы встать, родимый.

Ты только коснись…

Ты только приди,

мой близкий и любимый.

Она поет невесомо и кристально-чисто. Кажется, стекла начнут дребезжать от этой хрупкой нежности. Я ищу в себе силы не согнуться от терзаний, потому что представляю, что поет она не брату, а мне. Наверное, хочется, чтобы так было.

Невеста приподнимает голову и бросает на меня заплывший дрожащей влагой взгляд.

– Он глубоко. Не получается, Генри. Я не хочу его потерять, – слезы ползут по ее щекам, а у меня воздух в легких заканчивается и не дает дышать.

Сажусь рядом и кладу голову на ее плечо.

– Дай ему время. Не так просто выйти из той темноты, поверь мне. Найти и потерять отца в один миг – это тяжело. И услышать твой голос он вряд ли сможет.

– Раньше мне удавалось его выловить песнями. Он слушал и просыпался, – Лера гладит брата по голове, перебирает пшеничные волосы и улыбается. – Он так переживал, что ты будешь меня обижать, волновался. Мой защитник. Маленький грозный мужчина.

– Мы ему поможем, – протягиваю бусы. – Попробуй это.

Лера всматривается в мои глаза, переводит взгляд на руку, кивает и перекладывает вязку в руку Артура. Помогает его же пальцами передвигать бусины одну за другой в сторону, как четки. Сначала туго, его пальцы почти не поддаются, но потом следующие шарики перескакивают быстрее, ударяясь каждый раз звонче. Лера убирает ладони и присаживается на подогнутые колени, опирается на меня, как на стул.

– Я не хочу больше терять, – вздыхает. – Честно, по белому вам завидую. Когда плохо, можно спрятаться, и оно не болит.

– Болит, просто не так остро, а глухо и дольше, – шепчу и вдыхаю аромат ее волос. – Ты будто накрываешься куполом. Тебя сотрясает, но не пронзает.

Артур осознанно переводит на нас взгляд.

– Лея, станцуй для меня.

Девушка вздрагивает, бросается вперед, чтобы обнять брата, но он выставляет ладонь перед собой и звякает бусами.

– Просто несколько па. Как раньше, когда ты порхала, как бабочка, вытягивала ножку, выгибала спину.

– Арти, но не здесь же, – она затравленно поглядывает на меня.

– Я выйду, если ты стесняешься, – даже хочу встать, но парень вдруг добавляет:

– Нет-нет. Это нужно увидеть. Лея…

Она кусает губы, заламывает пальцы.

– Это будет глупо.

Брат хмыкает.

– Не глупее меня в этом грязном углу.

– И меня, – подсаживаюсь к нему, плечо к плечу, а Артур довольно улыбается, хотя в светло-серых глазах все еще звенит тревога и глубокая печаль.

– Сговорились?

– Ага, – отвечаем мы с братом.

Лера встает, отворачивается, отставляет небольшой стул в сторону и сдвигает столик к стене, освобождая место.

– Только не смейтесь, – грозит она через плечо.

Мы с парнем переглядываемся. Он до белых косточек вцепляется в бусы и щелкает, щелкает, щелкает. А я стискиваю зубы и кулаки, чтобы не впустить в сердце темный хаос.

Музыка из небольших колонок, подчиняясь клику мышки, вливается в комнату и примораживает нас с Артуром около стены.

Лера стоит спиной. Позвоночник натянутый, как звонкая струна. Белокурые волосы покрывают ее плечи, и первые движения подхватывают локоны и тянут в их сторону. Рука плавно вытягивается вверх, вторая скользит по воздуху влево. Небольшой наклон, и вытянутый носок прочерчивает по полу полукруг.

Я слышу только хлопки сердца в груди и больше ничего. Никогда не видел более грациозного и в то же время необычного, чем этот танец. Он просится под пальцы, на бумагу, тонким грифелем отпечатывать каждый застывший шаг.

Отряхиваюсь и стискиваю сильнее челюсть. Желание рисовать давно погибло, я его и не звал, но сейчас нахлынул какой-то жуткий голод . Будто впился злобными зубами в мою глотку и приказывает взять в руки кисть.

Лера плывет за музыкой, перебирает руками вихри воздуха, мне кажется, что она владеет моим дыханием, потому что вдохи получаются только тогда, когда она раскручивается и встает высоко на носочки и снова опадает, поймав равновесие.

Когда музыка затихает, я и Артур сидим молча и пораженно смотрим в одну точку. В уголок ласковой улыбки моей невесты. И как я смогу жить дальше? Без нее.

– Я смотрю, что вам уже лучше, – она складывает руки на груди, ладонь на ладонь, крест на крест, слабо кланяется, как зрителям, и убегает из комнаты.

Глава 42. Валерия

Сделала это только ради Артура. Только из-за него. Он никогда не просил, а тут… Я не смогла отказать.

Пробегаю мимо кухни, откуда сладко пахнет блинами и свежезаваренным чаем, и залетаю в ванную. Дышу, как загнанная лошадь, а сердце стучит в груди, будто я испуганный кролик.

Как он смотрел! Север, мой жених, мой плен. Будто видел меня первый раз. До сих пор пробирает дрожью так, что приходится наклониться и присесть около умывальника. Задохнуться в нахлынувшей волне шарма. Мне кажется, что в моем теле больше нет клеток, не пораженных его силой и властью. Это ведь не вытравится из души, не исчезнет, как прошлые разы. Оно наполняет меня таким драйвом и трепетом, что даже смерть отца, моего доброго любимого папы, словно остается за мутной стеной. Шарм лечит меня от горя, помогает справиться с накрывшей черной волной плохих событий. Но и повреждает душу, секунда за секундой, клетка за клеткой, до сердцевины и жизненной искры. Необратимо.

Когда я выхожу, приведя хоть немного себя и душу в порядок, все уже собрались на кухне. Тетя обнимает сына, ворчит на него, но я знаю, что не сердится. Она понимает. И, увидев меня, прячет виновато глаза.

– Я не обвиняю вас, – говорю с порога, чем привлекаю внимание Генри. Он разливает чай по чашкам, да так и застывает с заварником в руках. В жидком золоте его глаз можно захлебнуться, и я перестаю дышать на несколько секунд. Шарм уже совсем обнаглел: вьется, плетется, запутывая мысли и натягивая нервы.

– Детка, я… – тетя щиплет Артура за щеку, а он смущенно отводит ее руку. – Простите меня, дурочку. Я не думала, что так все запутается. Пряталась, думала, что Толя догадается. Я же и беременная не ходила, но потеря Зои была для него слепотой. Он ничего не видел и не замечал вокруг себя. Как Валюха его заграбастала, ума не приложу!

– Не будем вспоминать о плохом. Может, он рядом с ней забывался? – осторожно сажусь и стискиваю набухшие от бесконечных слез веки. Пытаюсь просто дышать и не свалиться с ног. – Только папу уже не вернешь, а кто-то явно хотел…

– Лера, – обрывает меня Генри, – не нужно сейчас об этом, ведь не исправить. Все в мире циклично. Тот, кто причинил зло обязательно расплатится.

– Когда мне было пять он часто рассказывал о маме, – задумчиво протягиваю и смотрю, как широкая ладонь Генри стискивает угол стола.

Артур заинтересованно поднимает голову и отцепляется от тети Леси. Жених расставляет чашки и присаживается рядом со мной, а я не знаю стоит ли дальше развивать больную тему.

– Лера, детка, Артуру важно узнать больше, – говорит тетя. – Я не буду себя обелять, признаю – поступила эгоистично. Я думала, что в будущем он оценит помощь, даже сможет увидеть во мне тоже женщину. Но что теперь вспоминать? Артур – мой сын, родной, даже если не по крови. Прости меня еще раз, – она подает брату руку.

Он ведет плечом и встряхивает головой, а в пальцах звонко перестукиваются алые бусы.

– Я не обижаюсь, мам. Нисколечко, – утыкается в чай чуть не носом и, сгребая с тарелки блинчик, с аппетитом вгрызается в него и почти мурчит, пока жует.

– Как ты так, Артур? Тебя один запах этого лакомства должен был разбудить. Глубоко ты забрался, – Генри протягивает руку через стол и мягко стискивает плечо брата, но тот как-то натянуто улыбается и отклоняется.

– Честно? Я Лею ждал. Она не хотела танцевать, а вот подвернулся случай ее заставить.

– Да врешь ты все, – удивляюсь я и, отмахиваясь от невидимых мошек, тоже беру блинчик. Складываю его уголком, пряча внутрь консервированную ягодку вишни. Протягиваю Северу. Жених с улыбкой перехватывает угощенье и ласково проводит по пальцам. Так, чтобы никто не заметил.

– Нэ фру, – с забитым ртом говорит Артур. Пережевывает быстро, запивает чаем. – Ты же тогда в яму свалилась не по своей вине. Что ты до сих пор не выбралась из ступора? Знаешь, как меня достать из темного уголка, а себя вытащила? Или как те умершие доктора, которые не лгут?

Я замираю над следующим блином и хлопаю глазами.

– Ты что совсем дурак так долго притворяться?! Мама чуть с ума не сошла.

– Ничего, ей полезно, – он толкает тетю Лесю плечом в плечо, отчего она выплескивает чай на белую скатерть. – Это была месть. Сейчас уже привязался, мать все-таки, но суть же не меняется, – он резко поворачивается к ней и говорит совсем не мальчишеским голосом: грубым и басовитым: – Ты меня украла, а за такое в тюрьму сажают.

– Артур, – встряет Генри. – Попробуй пройти жизнь без ошибок. Не получится. Потому не суди, не судим будешь.

Парень хмыкает и отклоняется на спинку стула: он напоминает тигра, что затаил коварство и вот-вот бросится на жертву. Он похудел, почти истлел. И все это ради мести и попытки что-то доказать?

– А ты расскажешь нам, великий мудрый Генри Север, о своих невестах? Сколько их было? Две-три? Или четыре?

Чашка Генри выскальзывает и ударяется о край блюдца. Разлетается на части. Север сжимает кулаки, ставит их перед собой, а потом встает, стул с ужасным скрипом отъезжает назад, и жених, печатая шаги, выходит из кухни.

Я хватаю ртом воздух, потому что не знаю, что сказать. Смотрю на Артура обжигающим взглядом. Зачем он так? Ведь Север к нему с открытой душой.

– Ну, что ты? – язвит брат и кривит губы. – Иди за ним! Только не прибегай плакаться, когда начнешь сходить с ума.

– Артур, а ну прекрати! – вступается тетя Леся.

– А то что? Ты мне даже не мать! Адиос! – он тоже встает, и через минуту хлопает дверь в его комнату.

Вот и помирились. Вот и помогли.

– Лера, прости его. Это, наверное, подростковое, – мямлит тетя и сникает.

– Я все понимаю, – мне удается встать спокойно и даже выровнять одеревеневшие ноги.

Иду искать Генри и нахожу его в гостиной. Боюсь даже подходить, чтобы не сделать хуже. Так и замираю позади и утыкаюсь в широкую спину лбом. Долго слушаю, как убойно-тяжело бьется его сердце.

– Генри, я все понимаю. Не слушай его.

– Но он прав, – остывшим голосом отзывается жених. Мне чудится солоноватый запах, я хочу перехватить руку Севера и переплести наши пальцы, но он уводит ее вперед и прячет за собой.

– Ты расскажешь мне, когда будешь готов. Не терзай себя.

– А если я никогда не буду готов? – говорит он и смотрит в окно, где потемневший город снова засыпает снегом.

– Значит, мне это знать необязательно. Важней, что есть здесь и сейчас, а что было раньше – неважно.

– А что нас ждет в будущем важно?

– Конечно, – я обхожу его и встаю перед. Замечаю, что он все еще зажимает кулак. Руку обильно оплетают тонкие ниточки крови. Путаются, словно шарм в моем сердце, и срываются крупными бусинами на пол. – Генри, что ты делаешь?

Раскрываю его пальцы и нахожу осколок чашки.

– Пустое, оставь, – он пытается отодвинуться. – Я не хочу делать тебе больно, но это неизбежно.

– Что именно? Это ведь глупости, сейчас обработаем. Тем более, в этом случае тебе больно, а не мне.

Тяну его от окна, а Север мотает головой.

– Нет, другое. Нельзя было соглашаться на помолвку со мной.

И я слышу повторение этих слов. Они зацикливаются в бесконечности. В который раз замираю, будто пристреленная пума.

– Ты предлагаешь мне вернуться назад и выйти замуж за мерзкого пузана?

Генри поджимает губы, моргает, а потом шепчет:

– Я бы убил его на месте, чтобы сделать тебя вдовой.

– Тогда, что ТЫ несешь?! Мачеха не дала бы мне продохнуть, пока не подсунула бы под кого-нибудь за большие деньги. Что мы могли сделать?

– Не знаю, не знаю… Я схожу с ума. Ты ведь живешь с психом. Не знала? Я ведь тебя по сути купил, даже сказать не могу зачем… Идиотизм чистой воды.

– А ты собираешься жениться на слабачке, и что? Да и со временем тайное все равно раскроется.

– Не-е-ет. Ты сильнее меня, просто недооцениваешь себя.

Хмыкаю и нахожу в серванте аптечку. Знаю просто, что она там есть, Артур вечно коленки сбивал, когда с велика падал.

Перематываю рану Севера бинтом и стискиваю губы. Глубоко порезался, сдавливал осколок в кулаке со всей мужской бараньей дури. Хоть бы не пришлось зашивать.

Генри темнит, и меня это очень волнует. Молчит. Партизан английский.

– Поехали в больницу, – говорю строго.

– Это еще зачем? – он опускает плечи и тянется меня обнять. – У меня все лекарства при себе.

– Дурак! Сначала нервничаешь на пустом месте, а потом я, как эликсир?

– Разве плохо?

– Там сшивать нужно, – показываю на ладонь, и прикрываю глаза от легкого шероховатого прикосновения к щеке.

– Не нужно.

– Упертый северный олень.

– Вот же Давид! Это же тайна была! – смеется Генри и наклоняется к моим губам. Глотает мои нерожденные слова и перемешивает мысли жарким поцелуем.