Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"

Автор книги: Диана Билык

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 34. Валерия

Окна высотой в пол и шириной на всю стену притягивают взгляд. Хоть я уже насмотрелась на них, пока ждала Генри и удаляла блоги, вырывая сердце с кровью из груди, но сейчас снова прикипаю к стеклу. Руку протяни – темное море на тысячи метров вдаль. Волнуется белыми кудрями, выглаживает пустынный берег. Даже сквозь прозрачную преграду слышу солоновато-влажный вкус морского воздуха, хочу глотать, глотать, глотать…

Здесь нет снега, прохладно, около пяти градусов тепла, на земле легкая зелень. И так непривычно после наших сугробов и крепкого мороза, что даже тонкий свитер кажется лишним, жарким, тесным. Хотя, может, это от катастрофической близости Севера?

Он стоит за спиной и долгие минуты молчит. И я умираю от этой тишины, давлю в себе слезы, жду, что он развернется и уйдет. Хочу взвыть и искусать руки до кости, чтобы болело в другом месте, а не в груди.

Пусть лучше уходит, чем мучает меня молчанием и безразличием. Я знала, что так будет, и почему надеялась, что смогу выдержать? Слепо шла за шармом и знала, что, получу стрелу в спину. Но не так же быстро…

– Ромашка… – Генри опускает голову на мое плечо и протягивает руки со спины на живот. Я примерзаю к полу. Хочу сбежать, но истуканом стою и упираюсь ладонями в стекло. – Это какая-то глупость, Валерия… Нет никакого шарма. Не понимаю, что ты себе вбила в голову.

– Я могу ошибаться, Генри, – вздрагиваю, когда его губы касаются шеи и с поцелуями перебираются на висок. – Но я пережила такое не один раз и знаю, о чем говорю.

– И давно это у тебя? – шепчет в волосы, топает подушечками пальцев по скуле и замирает над нижней губой. Поглаживает, пропуская колючий ток со своих рук.

– Как стали нравится мальчики, – тяжело говорить: голос срывается, дрожит. – Как только почувствовала тягу к мужчинам.

– И много было тех, кто тебе нравился…

– Двое, – откашливаю сухой хрип, потому что близость его рук выматывает. Будто канат над бушующей рекой: один неверный шаг… – теперь трое…

Его твердая грудь упирается в затылок, и я чувствую позвоночником, как рубит под ребрами мужское сердце.

– Расскажи…

Мотаю головой. Это мои тайны, мои провалы. Не хочу ему вываливать все на блюде.

– Только взаимно. Что случилось с твоей первой невестой?

Генри каменеет, пальцы левой руки на моем животе сокращаются в нервном спазме, правая смыкается перед глазами в кулак и уходит в сторону.

– Да, я нарушаю правила, но тогда и ты ничего не спрашивай, – перехватываю на лету его руку, сцепляю наши пальцы. – Я не смогу быть искренней без обратной связи. Думай, что я все вбила себе в голову, что шарма нет, но… – отпускаю его ладонь и резко поворачиваюсь лицом. Ткань рубашки трещит от моих прикосновений. – Признайся, я что-то для тебя значу, или в нашей помолвке какой-то подвох? Ведь не просто так ты нашел мою мачеху, не просто так заплатил за незнакомую девушку, не просто так подсунул мне этот договор с нелепыми правилами. Ты искал девушку для удовлетворения утех? И все? – приподнимаю руку и показываю ему колечко. – В твоих глазах, Генри, жуткая уверенность, что свадьбы не будет. Так зачем помолвка? Отвечай!

Север смотрит горячим взглядом на мою руку, как она только не плавится, и хватает губами воздух, ведет в сторону головой, моргает. Сейчас уйдет в себя, запрется, но я ему не позволю. Замыкаю ладони на его румяных щеках, поворачиваю к себе голову, тянусь на цыпочках и целую Генри в приоткрытые губы.

– Ты не спрячешься в темноте, потому что я буду держать тебя, вытаскивать на свет, – правая рука соскальзывает вниз и ныряет под тугой ремень его брюк. Поглаживаю пальцами трикотажную ткань белья и чувствую, как стремительно наливается его желание.

Север шумно и порывисто выдыхает, прикрывает веки. Изогнутые пышные ресницы отбрасывают густую тень на его щеки.

– Валери…

Он не договаривает, потому что я расшалилась пальцами. И сама от горячей твердости под ладонью схожу с ума.

– Тебе точно восемнадцать? – едва дыша, Генри вырывает мою руку из-под пояса, сдавливает плечи и отталкивает на кровать. Мягкость матраса принимает меня.

– Почти девятнадцать, – усмехаюсь и приподнимаюсь на локтях, убираю рухнувшую на лицо прядь волос.

Звенит пряжка, в сторону отлетает одежда Севера, и в дневном свете его смуглая кожа – настоящий кашемир.

Он подходит ближе, в глазах переливается вечернее солнце Болгарии, осторожно расстегивает мои джинсы и тянет их вниз, вместе с трусиками. Стоит освободить мои бедра, он наклоняется и целует живот, слизывает дрожь, задерживается на пупке. Меня встряхивает и подкидывает над кроватью, приходится вцепиться в нежно-голубое покрывало и вытянуться дугой. Жених приподнимает голову и, настойчиво запуская ладони под вязку свитера, скользит по ребрам и строго говорит:

– Лера, прости меня, но мои тайны – остануться тайнами. Пока. Прошу тебя понять и не требовать раскрываться. Это просто невозможно. И опасно.

– Ты будешь просто трахать меня и уходить в закат? Этого ты хочешь, Генри?

Он сползает ладонями вниз, огибает торчащие косточки и накрывает пульсирующее место ладонью.

– Именно. И ты не будешь ничего спрашивать.

Какой самоуверенный козел!

Я отбиваю его руку, что пробирается между ног, и отползаю. Рву себя с корнями из его сладких прикосновений. Отворачиваюсь, чтобы не видеть гордо-восставшую налитость и не желать еще больше. Меня душит шарм, он так закрутился вокруг шеи, что еще чуть-чуть, и я просто рухну замертво.

– Ты так ничего и не понял, – сипло выжимаю и стискиваю горло. Оно печет и болит, потому что я едва держусь, чтобы не сорваться.

– Нам хорошо вместе, не усложняй, ромашка, – его голос приближается, но я выставляю руку и, путаясь в брюках, сползаю с другой стороны кровати.

Синий бесконечный ковер резко уходит из-под ног, и комната переворачивается на меня белым потолком.

Брыкаюсь, кручусь вьюнком в крепких руках. Генри тянет меня к себе, нахально цепляет кожу под одеждой, целует в шею, кусает скулы.

– Ты не смеешь принуждать! – выкрикиваю больше от ярости, чем страха, и отбиваюсь локтями.

И Генри неожиданно сдается, поднимает примирительно руки и падает назад. Забивается в угол и поджимает к себе колени. Заперся, как дверь квартиры, что захлопнулась от сквозняка, а ключи остались внутри.

Подтягиваю белье и джинсы, дрожащими руками поправляю свитер и направляюсь к выходу. Я должна просто подышать. Подумать. Подальше от него. Иначе сойду с ума.

– Не уходи, прошу тебя, – шепчет Генри, и в грудь врезается невидимый кол. – Я не буду давить, но, умоляю, не уходи.

Бросаю через плечо:

– Я не подстилка. Не проститутка, которую можно купить, – еще шаг к двери. Болезненный. Потому что я не хочу двигаться и увеличивать между нами пропасть, но и поддаваться на торговые отношения я тоже могу.

– Я никогда так не считал, ромашка. Не уходи…

Закидываю за спину просохшие волосы. Медленно поворачиваюсь и закручиваю руки на груди в тугой узел.

– Говори, зачем я тебе?! Или я просто развернусь и свалю подальше. Я устала от предателей. Устала, что каждый норовит мною попользоваться. Я не игрушка! За-чем я те-бе ну-жна?! – рублю по слогам. Давлю, словно чувствую его слабость. Прожигаю его взглядом.

В темно-карамельных глазах горит страх и безнадега. Генри мотает головой и опускает ее на колени, накрывает руками, тащит волосы, стискивая пряди в кулаках.

– Я не могу сказать. Я. Не. Мо-гу сказать! – кричит он в пол.

И в его голосе столько горечи, что я непроизвольно подступаю ближе и роняю руки вдоль тела.

– Это из-за несчастных случаев с невестами?

Он медленно поднимает голову и смотрит проникающе-остро. Не мотает головой, не кивает, а просто смотрит. Как паяльник выжигает во мне глубокие сомнения.

– Кто сделал это, Генри?

– Не спрашивай. Ничего не спрашивай, – и снова прячется в коконе своих рук. Дерет волосы, причиняет себе боль, чтобы выключить моральный шторм. Он дрожит, и я сдаюсь.

– Прости, прости меня, – сажусь рядом на колени и опускаю голову на грудь. – Я не хотела так сильно давить. Я просто боюсь, что в следующую минуту ты развернешься и скажешь: «Иди прочь», как в прошлый раз… Прогонишь и не объяснишь, за что. А я буду мучиться, что стала тебе невыносимо противной. Мне страшно, что все это лишь влечение, что ты переключишься на кого-то еще. А я не смогу даже глаза выцарапать сопернице, потому что знаю, что ты меня не полюбишь. Никогда, понимаешь?

Куда ниже падать? Я уже на дне. Я не смогу его отпустить, и как только шарм испарится, должна буду добровольно уйти.

Руки висят вдоль тела, как плети, в голове сплошной мрак, тело горит от сумасшедшего желания, а я просто не знаю, что делать дальше.

Глава 35. Генри

Голову грозит раздавить камнями неуверенности, разорвать мыслями и страхами. Лера не врет, не врет она. Что-то есть в ее глазах, когда говорит о шарме, когда убеждает меня, что я не смогу полюбить.

Но она не знает о моем проклятии. Не знает, что мне НЕЛЬЗЯ любить. Не знает, что я, как настоящий ночной мотылек, лечу в огонь. Она мне нравится. Сильно, необратимо, будто я окунулся в прорубь и весь горю. Задыхаюсь. Так хочу ее, по-настоящему схожу с ума.

Найти бы эту бабку, вытрясти из нее отмену проклятия. Умолять вернуть мне нормальную жизнь. Я на все готов. И сейчас забился не просто в углу комнаты, а в углу своей души. Загнан, вдавлен, наказан.

– Генри, нет, не прячься, – Лера сворачивается в клубочек у моих ног и тянет за руки. Близко-близко. Сильно-сильно. – Скажешь молчать, я буду молчать, только не отворачивайся так, будто тебе противно на меня смотреть.

Ни одна из невест не требовала взаимных чувств, и меня это обижало, гнобило в прямом смысле, потому что я чувствовал себя сломанной игрушкой, которой попользовались, а потом решили выбросить. А теперь, когда я получил, что хотел, я должен отказаться, должен молчать, прятать свои чувства и делать вид, что черствый урод?

– Ромашка, – провожу ладонью по ее щеке, что взмокла от слез. – Не плачь. Это сложно, я пока не знаю, что делать. Исправить, пойти назад я уже не могу и признаться тебе во всем – тоже. Пойми. Нельзя.

– В чем признаться? Что ты купил меня не просто так?

– Не просто так, – опускаю голову. – Сможешь выдержать три месяца и не спрашивать меня ни о чем?

– Как же… – она будто задыхается. Плачет и трясется. – И что дальше? Мы молча пройдем три месяца, а потом просто разойдемся, как в море корабли?

– Не беспокойся сейчас, рано еще. Разве плохо нам вместе? Просто. Без всяких подглядываний в будущее, без надежд на Завтра. У нас есть сладкое Сегодня.

– Я хочу это Сегодня разделять с тобой полноценно, а не прятать свои чувства и эмоции, только потому что нельзя. И я даже не знаю почему.

Целую ее слипшиеся ресницы и пытаюсь обнять, но Лера оседает, почти падает. Сползает на пол.

– Нельзя, – шепчу и забираюсь ладонью под тонкий свитер. Ее кожа горит, сердце бешено стучит под ребрами. Подбираюсь к груди и накрываю настойчивей, чем хотелось бы.

– Почему? – растянуто, немного выгнув стройное тело, спрашивает ромашка и смотрит сквозь взмокшие ресницы.

– Потому что я проклят, Лера…

Я больше не могу говорить. Напираю на ее плечи, заставляю лечь на ковер. На темно-синем фоне, она будто солнце в небе.

Каждый вдох и выдох через приоткрытые губы. Она ждет, не сопротивляется, но и не действует, как несколько минут назад. Я так горел от ее властности и раскрепощенности, что мне хочется еще. Чтобы она психовала и кричала, отбивалась и царапалась, только потом вот так же дышала часто-часто и жарко-жарко. А как же запреты? А как же… К черту!

– Говоришь, я не смогу тебя полюбить?

Невеста прикрывает глаза и поджимает губы.

– Никогда.

– Ну, так испытай меня в этом.

Она ухмыляется и шипит, когда я подхватываю пальцами упругий сосок.

– А потом, когда ты решишь, что я не нужна, мне придется склеивать сердце?

– Не попробуешь, не узнаешь, что будет дальше. Ведь ты тоже не просто так дала согласие, – задираю свитер, подбирая вязку гармошкой к ключице.

– Что имеешь в виду?

– Что ты не воспылала любовью ко мне с первого взгляда. Ты просто искала тыл, поддержку, помощь для отца. Разве нет?

Лера натягивается, лицо перекашивает гневом и яростью, но я не позволяю ей встать, расстегиваю ширинку узких джинсов и стягиваю их вниз. Снова. Вместе с трусиками, открывая, делая ромашку беззащитной. Будто нежный цветок вытянулся в поле среди чертополоха.

Пока невеста думает, что ответить, а может, как сбежать или оттолкнуть меня, я выбрасываю в сторону плотный котон и настойчиво раздвигаю стройные ноги.

– Прекрати, – неуверенно хрипит она и неловко отталкивается. – Я не хочу так.

– Врешь, – скольжу пальцем по горошине, чувствуя, как Валерия неосознанно тянется за рукой, как трепещет и просит взглядом, но с губ слетает противоположное:

– Ты поплатишься за это, Север, ледяной бессовестный хозяин. Ты не заставишь меня, не подомнешь. Я не смогу с тобой быть только из-за секса.

В ее голосе нет злости. Она густо выдыхает и снова хватает губами воздух, затем сжимает их, будто хочет, чтобы их кусали и целовали…

Она мягкая внутри и давно готова, мне стоит лишь прижать собой к полу и взять свое. Но я тяну. Всего миллисекунду, из-за которой кровь в венах начинает закипать.

– Сможешь, – подвигаюсь вплотную, головкой касаюсь горячей плоти. – Ты хочешь этого так же сильно, как и я, – одно движение, и она вскрикивает. Впивается ногтями в плечи, обвивает ногами мои бедра.

– Нет, – хрипит и сжимается внутри. Запрокидывает голову и кусает губы, ищет меня ладонями, шарит по телу, стискивает кожу до острых невыносимых всплесков где-то под ребрами.

– Да, – толкаю и ловлю ее стон. Съедаю его, глотаю. Наши языки переплетаются, как и тела. Несколько рывков вперед и, приподняв, переворачиваю Леру на себя. – Можешь идти, – усмехаюсь, когда она усаживается поудобней.

– Не дождешься, повелитель лекарственных букетов, – грозно шипит и процарапывает по груди ленты жарких прикосновений.

Меня сотрясает от смеха, но движение ее бедер вниз вырывает из груди рык. Сдавливаю пальцы на ягодицах и тащу на себя. Ритмично, быстро, офигительно. Светлый свитер все еще на ее плечах.

Запыхавшись, Лера стаскивает лишнюю одежду через голову и ворчит:

– Даже не раздел толком, негодяй, – откидывает назад роскошное золото волос.

– Достоин наказания, – перебираюсь с упругих ягодиц на ее аппетитные груди. Царапаю острыми сосками ладони. Как же она великолепно сложена, так и просится на холст. Мазками, точками, оттенками, силуэтами. До полного экстаза и безумного самовыражения.

– Нет, – толкается и сдавливает меня собой. – Я буду тебя мучить, пытать, чтобы ты умолял меня уйти, – в ее улыбке сто тысяч коварных смешинок, в ее тембре развратно-сладкие интонации. Я тащусь от нее. А-а-а!

– Если сможешь меня заставить это сделать, я раскрою тебе все карты, – выкручиваю темно-розовые навершия и подаюсь вверх. Принимаю ее вес на себя и терплю тиски сильных ног. Так только круче, глубже, острей.

– Смогу! – в синих глазах загорается озорство и ликование. – Пари-и? – ее голос совсем осип. Лера наклоняется и, провев языком по груди, двигается, сумасшедше двигается мне навстречу, будто опытная куртизанка. Так яростно и умело, что я лечу на берег Оргазма быстрее, чем я ожидаю. В последний момент выдыхаю и сдерживаю волну.

– Лера, осторожней… Я не бесконечный, могу и разлететься на куски, – притормаживаю ее за бедра, но юркий язычок мечется по груди и находит сосок. Лера прикусывает его до острого спазма в паху. Мне приходится собрать волю в кулак, оттолкнуть ее немного и снова занять позицию сверху.

– Я хочу посмотреть, как ты разлетаешься на куски, – стонет она и шире приоткрывает рот. Хватает разогретый воздух. Втягивает мой стон и последние попытки не впускать ее в душу.

Я не могу больше говорить. Просто тараню ее, пропускаю руки под спиной и откровенно теряю голову. Лера напрягается внутри и, прежде чем кончить, шепчет обессиленно:

– Не люби, но только не отталкивай… – горячим импульсом мчатся по мышцам ее сокращения. Они выковыривают меня из темноты, достают самые старые мечты и тревоги, делают меня уязвимым.

Трепет на кончиках ее пальцев добавляет моим ощущениям острых нот: высоких, будто скрипка затянула соло и прорезала тишину. Худенькие руки опадают с моих плеч и, растекаясь по синему ковру, вытягивают за собой и мой пик.

Успеваю вырваться из ее пульсирующей теплоты и излиться на гладкий живот. Нам не нужны дети. Мне не нужны дети. Я не хочу страдать еще больше, чем сейчас.

Глава 36. Валерия

Филипп – высокий и крупный мужчина лет тридцати – сидит возле Генри и поглядывает на меня из-под густых черных бровей. Запуская пальцы в длинные и черные, как смоль, волосы, перебрасывает их назад. Открывает этим жестом высокий лоб и грубую фактуру лица. Долго и задорно что-то говорит жениху на болгарском, но и достаточно тихо, чтобы я ничего не разобрала и не поняла.

Я краснею, когда Север поднимает на меня взгляд и застывает на миг. Смотрит и будто говорит, что никогда не отпустит. Никогда не предаст. Мне хочется верить, но в сердце все равно беспокойный хаос.

Он ничего не ответил в номере, даже не попытался убедить меня, хоть намекнуть, что я ему нравлюсь по-настоящему. Не дал обещание не гнать, потому я решила просто жить и ждать, когда мне укажут на дверь. Потом буду страдать, зачем заранее себя мучить?

Встреча давно закончилась. Владельцы помещения передали Генри права и быстро удалились.

– Ты когда вернешься? – басовито говорит помощник и почесывает густющую бровь.

– Ближе к марту. Вот планы, вот дизайн, – бумаги возвышаются на столе квадратным холмом. – Буду на связи, – распоряжается Север и, наконец, обрывает наши взгляды, от которых мне становится жарко.

Я тихонько встаю, чтобы выйти в коридор и не мешать мужчинам решать рабочие вопросы, но Генри откликает:

– Лера.

– Я на минутку, – бросаю я, немного обернувшись, и все равно иду к двери. Что-то тяжело в груди, тревожно и беспокойно. Дышу, словно в кабинете плюс тридцать. Пот катится по вискам, а по спине царапает холодное и гадкое предчувствие.

Генри коротко кивает и поджимает губы. И только тогда я покидаю кабинет и выбираюсь в парадный холл.

Вечер в Болгарии наполнен благоговейной тишиной и мерцающими бликами. Новый год через две недели, а уже повсюду растянулись гирлянды, деревья приукрасились мишурой и фонариками.

Над головой пустая еще вывеска, где, я так поняла, будет еще одна школа «Арктика».

Север глянул план и сразу согласился на покупку, даже не поднимался на верхний этаж и не смотрел приобретение изнутри. Как мне показалось, он переплатил за недостроенное здание. Здесь только и есть, что пустой кабинет и холл, остальное в стадии постройки: серые стены, бетонные полы и окна-глаза без стекол.

По разговору с Филиппом было ясно, что Генри хочет открыть школу к началу летнего сезона, потому и купил помещение заранее. Он доверчиво передал мужчине все документы, а я настороженно наблюдала и хотела тормознуть, но не осмелилась. Что я смыслю в деловых отношениях? Наверное, интуиции здесь не место. Скорее, я просто разучилась верить людям, потому этот темный насмешливый взгляд Филиппа показался мне неискренним. Вдруг он подставит Генри, а я просто из-за страха быть осмеянной не смогла жениха предупредить?

– Да, конечно, – дверь в кабинет распахивается, болгарин расшаркивается перед Севером, крепко пожимает руку и, проходя мимо меня, незаметно подмигивает. Неловко улыбаюсь и закручиваю сильнее руки на груди. Не нравится мне этот тип. Прямо вот Киркоров, только помоложе. Хитрая морда у него, очень хитрая.

Когда шаги помощника стихают, а дверь запирает нас с женихом в тишине пустого здания, Генри подходит ближе и обнимает со спины.

– Нравится здесь?

– Очень, – поворачиваю к нему голову и ловлю глубокий, ласковый поцелуй.

– Идем, я тебе все покажу, – говорит Генри, оторвавшись от губ. Дышит горячо и поглаживает ладонью спину.

– Это какая по счету школа?

– Я сбился уже, если честно, – он пожимает плечом, будто не делает ничего особенного, и берет меня за руку.

Под ногами хрустит побелка, но помещения чистые и ровные. Север смотрит вперед и рассказывает о планах:

– Здесь будет класс для самых маленьких. Вольная стена, где они будут рисовать, что захотят, а здесь, – он проводит меня в боковое крыло и подталкивает в большой широкий зал. – Тут хочу сделать балетный класс.

Меня пробирает холодом.

– Почему балетный?

– Не знаю, – он улыбается. – Просто. Мне нравится балет. Он нежный, трепетный, ранимый. Всегда мечтал и вот решился.

– Почему сейчас, Генри?

А говорил, что ничего обо мне не знает. Мне неприятно. Север обманывает и скрывает, потому я отрываю ладонь, освобождаясь, и прохожу вперед.

– Ты вдохновила меня, – говорит он тихо.

– Я или мои старые приключения?

– Ты увлекалась балетом? – удивленно говорит он и подходит ближе. – Так вот откуда у тебя такая утонченная походка и выправка шеи. Станцуй мне.

Он шутит?

После того, как я в шестнадцать вышла на сцену, а партнер уронил меня в оркестровую, прямиком в барабанную установку, я больше никогда не надевала пуанты. Во всем виноват шарм. Он ушел так стремительно, что Олег потерял равновесие, скривился и разомкнул пальцы.

Смех в зале стоял такой, что у меня уши до сих пор закладывает. Смеялся и Олег. Так раскатисто и открыто, откровенно потешаясь над моим горем. Я тогда сломала ребро и растянула стопу, а еще изрезала о рабочую тарелку бедро, до сих пор шрам остался.

Я кричала от боли, а они смеялись.

– Не хочу, – отступаю в холл.

Сбегаю, потому что сердце перестало слушаться. Сейчас снова раскисну, а я не хочу. Не хочу показывать жениху свои нелепые детские слезы.

Почти дотягиваюсь до входной двери, как Генри оттягивает меня назад и прижимает собой к стене.

– Что. Тогда. Случилось?

– Ты же и сам знаешь, – прячу взгляд. Его глаза слишком раскрывают меня, берут в плен. Прикрываю веки, как в банкетном зале. И Генри повторяет свой жест: тянет за подбородок вверх и заставляет на себя смотреть, но я сильнее смыкаю веки.

– Я не рыскал и перебирал твои грехи или ошибки. Мне это не нужно. Мне на прошлое плевать. У меня есть только…

– Сладкое Сейчас, – дополняю его мысль и распахиваю глаза.

– Я хочу тебя, ромашка, – шепот влетает в губы и разбегается по коже множеством электрических жучков.

– Ты так говоришь, словно от этого зависит твоя жизнь.

– Мне кажется, что если я тебя не притяну к себе сейчас, не выпью твои стоны, не почувствую запах твоего экстаза, я просто кончусь на месте. Ты меня делаешь больным на голову.

– Я тебя боюсь, Север Больнаяголова.

– Бойся. И подчиняйся, – он тянет меня за собой в кабинет. Ноги наливаются тяжестью, сладкая нега обволакивает тело, бедра сводит истомой. Генри заразил меня жуткой болезнью, которой я не могу найти названия.

Подхватив меня под ягодицы, Север усаживает на стол и утыкается взглядом в распахнутые полы куртки. Отодвигает ее, стягивает с плеч. Я знаю, что это безумие, но не могу противостоять. Подаюсь к нему, мучаю в кулаках темную рубашку, избавляюсь от пуговиц, вытаскиваю тонкую ткань из тугого пояса. Пряжка звенит, молния вжикает, и Генри оказывается совсем рядом.

Тяжелая ладонь заставляет меня лечь, сильные руки сгибают ноги в коленях и раскрывают, заставляют меня краснеть и прятаться под ресницами.

– Валери… хочу, чтобы ты знала, – тихо говорит Генри и стягивает с ног колготы. – Ты особенная.

– Не смеши. Тебе до тридцати лет наверняка попадались девушки поопытней.

– Думаешь, все дело в этом? – жених отбрасывает последний клочок ткани, что прикрывал мои бедра, задирает до груди платье и тянет меня к себе, заставляя сесть.

– А в чем тогда?

– В запахе. Во взгляде. В остром языке. В твоей ранимости. В твоей силе.

Молчу, потому что это странно. Странно слышать от человека, что не может полюбить, вот такие искренние слова. Неужели он делает это ради обычного секса? Ублажает, кормит ласковыми словами, поит нежностью и наполняет такой нужной мне харизмой.

– Валери, – он замолкает, смотрит на меня, растрепанную, раскоряченную на столе, и рычит.

Шуршит упаковка презерватива, я на миг отворачиваюсь и кусаю губу. Правильно ли я делаю, бездумно отдаваясь первому встречному? Да, Генри мне нравится, да, меня влечет шарм, но голова же есть на плечах.

Север подступает резко, не давая опомниться. Наполняет собой в одно движение, сдавливает ягодицы сильными ладонями. Немного больно от его величины, но и приятно от напора и настойчивости. Цепляюсь за его плечи, кусаю сквозь ткань рубашки и деру кожу на груди ногтями.

Толчки сильные, стремительные, животные. Волна жара заливает затылок, вьется по плечам вниз, протыкает солнечное сплетение и разрывается внизу живота колючим фейерверком. Генри усиливает давление, стол трясется и скрипит под нами, потолок растягивается серым полотном и почти падает, когда я подбираюсь ко второму пику.

Собираю неосознанно пот со спины жениха, выгибаюсь ему навстречу и кричу, когда он начинает пульсировать и раскалывать меня на сладкие части.

Генри опадает на меня, приходится лечь и развалиться звездочкой. Ног не чувствую, колючки долго не отпускают мышцы.

– Да что ж такое? – усмехается Генри. – Я даже не остыл.

– Голодающий, – глажу его щеку и любуюсь ровным профилем. Хочу, чтобы он не рассеялся, как дым. Хочу, чтобы остался со мной.

– Доберемся до номера, я устрою тебе медовую ночь, – но не отстраняется, будто ему нравится вот так лежать-полустоять, не выходя из меня.

– Генри, телефон.

– Что? – сонно отвечает жених и приподнимает голову.

– Кажется в сумке телефон разрывается.

Пока он застегивается и помогает мне надеть колготы, я вылавливаю в сумочке мобильный и прижимаю трубку к уху.

– Тетя Леся, привет, у меня все хорошо, не волнуйся, – весело и непринужденно отвечаю и тихо хихикаю от щекотных прикосновений Генри. Он справляется с моей второй ногой и, подтянув колготки до пояса, вытирает пот со лба и показывает на пальце трусики. Трофей себе оставил?

– Лерочка, детка, – поникший голос тети заставляет меня выставить локоть и попросить Генри подождать. – Отец умирает. Ты не успеешь вернуться. Ты не успеешь…