Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"

Автор книги: Диана Билык

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 37. Генри

Заранее прошу прощения за тяжелую проду. Держитесь. Это жизнь.

Берегите родных и близких, цените друзей и никогда не отпускайте дорогих вам людей без острой надобности. Прощайте им, цените их, пока они еще живы и могут быть рядом. И пусть у вас все будет хорошо.

Ваша Ди

Лера не спит в такси, не спит в самолете. Не моргает, не плачет, не говорит. Натянулась струной, как тетива. Я боюсь ее окликать, трогать, подавать руку. Я боюсь, что наше маленькое счастье вмиг превратится в глубокое горе.

Вылетаем первым рейсом и к утру возвращаемся в сонный родной город. Невеста идет рядом, идеально ровно, будто ей в спину вонзили спицу, но я чувствую, что держится из последних сил. Вижу по дрожи, что пробегает по плечам, по сомкнутым осветлившимся губам, по темным стеклянным глазам. Придерживаю ее и в любой момент готов подхватить, если упадет.

В дороге делаю несколько звонков, прошу держать меня в курсе и дать отцу Леры все необходимое лечение. Егор летит через город и мрачно поглядывает в зеркало: он все понимает, но ничего не говорит.

Я не пытаюсь невесту утешить, не тревожу обещаниями, потому что знаю, как это бессмысленно надеяться, а жизнь в итоге преподносит страшные сюрпризы.

В коридоре мы встречаем Валентину в черном платье с разодетой не по случаю дочерью. В сторонке топчутся светловолосая незнакомая женщина с платочком в руках и высокий молодой парень с короткой пшеничной стрижкой.

И я понимаю, что мы опоздали.

И Лера понимает. Она резко останавливается. Будто ее пронзают тысячи стрел.

Мачеха фыркает и отворачивается, сглатывая омерзение, другая женщина выпускает тихое: «Лерочка» и бежит к нам. Тетя Леся, догадываюсь я.

Лера резко опадает, кажется, что ее кости по щелчку превратились в желе. Она не кричит, а просто оседает, а мне невыносимо больно, словно я второй раз потерял родителей.

Гудит в ушах, давит в груди, и следующие часы – настоящий ад для нас обоих.

Нас пускают в палату, где все еще лежит Анатолий. Я плетусь за Лерой, будто на расстрел. Пытаюсь просто идти, потому что оставить ее одну не могу, но и представлять и переживать это снова – выше моих сил.

– Вот какая ты хорошая дочь, – за спиной тянет ядовитую злобу Валентина. – Даже отцу «прощай» не сказала! Трахаться интересней?

Я дергаюсь, не могу больше терпеть эту суку. Убью змею мерзкую! Но Егор притормаживает крупной рукой:

– Спокойно, здесь не место выяснять отношения. А вы, дамочка, постеснялись бы.

– Еще чего! – ярится мачеха. В ее черных глазах мелькает злорадство и самодовольство. – Пусть потаскушка проваливает.

Лера каменеет, поворачивается, я цепко держу ее за плечи, чтобы не натворила глупостей, но она все равно угрожающе рвется на мачеху. Причиняет себе боль рывками.

– Какая же ты тварь! – прорывается ломаный голос. Сорванный напряжением и сдавленный переживаниями. – Ты сломала нам жизнь! Издевалась надо мной, отца обманывала, а теперь еще раскрываешь свой поганый рот?! Да ты ломаного гнилого ногтя Севера не стоишь, потому закрой пасть и сделай так, чтобы я тебя больше никогда не видела.

– Это мой муж умер, не забывайся, шлюха, – парирует Валентина. А на лице ни слезинки, ни толики скорби.

– Я, может, и шлюха, но ты, змея драная, ответишь за все, что мне пришлось пережить. Уйди, не то я тебе глаза выдеру, глотну и не подавлюсь! Усекла?!

Похоже маленькая беззащитная девочка стала сильной женщиной. Потому как Валентина хлопает кривыми губами и увеличивает зенки, почти до выката из глазниц, видно, что Лера пошла против нее первый раз. Как же жестоко, что именно сейчас она смогла сказать «нет». Жаль, что только сейчас. Получается, ради отца терпела. Ради любви позволяла себя бить и мучить. Следы побоев еще не полностью зажили и напоминают тонкими розовыми полосками на щеках. И если эта тварь скажет еще хоть слово, меня никто не остановит. Я ее придушу на месте.

– Посмотрим, как ты запоешь, когда будешь платить долги, – почти смеется мачеха и, театрально вытирая несуществующие слезы в уголках глаз, поправляет помаду на губах. Как таких Земля носит и не срыгивает?

Рядом появляется тетя Леся, и от резкого хлопка ее ладони по сморщенному лицу мачехи даже у меня сводит челюсть. Валентина накрывает корявыми пальцами красный отпечаток на щеке, а затем шипит на всех:

– Вы меня еще вспомните!

– Пошла вон, – говорит Лера спокойно, но страшно. Как-то из глубины груди, словно в ней проснулся настоящий монстр. Отталкивает мои руки и кричит, срывая голос: – Иди прочь! И свою малолетнюю блядь забери!

– Я тебя по миру пущу, сучка драная, – выплевывает Валентина и, гордо приподняв голову, покидает палату. – Пойдем, доченька, пойдем.

Когда больница окунается в тягучую тишину, моя невеста сгибается почти в половину своего роста и подходит к кровати отца.

Я позади, стискиваю ее плечи и шепчу:

– Я с тобой, просто помни об этом…

Она неопределенно кивает и оседает на пол. Я с ней. Будто заново переживаю похороны родителей. Вижу их умиротворенные лица, посиневшие губы и слышу, как колокольный звон, последние слова в трубке: «Сыночек, мы уже едем домой». Но домой они не вернулись…

– Папа… – Лера опускает голову на иссушенный кулак мужчины, стискивает пальчики, стонет и давит крик через сомкнутые зубы. Прислоняет лоб, словно хочет передать свое тепло, словно это поможет. Оживит. Повернет время назад. Туда, где она бы успела сказать ему последние важные слова. – Я так люблю тебя, папа… Прости меня, что не была рядом. За все прости.

И она застывает на полу, как воск, что сорвался с разгоряченной свечи на пальцы. Растекается твердой кляксой, печет и намертво влипает в кожу.

Меня уносит черными волнами своих переживаний и беспокойства за Леру. Я не представляю, как выбраться из этой истории, но я не смогу ее оставить. Именно сейчас понимаю, что люблю. Наверное, за свои тридцать это первый раз, что я распахнул душу настежь и впустил кого-то чужого.

Невеста держит отца за руку, но поворачивается ко мне. Смотрит в глаза туманно, горько.

– Я… могла быть рядом, но полетела с тобой.

– Никто не виноват, – шепчу и склоняю ее голову себе на плечо. – Мы переживем это, ромашка. Переживем. Вместе пройдем этот путь.

– Но ты же… – она стонет и заикается. – Ты же бросишь меня. Я знаю. Я останусь совсем одна.

– У тебя есть мы, деточка, – встает рядом тетя Леся. – Ну, иди сюда, – женщина протягивает ладонь, плачет, и Лера послушно встает. Упирается на мое плечо, чтобы не упасть, и отпускает папину руку. Под его застывшим кулаком замечает маленький клочок бумаги.

Меня накрывает тяжелой волной предчувствия, дикой, необузданной. Я даже тянусь, чтобы остановить Валерию, но она разворачивает лист и читает сухими губами:

– Артур Ильин – твой сын. Олеся украла его у тебя!

Глава 38. Валерия

Как проходят похороны, я не помню. Какие-то обрывки, голоса, шум. Бесконечный шум в ушах и звон в груди.

Папы больше нет. Никого больше нет.

Но взгляд то и дело цепляется за профиль Генри, руки впитывают его тепло. Неосознанно, будто так и должно быть. Он врос в меня, проник под кожу, и я просто иду рядом и полностью доверяю этому тихому незнакомцу свою жизнь.

Север занимался организацией погребения, собрал поминки для своих. Где в узком кругу не нашлось места Валентине и тете Лесе. Обе обманщицы, обе просто пользовались мной и папой.

Дни вертелись, переворачивались, стекали по остриям сосулек, падали лапатым снегом и накрывали плечи пронзительным холодом. Сколько их уплыло, я не знаю, но кажется, что мимо с ужасным свистом промчалась вечность.

Меня подкидывает во сне от странного шороха. Распахиваю глаза и упираюсь в густо-темный потолок с угловатыми световыми бликами уличного фонаря. Снова снег идет, засыпает уснувшую землю. Будто пытается согреть наши плечи, но ему это не под силу.

– Не уходи… – шепчет Генри, пробуждая низким и хриплым голосом табун боязливых «мурашек» на спине. Потом еще что-то бормочет, неразборчиво, но так надрывно и горько, что я подаюсь к нему ближе.

– Север, – пытаюсь окликнуть, но понимаю, что он спит. Это просто дурной сон. Генри тоже устал, и я понимающе не тревожу его больше и выбираюсь из постели.

Все эти дни он был нежен, ласков, но ничего не требовал взамен. Только целовал в висок перед сном и ласково будил по утрам, невесомо касаясь губ. Приносил чай из ромашки с теплыми пампушками с жидким медом. Ни одной попытки затянуть меня в постель, принудить или совратить. Будто ему это стало неинтересно, но и мне было не до того. Я провалилась в черную кашу своих переживаний. Да, я понимала, что отец не вечен, что его слабый организм когда-нибудь сломается, но никогда не думала, что это случится вот так резко. Как спуск курка, и выстрел прямо в сердце. Больно же!

Накинув махровый халат, тяжело иду в ванную. Хватаюсь за мебель и прохладные стены дома, что стал совсем родным уже.

Сколько дней прошло, как мы вернулись?

Умываюсь прохладной водой и возвращаюсь в комнату, к окну. Я, кажется, бесконечно спала недели две и сейчас будто очнулась по чьему-то приказу. Новый год скоро, но совсем не хочется праздника.

Хожу из угла в угол и стараюсь не подпустить к сердцу тоску. Папа не хотел бы, чтобы я бесконечно мучилась. Я должна смириться и отпустить, поверить, что где-то там, на небесах, ему лучше, чем здесь, на земле, – прикованному к постели.

Но меня другое мучает. Мой брат – Артур? Мы выросли с ним рядом, дружили, я тянулась к нему, словно что-то чувствовала. Но зачем этот обман? Тетя пыталась со мной поговорить после больницы, приходила к нам домой, просилась, но я оттолкнула ее, прогнала. Ведь эта новость убила папу, я была уверена.

– Не могу, – слабо шепчет Север и, постанывая, переворачивается на другой бок. Подхожу ближе и немного наклоняюсь над ним. Темно-каштановые волосы слиплись от пота, Север бледный, как мертвец, пальцы неистово стискивают одеяло. – Валери… прости меня. Нельзя было… Я виноват…

В свете луны его кудри переливаются синим, а на лбу выступают болезненные бисеринки пота. Трогаю ладонью кожу и понимаю, что он безумно горит. Плавится.

Сбегаю в кухню, где есть шкаф с лекарствами. Нахожу шипучку и градусник, но на лестнице останавливаюсь и, бросая все это на стол, вылетаю на улицу.

– Егор! – тарабаню в сторожку.

Охранник появляется через несколько секунд. На лице ни тени сна: будто он робот и никогда не отдыхает. Всегда с иголочки, подтянут и холоден в эмоциях.

– Генри горит, врача нужно, – тараторю и сжимаю перед грудью трясущиеся руки.

– Конечно. Беги в дом, – строго ворчит Егор, – совсем раздетая вышла. Меня хозяин прибьет, если еще ты заболеешь.

Киваю и возвращаюсь. Я даже не заметила, что выскочила в одном халате и в сапогах на босу ногу.

Включаю чайник, готовлю ромашку, чтобы сделать согревающий напиток, лечу наверх. Руки трясутся, что у алкоголички, а под коленями будто нашпигованные иголками клубки.

Невыносимо тревожно, так тревожно, что на пороге комнаты меня скручивает яркой вспышкой предчувствия. Плохого, темного и глубокого. Только не Генри, прошу тебя, Боже. Я все сделаю, но не забирай.

Температура под сорок, жених не отзывается на прикосновения и голос. Бормочет что-то бесконечно о прощении, о том, что не хотел, что виноват. Я не вслушиваюсь, и так сердце не на месте, не хочу забивать голову лишними тревогами и сомнениями. Для меня поступки важнее слов.

– Лера… – после нескольких долгих минут моего беспокойного метания по комнате, Генри неожиданно приподнимает веки и смотрит прямо на меня. – Я подвел тебя, – сипло, устало, словно прощается.

– Север, я тебя съем сейчас, – помогаю привстать, придерживая его тяжелые, как гири, плечи, даю ему шипучку разбавленную ромашковым чаем и сама трясусь, потому что не представляю жизни без него.

– Подавишься, – слабо отвечает и, сделав короткий глоток, откидывается на подушку, прижав мою руку. – Иди отдыхай, со мной ничего не случится, – приподнимает плечо, чтобы выпустить меня. Усмехается слабо.

– Ты горишь, будто в тебе вулкан проснулся. Не смей меня гнать, а то рот скотчем заклею, дырочку прорежу и буду через трубочку поить.

– Иди сюда, – шепчет он и шевелит пальцами, но поднять руку не может. Я наклоняюсь и прижимаю к его груди щеку. Сердце так редко бьется, так слабо, что меня это пугает еще больше.

– Что с тобой, хозяин ромашек?

– Не беспокойся. До утра все пройдет, – тяжело и с хрипом отвечает, кладет руку на мою голову и неожиданно резко дергает волосы. Ладонь слетает на кровать, не выдержав собственного веса. Генри начинает дрожать и дергаться.

Я вскакиваю. Кричу что-то, трясу его за плечи. Генри закатывает глаза и сжимает простынь побелевшими пальцами. Я в панике не понимаю, что делать, просто выкрикиваю бесконечно его имя.

Потом в плечи впиваются чужие руки, я слышу мужские голоса. Кто-то выводит меня в холл и насильно сажает за стол. В руках появляется чашка кофе, и густой голос приказывает:

– Пей! С ним все будет в порядке. Валерия, возьми себя в руки. Ты ему нужна сильной, не раскисай!

Сквозь поволоку слез проступает знакомое лицо охранника.

Егор стучит посудой, убирает крошки хлеба со стола, смахнув на ладонь, и протягивает мне тарелку.

– Ешь!

Мотаю головой.

– Нужно. Ты должна. Силы нужны вам обоим. Не упирайся, – и подвигает ближе еду.

Охранник хозяйничает на кухне, возится с тостерницей и монотонно рассказывает, как попал к Северу на работу:

– У нас встреча была в университете. Генри искал новые таланты среди студентов. Знала, что Алику он так и нашел, но там жуткая история, да. Это он сам расскажет. Я же учился на отвали, мамаша мечтала из меня художника сделать, а мне больше спорт нравился. Вот я и совмещал плавание, борьбу и учебу в художке. И последнее сильно у меня хромало, почти до исключения.

Встреча была поздно вечером. Меня, как ломовую лошадь, попросили прийти под конец, чтобы убрать аппаратуру из зала. Обещали даже закрыть глаза на некоторые мои провалы и пропуски. Ну, я пришел чуть-чуть раньше и курил возле выхода. Там на меня налетела девчонка первокурсница. Зареванная, испуганная. Она оттолкнулась, даже матом загнула и умчала по тротуару к остановке.

Егор чешет крупный подбородок и присаживается напротив. Грызет большой бутерброд и подвигает ко мне глубокую тарелку с салатом. Когда он успел?

С набитым ртом продолжает говорить:

– Не будешь есть, не расскажу, что было дальше.

Сдаюсь. Маленький глоток кофе, крошечный укус теплого хлеба с сыром, и Егор продолжает говорить:

– Так вот. Я возвращаюсь в холл, а мимо пролетают двое придурков, не помню с какого факультета, но сталкивался с ними пару раз на курилке. Имбецилы полные. Ну, мало ли куда они там скачут, но в последний момент, перед дверями, один другому говорит: «Куда эта сучка делась?». Выпадают на улицу, и до меня долетают обрывки фраз: «Так вон она! На остановке!». Ну, я и пошел за ними. Завязалась драка. Я их хорошо пометелил, – Егор хрускает кулаками, а потом поворачивает голову и показывает шрам. Продольный, чуть меньше десяти сантиметров, от скулы до виска. – У одного нож был. Вот.

– И? – не замечаю, как съедаю весь салат и дохрускиваю гренку с сыром. Кофе на донышке. Ловко заболтал меня Егор.

– Север вытащил меня оттуда, вызвал своего дружбана-супер-лекаря и забрал к себе.

– А девушка?

– А! – Егор отмахивается и на миг отворачивается. – Ушла, когда кровь увидела, больше мы не встречались. – Добавки? – кивает Егор на мою пустую чашку.

Я не отвечаю, застывшая в своих волнениях, как корабль, что в полной тьме наткнулся на маяк, а охранник понимает, что именно меня тревожит.

– Север – сильный мужик. Думаешь, у него простуды никогда не было? Перестань дрожать, Лер. Нервы дороже, себя береги, – зеленоватые глаза охранника ловят в окне огни рассвета. Снег переливается на полях пламенным оранжевым ковром, падает редкими хлопьями на крыши хозпостроек и деревья в саду, а красное солнце выплывает из-за горизонта, вплетая в белый мир алые оттенки.

– Это не простуда, – темноволосый молодой врач скорой помощи заходит в кухню и ставит на боковую полку пластиковый саквояж. – И даже не грипп, – он стаскивает маску и дергано сбрасывает белый халат. Кладет его поверх сумки и подходит к столу, как старый друг.

– Кофе? – подвигает Егор еще одну чашку. – И что это, Давид?

– Да пока не знаю, – врач присаживается и не сводит с меня глаз. – Чепухня какая-то, вообще никаких признаков болезни. Я кровь взял, точнее к вечеру смогу сказать. Блин, Генри вечно скрывает до последнего, – он коротко стучит кулаком по столу. – Явно болячка давно тревожит, потому что он, как тряпочка. Выжат до предела. Сердце еле качает, будто кровь закончилась. Я шприц с трудом набрал, вены спрятались глубоко. Да, – чернявый внезапно что-то вспоминает и выставляет указательный палец вверх. Я отмечаю, что у него изысканные тонкие руки, но крепкие мышцы на плечах. – Нашему доходяге горячий шоколад дать, как проснется, и никаких нервов. У меня есть подозрения, но пока не буду озвучивать.

Я осторожно сглатываю и вслушиваюсь в каждое слово. Давид поднимает на меня синие глаза и отбрасывает черную челку назад.

– И побольше нежности. Это всегда помогает, – с улыбкой допивает кофе и быстро прощается. – Все, убежал, еще один вызов на другом конце города. Я на связи, а к вечеру появлюсь. Этот же гад, северный олень, как всегда, отказался в больницу ехать. Загонит себя в гроб, гордец! – Давид собирает свои вещи и быстро убегает в холл. – Чао! Не скучайте! – кричит уже оттуда.

Глава 39. Генри

Темно на краю. И тихо. Что-то давит на грудь и не дает дышать. С рывком приподнимаюсь, но от слабости снова падаю. Хорошо хоть не с обрыва. Подушка взмокла от пота, постель – хоть отжимай. Голоса нет, сил тоже. Руки, как две ненужные палки, лежат вдоль размякшего тела.

– Генри, – шепчет Лера и присаживается рядышком, гладит по щеке. – Не бросай меня. Я же… – она прячет глаза и ложится рядом. Прижимается щекой к груди. Ее пушистые волосы накрывают губы, и легкий аромат ромашки влетает в нос. – Я не выживу без тебя.

Не могу говорить. Меня давит осознание, что проклятие необратимо, и вот оно доказательство – я обессилен и изможден. Словно на шее тугая петля, и кто-то беспощадно тянет за края, сужая кольцо, сдавливая горло, сокращая мои минуты.

Первую неделю после похорон не прикасаться к Лере было очень сложно. Я знал, что не могу требовать близости, это было бы жестоко после смерти отца. Каждый день словно вбивал в мое сердце новый гвоздь, отчего оно сжималось и замедлялось, приближая быстрый конец.

Я думал, как освободить Леру от себя и не смог ничего придумать. Искал бабку, связывался с отелем, просил Филиппа помочь – никаких результатов, словно те женщины возле лифта мне привиделись.

И слова Валерии загоняют меня в тупик. А если невеста говорила правду, и у меня к ней вовсе не любовь, а влечение? Вдруг ее шарм намного сильнее моего проклятия? Как определить настоящие чувства или нет? Да и что это поменяет?

Пространное проклятие не дает мне возможности принять верное решение. Я не знаю, где подводные камни и не знаю, где правильный выбор, а где пропасть.

Нахожу руку невесты и, слабо сплетая наши пальцы, закрываю глаза. Слабость так сдавливает со всех сторон, что я не могу шевелиться.

– Как мне помочь? Что с тобой? – Лера плачет. Тихо, почти беззвучно, словно старается не показывать мне слез. Но я чувствую, как мокреет футболка под ее щекой.

– Лера… – шепчу.

Она приподнимается, подносит к губам ухо, чтобы разобрать слова. Мягкие волосы щекочут лицо и скользят по шее.

– Я проклят…

– Глупости не говори, – поглаживая мои плечи, Лера перебирает мою слипшуюся шевелюру, ведет мягкими подушечками пальцев по заросшим скулам. – Знаешь, я благодарна шарму, что он связал нас с тобой. Пусть бы он никогда не заканчивался. Чтобы остаться с тобой навсегда.

Меня пробирает дрожью. Отворачиваюсь и стискиваю губы насколько хватает сил.

– Но я буду рядом, – говорит уверенно Лера. – Я не оставлю тебя. Слышишь, хозяин ромашковых полей? Буду надоедать тебе, пока сам не вытолкаешь в шею.

Она поворачивает меня к себе, а я хочу воспротивиться, оттолкнуть, но сил, как у букашки, вообще нет.

– Спасибо, что ты есть, – мягкие губы касаются моих сухих губ. Теплый язык скользит по коже, и пробуждает во мне слабую волну желания.

Но Лера тут же отстраняется, помогает мне сесть выше и ставит на кровать поднос.

– Выпьешь шоколад, получишь еще вкусняшку. А то я смотрю больным поцелуи очень даже по душе, – она опускает взгляд и многозначительно показывает на приподнятое одеяло.

– Не просто по душе, – делаю глоток сладко-горького напитка, но говорю очень тихо, словно связки разорвались от напряжения, – а как панацея.

– Правда? – Лера придерживает чашку и следит, чтобы я не пролил на себя, но несколько капель все равно выскальзывают из уголков губ и стекают на подбородок. – Свинка, – слизывая шоколад, говорит Лера, а меня наполняет болезненным ощущением возбуждения.

Даже руку получается поднять и положить ей на затылок.

– Даже если буду лежать трупом, все равно буду тебя хотеть.

– Хуже не станет? – шепчет Валерия и приподнимает одеяло.

– Нет, но, – торможу ее на подходе, – сначала в душ. Я воняю, как бизон.

– Все что угодно, господин Генри, только бы ты поправился.

Знала бы она, как метко бьет, и что, для того, чтобы встать на ноги, мне нужно только одно. И от мысли об этом одеяло снова приподнимается, а пах стягивает тугим горячим узлом.

Доползаем до душа в обнимку. Легкие поцелуи и прикосновения немного подзаряжают мою батарейку, и я даже сам забираюсь в кабину, хотя тут же съезжаю на пол.

Лера раздевается и опускается рядом. Сняв шланг, спускает холодную воду и начинает меня отмывать. Так педантично и уверенно, что я отдаюсь ее ласке и воле полноценно.

– Что ты делаешь? – откидываюсь затылком на стену, когда она тянется за шампунем и касается своей обнаженной грудью моего плеча.

– Ухаживаю за тобой, – пожимает она худым плечиком и выжимает на ладонь много геля, а я любуюсь ее поднятой грудью и острыми сосочками. Тянусь и касаюсь пальцами.

– Мне жаль, что так с отцом, ромашка. Очень жаль.

– Генри, я справлюсь, – намыливая мне волосы, шепчет она, целует небрежно в нос. – С тобой мне ничего не страшно. Я была готова к этому. Мы пять лет боролись, я переживала его смерть с каждым приступом. Больно, очень, но нужно идти дальше.

– Знаешь, – терплю пока мыло сползает с лица и растворяется в водостоке. – Мои родители погибли, когда мне было двадцать. И я, – откашливаюсь, чтобы прочистить горло…

– Словно пережил это заново? – говорит Лера и садится передо мной на колени. Ведет мочалкой по груди, опускается на живот и осторожно ухаживает за бедрами, моет мне ноги, скользит пальцами по восставшему члену и мягко улыбается. – Ты же болен. Разве не должен он, – кивает вниз, – сейчас спать глубоким сном?

– А может, я болен без твоих рук и поцелуев? – выпускаю со стоном, когда она окольцовывает меня пальцами.

Валерия затихает. Золотые волосы, как теплая карамель, разлеглись по спине и плечам, голубые глаза от влаги становятся ярко-синими, а густые ресницы слиплись и покрылись капельками воды, как трава росой.

Ромашка тихо выдыхает, отодвигается немного и целует-покусывает мою грудь. Дышит, обжигая меня порывистостью, прикасается ко мне, будто боится, что я – стекло и растрескаюсь от давления.

Накрываю ее ладонь своей и показываю нужное движение. Она подхватывает, понимает. Пересаживается удобней. Тянется губами в груди, ласкает кожу и оттягивает пульсирующий сосок. И шалит пальцами: вниз-вверх, широко, до предела.

К горячей волне желания добавляется острое ощущение необходимости, необратимости происходящего.

– Ты мне нужна вся, ромашка. Иди ближе, – тяну ее за талию, она легкая, как пушинка, податливая, как полимерная глина. Душ бьет куда-то вниз и согревает дно кабины теплым потоком.

Лера поднимается, но почти сразу опускается, наполняя себя мной. Тело прошибает искрами. Яркими и ослепительными.

Мы качаемся, будто на волнах. Лера ведет, берет на себя темп и рывки. В ней горячо и уютно. Плотно. И каждое прикосновение выбивает из моей груди стон.

– Скорее, Валери, я больше не могу…

Она выгибается, стискивает пальцами мои плечи и вскрикивает от импульса. От ее упругости и тесноты меня накрывает быстрее, чем ожидаю, а сил отодвинуть Леру не хватает, и я кончаю в нее. Наполняюсь силой. Бесконечно-дикой и мощной.