Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"

Автор книги: Диана Билык

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 46. Валерия

Скелетина-Алина выскальзывает на улицу первая, не прощаясь. Ну, и Бог с ней, вряд ли мы еще когда-нибудь встретимся.

Давид как-то странно смотрит на Генри, а на выходе что-то быстро и некультурно шепчет ему на ухо. От наклона головы черные растрепанные волосы накрывают высокий лоб и прячут хитрые светлые глаза.

Север зло и неразборчиво шикает в ответ, кисло морщится и выталкивает друга на улицу взашей. Кажется, врач прилично перепил сегодня, еле на ногах стоит, но дерзкие слова все равно сыпятся из его рта. Могу себе только представить, что он там брякнул, отчего Генри чуть ли не позеленел.

И, вяло отмахнувшись от предложения Генри подбросить их на авто, Давид и его пассия уходят за пределы особняка, и серо-мглистое молоко ночи постепенно поглощает темные фигуры, будто соляная кислота.

Гости один за одним рассеиваются в городской перевязке дорог. Егор так и не появляется, будто спрятался в сторожке, как в панцире. Даже провожать не выходит. Мельком замечаю его в окне, но он быстро заходит вглубь здания, а я не смею пресыщать эмоции Генри своим интересом к лучшему другу.

Да и в голове и мыслях такой сумбур, что не до Егора. Отчего он не вышел к столу, я узнаю позже.

Женя предлагает провести домой моих родных, мол, ему все равно по пути, за руль выпившим не сесть.

Тетя с братом, обняв меня на прощание, уходят с Ильховским. Я еще долго вслушиваюсь в шуточки, что так и выстреливают из его взбалмошной головы. Чудик.

Генри держится рядом, кусает до красноты губы и старается не смотреть мне в глаза. И не приближается. То ли боится, то ли… Не хочу думать о том, что наше несчастье неизбежно, но все время возвращаюсь к нему. Шарм. Шарм. Шарм… Как шрам, что был когда-то глубокой раной, а сейчас грубо-нелепо затянулся и продолжает ныть… ныть… ныть… Особенно на плохую погоду.

Холодную и вязкую кутерьму Нового года взбивают несколько мощных залпов салюта. Я вздрагиваю, неосознанно обнимаю себя и сгибаю вперед плечи. Страшно. Грустно. И совсем не хочется радоваться.

Что за тайну хранит мой жених? И, похоже, хранит не один.

Ночь скрипит снегом, хрустит морозом и застывает на губах необоснованной горечью. Что-то все время идет не так. И сердце колотится, не хуже толкачика в ступе. Бух-бух-бух!

Неожиданно понимаю, что праздник сегодня совсем не праздник, что счастье – призрачный шанс, что любовь, что я пустила в свою душу, – хрупкая, незащищенная.

Вот такой мой Новый год – исполнение желаний и надежд.

За-блу-жде-ни-е.

Вспоминаю, что даже восемнадцатый отмечали теплее.

Мы с папой долго смотрели «Голубой огонек», кушали легкие закуски и попивали апельсиновый фреш. Потом он дремал в кресле, а я много писала и мечтала о своем девичьем счастье. Даже грезы о любви выливала в первые блоги: мечтами делилась, переживаниями.

Валентина с дочерью грели в этот раз свои кости где-то в теплых краях. Отец был не против их поездок, даже сам их туда отправил, и сейчас мне кажется, что он просто хотел побыть со мной вдвоем.

– Вот встретишь мужчину, – вдруг сказал папа и вгляделся в мерцающие огни на елке, – и оставишь меня. Я буду очень скучать, моя Леруся, – он протянул тонкокожую ладонь и попросил присесть рядом. – Как скучаю за твоей мамой. Немного не так, но все равно похоже…

– Все еще любишь ее? – заглядываю в выгоревшие серые глаза. Это у мамы были голубые, как у меня, а у отца стылые, как серебро. У Артура такие.

Папа заулыбался и, дрожащей слабой рукой поправив мне локоны, завел их за ухо.

– Всегда любил и никогда не перестану.

– А как же?… – я показала в сторону, где в конце коридора пряталась спальня мачехи.

– Валя – просто отвлечение, попытка жить дальше. Милая, настоящая любовь – это на всю жизнь. Иначе не бывает. Она слепа, глуха и беспомощна. Но вечная. А еще всесильная. Помни об этом.

– Только не может к жизни вернуть, – наклонив голову, я спрятала глаза, что собрались разродиться слезами. – Значит, она может не все.

– Глупая, – папа на миг умолк и слабо заулыбался. Он дышал тяжело, свистел через нос и приоткрывал сухие губы. – Она не может умереть. Как невозможно оттянуть рассвет, так нельзя остановить любовь. Как нельзя убить восход солнца после ночи, так и любовь бесконечна, сильная, безгранична.

– А как ее узнать? Как понять, что это она, та самая. Тот самый, вернее.

– Все просто, – отец нежно поцеловал меня в висок и приобнял за плечи. В каждом его движении была истощенность и боль. – Оно легонько екнет под ребрами, вонзит острую и горячую занозу в сердце, глубоко-глубоко, и ты не сможешь жить, как прежде. Все изменится, мир станет другим, ты станешь другой.

– Звучит, как сказка.

– И есть сказка. Любить – это всегда чудо, моя Синдерелла.

– Пап, я так хочу маму помнить. Очень хочу.

Он ласково погладил меня по щеке и прошептал:

– Я знаю. Я знаю. Знаю, малыш… Я буду помнить за нас двоих. И маленького братика, что где-то там на небе развлекает нашу маму, тоже буду помнить. Зато ей не одиноко. И мы справимся. Сможем. Ох, украдут у меня дочурку скоро, сердцем чувствую.

– Я не позволю тебе скучать, все равно буду рядом. Да и когда это будет? Лет через пять, не раньше. Не собираюсь выходить за первого встречного…

Но получилось все наоборот. Я встретила любовь, но потеряла отца. И его слова о любви сбылись: я теперь другая.

В дом с Генри возвращаемся молча, и каждый разбредается по своим углам, не сговариваясь. Нам просто нужно подумать. Отдохнуть друг от друга.

Я невыносимо, до жара в груди, ждала, когда все разойдутся. То ли хотелось просто побыть вдвоем с женихом, то ли забиться в ванной и пореветь.

Не могу решить, что из этого выбрать, даже после того, как дверь захлопывается от сквозняка и взрывает в гостинной бомбу тишины.

Пока я прибираю на кухне и расставляю чистые тарелки и посуду в шкаф, Север все-таки отвечает на запоздалый звонок, что последние полчаса прорывался в домашний и без того разрушенный уют. Я не вслушиваюсь, о чем Генри говорит. Так тоскливо и тошно, что единственное желание внутри – это, чтобы меня оставили в покое.

Вытираю руки о полотенце и хватаю телефон. Слова льются, как цунами, ложатся в колючие строки, кусают сердце и сдавливают грудь обручем необратимости.

«Любовь? Случалась ли с вами? Ждете? Ищете? Ту бессмысленную штуку, которую все боготворят. Это самообман. Нет ничего хуже этого чувства. На самом деле, это самое ужасное, что может с вами случиться. Особенно если она не взаимная. Или вы – везунчик и встретили свою судьбу? Уверены, что это она? Ах! Да… Глаза в глаза, по венам ток… Знаю. Знаю. Знаю! И не хочу ничего подобного! Вот не хочу, и все! Прочь. Прочь. Прочь из головы. Потому что боль и ад еще не наступил, а рай давно превратился в иллюзию. Ты на подходе в пекло. Занес ногу, наклонил корпус, и остался один шаг до бездны…».

И отправляю. Бред. Гнев. Ярость. Оно меня распирает изнутри и норовит разорвать, потому я хочу это выложить, хочу поделиться с миром. Просто чтобы очиститься и снять с плеч груз. Но легче не становится.

Значок Яси горит он-лайн, но я не стану писать первая. Пусть она уже осознает, что была неправа. Хотя руки нет-нет да и тянутся к кнопочке «мои подписчики», чтобы посмотреть обновления.

Но я вовремя себя одергиваю. Время лечит…

И мысли о несостоявшейся подруге плавно возвращаются к жениху. Он все время в моей голове, теплом на коже, вкусом на губах, даже колючками в паху, что протыкают меня от одних воспоминаний. Как он испугался в кабинете, в глазах просто замер целый мир и пошел трещинами, а сейчас, наверное, думает, что я обиделась. Вот же глупая, прав был папа!

Очень хочу знать тайну Генри, но я обещала не спрашивать. Обещала. И это больно, потому что все таится в глубине его золотых глаз, а я все равно ни хрена не понимаю. Что между нами происходит? Что будет дальше?

Он ревнует, вижу, но не говорит о своих чувствах. Не раскрывается больше. Держит меня на коротком поводке. Да и не может мужчина с даром шарма меня любить, не может. Значит, Севера удерживает возле меня что-то другое.

Все так перемешалось-запуталось-измучилось. И он мучается, и я.

– Ромашка… – Генри появляется на пороге кухни, не подходит ближе и смотрит в пол. Сжимает кулаки, прижимая их к бедрам. Испуганный нашаливший ребенок.

Откладываю телефон и, чтобы успокоить жениха, подхожу быстро и ныряю в его объятия. Прижимаюсь к груди, где ненормально бьется большое сердце. Генри не сразу, но, вздрогнув, все-таки запирает меня в тисках своих рук и плеч. Защищает.

Сильные пальцы массируют кожу головы, путают мои волосы, а теплое порывистое дыхание – важнее тысячи слов.

– Я хочу тебе что-то показать, – шепчет Генри. – Если ты не сильно устала, конечно. – На последних словах его голос переходит в свист. Он все еще себя винит за жесткость, а мне и томно, и страшно. Вдруг эти срывы заведут его намного дальше, чем я ожидаю? Я ведь доверчивая, брат прав.

– Со мной все в порядке, не волнуйся, – поглаживаю его плечо и нежно касаюсь пульсирующей жилки на шее.

– Тогда собирайся. Поедем сейчас. Это недалеко, до двенадцати вернемся.

– Но ты же выпил…

– Выпил, – он кивает, – яблочный сок. Поехали, – и целует меня в висок.

В машине тепло. Скинув сапожки и подогнув под себя ноги, я рассматриваю пролетающие мимо витрины. Понемногу напряжение отпускает, даже легче дышать получается.

Генри посматривает в мою сторону, часто запускает пятерню в волосы. Нервничает, кусает губы.

– Север, не кори себя. Перестань.

Он мотает головой.

– Так не должно быть. Но я просто, – он заворачивает руль и тормозит у небольшого клуба. Вывеска горит ярким «Тайное желание». Генри глухо продолжает: – Так не должно. Быть. Ты поникшая, раздавлена, я просто воспользовался тобой, как игрушкой…

– Генри, ты ничего плохого не сделал, мне не было больно. Правда. Это не из-за тебя, – тяжело выдыхаю и накрываю ладонями лицо, пытаясь сбросить печаль. – Тоскливо без отца. Я скучаю. Честно. Ты не виноват… Ты ведь не работаешь в небесной канцелярии, нет?

Он слабо улыбается и протягивает мне руку.

Заводит в широкий украшенный бумажными снежинками и балеринками холл. По центру возвышается пышная ель, от нее, как паук, растягиваются огни гирлянд.

– Отец хотел, чтобы ты танцевала? – спрашивает Север, пока мы поднимаемся на второй этаж. Каблуки приятно стучат по мрамору, а деревянные перила холодят пальцы.

– Да, – голос срывается. Я только сейчас понимаю, что папа очень просил меня не бросать балет, а я не слушала, не смогла себя преодолеть. – А почему спросил?

– Просто интересно стало, – он показывает куда идти. Травянистый ковер, как Зеленая миля растягивается в длинную дорожку. – Проходи, – Генри отпирает дверь ключом и пропускает меня вперед. В темноту.

Глава 47. Генри

Когда вспыхивают плафоны над головой, Лера на секунду жмурится, а потом расширяет глаза. Она поняла с первых секунд, что это за место, и зачем я ее сюда привел.

– Станцуй для меня, – чуть наклонив голову и уткнувшись в тонкую шею, шепчу: – Пожалуйста… – и кусаю ее мягкие локоны, что все еще пахнут снегом и уличным холодом.

– Генри, – не говорит, выдыхает мое имя. Оно всегда ее голосом звучит по-особенному, будто не слышу, а чувствую обертона, переливы, высотность. Будто ее тембр умеет прикасаться. Так ощутимо, что поясницу туго завязывает узлом желания.

– Хочу ласкать тебя взглядом. Всего лишь маленькая прихоть на Новый год. Считай, что это мое желание. А я исполню любое твое.

– Правда, любое? – она поворачивает голову и трется щекой о мою грудь. Там, под ребрами, ошалело, сошло с ума сердце.

– Даже самое коварное.

– Даже свою тайну мне откроешь?

Вот же хитрая. Моя. Девочка.

Провожу по контуру припухших губ кончиком большого пальца, наклоняюсь и позволяю ей вдохнуть свои слова:

– Об этом я расскажу в апреле.

– Неужто первого? – она толкает навстречу горячий воздух и сухо смеется.

– Ладно, – прыскаю, – в конце марта, – глажу дыханием ее чувственный рот. Тот, на который хочется смотреть и смотреть. Как магнит, как приманка… Соблазн.

Лера дрожит, через миг отворачивается, осматривает зеркальный зал и затылком падает на мое плечо.

– Тогда у меня нет желаний, – отвечает устало и прикрывает глаза.

Я каменею. Будто надетая на иглу стрекоза. Стрекозёл, вернее. Неужели и здесь промахнулся? Стратил… Фатал эррор.

Остается только развернуться и уйти, потому что не могу больше ее обманывать, утаивать мысли, сгорать от чувств, что жестоко распирают изнутри мои нервные клетки. Су-ма-сше-стви-е.

Но и сказать правду не могу.

Как же больно. До тошноты, до темноты перед глазами.

– А что это? – Лера берет меня за руку и ведет в центр. Мы отражаемся в зеркалах дважды. Каждое движение повторяется, и мои эмоции, как слоеный пирог, накладываются друг на друга. Из-за этого слова даются трудно, со скрипом и даже неприятным покалыванием связок:

– Был когда-то ансамбль «Ласточка», но клуб закрылся из-за долгов и затяжного ремонта. Директор сильно заболела, не смогла потянуть. Пока решались проблемы, учитель танцев нашел другую, более престижную, работу и возвращаться к детям не захотел. Когда я выкупил здание, то предлагал всем старым работникам хорошую оплату. Но в этом классе есть нюансы…

– И много детей? – Лера отцепляется и идет по паркету, вдоль стены с окнами, проходит мимо зеркала, легко касаясь ладонью деревянного станка, и замирает у высокого шкафа. Ее тонкий профиль отражается в серебристом стекле гибкой линией, подчеркивая освещением самые чувственные точки. А я дышу через раз. В пальцах снова жуткий ток, и так хочется схватить карандаш и отпечатывать каждое движение, каждый вдох моей невесты.

– Так сколько их там? – повторяет вопрос Валерия.

Я стискиваю кулаки, до острой боли в порезе, и прихожу немного в себя:

– Больше тридцати, – но голос все равно срывается. – Две группы. Малышки до десяти-двенадцати лет. И взрослая группа до восемнадцати.

– А почему они в другие клубы не пошли? По городу выбор огромный.

– Это непростые дети, – смотрю на нее исподлобья, стараясь не шататься, чтобы не рухнуть от сладкого тумана в глазах. Охрипшим голосом договариваю: – Группы финансировались государством, пока лавочку не прикрыли. Вернее, забили. Знаешь, как у нас делают? Перед выборами много обещают и много дают, а потом все это оказывается просто пшиком. Пылью.

Приоткрыв дверцу, Лера смотрит на пустые полки и переводит взгляд выше. Туда, куда я попросил Женю спрятать кое-что лично для нее.

Осторожно ступаю ближе.

– Это мой подарок на Новый год, ромашка, – тянусь, чтобы взять упакованную коробку. Приходится прижать Валерию к полкам своей грудью, отчего я каждой клеткой чувствую, как она до жути дрожит.

Отступаю немного в сторону, выставив перед собой короб. Большой красный бант перекрывает мою улыбку и прячет мои попытки сглотнуть свой личный страх потерь. В глазах невесты сверкает, почти как короткое замыкание, изумление и восхищение.

– А если бы я не согласилась поехать? – хитро улыбается Лера уголком губ и наклоняет голову.

– Осталась бы без подарка.

– Что там?

– Не бойся, не укусит.

Она недоверчиво щурится, но, все же, принимает огромную коробку из моих рук. На миг сцепляемся пальцами, и я понимаю, что готов пройти даже по настоящему минному полю, только бы знать, что есть хоть маленький шанс остаться с ней навсегда.

Оглядывается. Ищет место, куда поставить подарок. Но здесь пусто, подоконники узкие, никаких полок и столов. Только в углу встроенный проигрыватель и шкаф для одежды. Остальное: зеркала и поручни.

Присаживаясь, Лера ставит коробку на пол, и долго смотрит на бант, будто и правда боится, что там, под ним, сидит дикий зверь.

– Помочь? – подаюсь к ней.

– Да…

Крышка легко выскальзывает вверх, и красный сложенный шелк – первое что бросается в глаза.

– Это… – Лера смотрит на меня, синь глаз наливаются глянцем. Вот-вот разродится дождем и омоет ее румяные щеки. Она шепчет: – Платье?

Киваю и тяну наряд за плечи. Он кровавой рекой разливается вокруг нас, обнимает, как будто берет в плен. Нас пронзает тишина и волнение. Я всегда рядом с ромашкой, как в первый раз. Жарко. Томно. И так волнующе.

– Сейчас надеть?… – еще тише шепота говорит Лера. Пальцы подрагивают, и ресницы хлопают, смахивая набежавшие слезы. Как же она прекрасна даже в этом трепете, что передается мне, как вирусная болезнь.

– Я бы очень хотел.

– Выйдешь на пару минут? – прикусывая нижнюю губу, Лера опускает голову.

– Конечно, – помогаю ей встать и показываю в коробку. – Там не только это, – ловко передаю ей платье, а сам, едва дыша, выныриваю в коридор.

Темнота принимает в объятия, ластится к ногам, а я все еще вижу, как мы сидим в кровавой луже нового платья, будто связаны невидимой магией. Вдруг это и правда шарм…

Отряхиваюсь от видения и деру волосы. Как же я запутался. Как же я люблю ее. И хочу. До безумия. Меня сводит с ума этот легкий румянец на щеках, припухшие губы, небесная синева глаз. Я врос в нее намертво, а сказать не могу. Это разрушит все, испортит. Невеста осознает, что я не тот, кто ей нужен, и проклятие просто убьет меня один махом. Я не хочу Валерию потерять, потому потерплю. До последнего буду верить, что три месяца закончатся счастливым финалом. Только будущее все еще кажется мутным и туманным. И все из-за злой бабки, что решила меня образумить, проучить…

Пытаюсь переключить мысли на что-то другое.

Наш сисадмин названивал вечером. Тот еще фанатик работы, даже в новогоднюю ночь пост не покидает, удаленно работает. Оказалось, сегодня кто-то влез в нашу базу данных и покрошил некоторые отчеты. Ян уверил, что успел сохранить самое важное на запасном сервере, но меня другое пугает: кто-то роет мне яму и пытается подставить. Неужто Григорий на это пошел? Кроме него я ни с кем особо не конфликтовал.

А не плюнуть ли на бизнес? Пусть толстяк забирает все. Только бы Леру мне оставили. Только ее хочу.

Но как же дети, что надеются на меня? Как же Лера? Новая школа в Болгарии? Алика? Мне не нужны деньги, но без них все задуманное не получится исполнить. И тогда я не смогу помочь ромашке с крахом компании ее отца, а для нее это очень важно, я знаю.

Нужно собраться, взять себя в руки и просто идти дальше. Бороться за свои бизнес, потому что сейчас все лихо поменялось.

Когда из зала танцев начинает литься мягкая музыка, меня пробирает крупной дрожью. Несколько шагов, будто по краю бездны.

Раскрываю дверь и до хруста в косточках впиваюсь в косяк, когда вижу россыпь белого золота волос и алые всполохи в зеркалах.

Глава 48. Валерия

Страшно. Под коленями стягивает тупой болью, в голове полный кавардак, а в животе пляшут пьяные бабочки. От пронзающего взгляда и плавных поворотов головы моего жениха.

Он не моргает. Смотрит на меня, как зачарованный. Корпус держит натянутой струной. Широкая грудь под снегом выглаженной рубашки высоко поднимается от глубокого дыхания, каштановые волосы прикрывают золото восторженных глаз. Генри не ступает в зал, будто прирос к полу. Будто боится, что я испугаюсь и перестану танцевать.

Не перестану. Я так соскучилась за пуантами, легкостью скольжения по воздуху, напряжением и жжением в мышцах, что ни за что теперь не отступлю. Это как наркотик. Завязать можно, но стоит только начать и сорваться оказывается очень просто…

Да и делаю это не только ради Севера, а еще для папы и брата. Они – моя опора и надежда, даже если не все сейчас со мной рядом. Мое растрепанное сердце чувствует каждого и порхает лишь для них.

Не танцую: летаю. За плечами трепещут невидимые крылья, и красное платье, как ленты шарма, разлетается вокруг меня и крупными мазками раскрашивает балетный зал. Алым, пурпурным, карминовым…

Тело ноет, душа совсем обнаглела и собирается вырваться из груди. Смотрю на Генри и едва держусь, чтобы не выпустить из груди птицу, которую зовут Любовь. Она стучит острым клювом в ребра, и мне даже слышится треск. Я свихнулась от его жадных поцелуев и откровенных прикосновений, точно компьютерная программа заразилась вирусом, что без помощи не может нормально работать. Я нуждаюсь в нем. Больна им. Мне нужно быть осторожней, а совсем не остается сил сопротивляться. Пусть шарм меня скорее убьет, чем вот так плавиться каждую секунду. Превращаться в пепел и сгорать, как птица феникс. Возрождаться и снова бежать по привычному огненному кругу, чтобы позволить себя уничтожить. Тысячи– миллионы-биллионы раз.

Несколько шагов получаются на автопилоте: забываю себя, слушаю музыку, плыву за ней. Движение рукой влево, второй – вправо. Прыжок, поворот вокруг себя, распахнутый выпад. Платье взлетает кровавым парашутом, мягко приземляюсь на носочек, выравниваю корпус, снова наклоняюсь и перевожу ногу назад, выгибая спину, и вверх.

Генри внезапно оказывается ближе, в шаге, на расстоянии протянутой руки, словно хотел поймать, если бы я не удержалась.

Смеюсь, и он смеется. Быстро отступает, прилипает к стене и кивает «продолжай».

А я слушаюсь.

Пламя плещется из каждого движения, взмаха, выдоха. То ли это я пылаю, то ли платье, что шелковой нежностью вьется вокруг моих бедер. Вижу глаза Генри мельком, только когда в кураже поворачиваюсь к нему лицом. Скольжу по воздуху, как никогда не скользила. Будто стрела. Если бы еще прямо в его сердце. Чтобы навсегда.

И он не врал. Не обманывал, когда говорил, что хочет ласкать взглядом. Я крошусь на мелкие части от нетактильных прикосновений, со звоном хрусталя разлетаюсь, превращаясь в пыль, только от одного осознания, что он не отрывается, смотрит, следит.

Ох, Север-Север, ты не холод, ты настоящий ужас для Арктики… потому что от твоих глаз плавятся льдины.

Музыка стихает, запечатывая меня в клокочущей тишине, разбавленной нашим дыханием. Вдох. Вдох. Вдох…

– Ромашка, ты…

Шаг ко мне. Невесомый, но такой трудный. Будто он преодолевает ураган, а не два-три метра.

– Нет, Генри, ты…

К нему навстречу. Ступая на носочках, боясь разрушить хрупкое счастье.

– Это все шарм, Север. Не обманывайся.

Он гладит мою щеку и смотрит на губы. От его взгляда покалывает кожа, а между лопатками дерет так, будто там прорезаются новые крылья. Еще и еще… И я уже взлетаю.

– Не может такого быть… – он шепчет, откашливается и продолжает немного уверенней: – Переодевайся, успеем еще до полуночи домой.

И я не выдерживаю. Ныряю к нему в объятия и прижимаю к себе, выдавливая протяжный стон.

– Не хочу. Не хочу. Не хочу домой… Так хорошо здесь, сейчас, с тобой.

Генри прижимает губы к виску и тихо говорит:

– Тогда просто пройдемся по улице. Что скажешь?

Соглашаюсь. И он снова уходит, чтобы позволить мне переодеться. Так трудно его отпускать, словно это последние дни нашего вместе. Не знаю, что на меня находит, но, пока переодеваюсь, реву, не в силах сдержать слезы.

Видно, почувствовав неладное, Север несколько раз окликает меня, а когда выхожу в затемненный коридор и прячу глаза, он ничего не спрашивает, но до бела поджимает губы. Он все понимает.

Пока Генри закрывает кабинет, проверяет другие классы и тихо говорит с охранником, я замираю в холле. Бумажные ангелы и балерины кружатся над головой и мерцают разноцветьем гирлянд. Мне кажется, что я слышу звон колокольчиков. Тонкий, будто маленькие феи поселились среди пышных иголочек ели. И почему-то хочется загадать желание. Шепчу всего четыре слова:

– Пусть Генри будет счастлив…

Хочется добавить: «Даже если не со мной», но неожиданно Север выходит навстречу, и я просто смыкаю губы и проглатываю горькие, но искренние мысли. «Феечки» отзываются осколочным звоном. Тихим, но пронзительным. Меня даже прошивает легким трепетом, он макушки до пят. Наверное, просто сквозняк шевелит игрушки на елке, вот они и цокают друг о дружку, создавая вот такое волшебное звучание.

Мы выходим в морозную ночь. Генри облегченно выдыхает и выпускает молочное облачко пара изо рта.

– Хорошая ночь сегодня. На удивление, – смотрит на звезды и открывает мне дверь авто. – Поехали.

На машине добираемся до проспекта, а дальше приходится идти пешком: улицы перекрыты для праздника.

У центральной елки тьма народу, будто попадаешь в бурное течение горной реки. Кажется, еще шаг, и тебя смоет мощным толчком и ударит о камни. Перемелет кости и мышцы в фарш на радость мелким рыбешкам. Но в толпе немного другая суматоха: не страшная, не тревожная. В ней даже хочется утонуть. От опьяненных взглядов, веселых песен, хороводов вокруг высокой светящейся хвойной красавицы появляется желание влиться в поток и позволить ему толкать, мять себя и нещадно выбивать из мыслей страх будущего. Ведь праздник же! Нужно верить в лучшее.

И Генри раскрывается иначе. С радостью принимает качание и хаотичное перемещение людских тел, кружится вместе со мной, подхватывает и опускает, все ближе и ближе продвигаясь к сердцевине площади. Туда, где небо яркой звездой подпирает нарядная елка.

Кто-то сильно ударяет в бок, я налетаю на жениха и ловлю слабый поцелуй. По касательной. Его глаза горят, как застывшее солнце, он что-то шепчет, но я в этом шуме не могу ничего разобрать. Приходится потянуться к нему на носочках и подставить ухо.

– Лера… Я тебя… – влетает хриплое, и толпа разрывает наши объятия и растягивает в разные стороны. Грохот голосов перекрывается пляской огней над головой. Ор достигает апогея, когда люди начинают считать:

Двенадцать, одиннадцать…

– Генри! – зову, отталкиваюсь, но не могу освободиться от назойливых рук и протиснуть ноги среди крупных тяжелых сапог. Толпа, поддаваясь эйфории, тащит меня дальше, глубже, в колотящуюся кашу с людьми.

…восемь, семь…

– Север! – все попытки выбраться заканчиваются толчком под колено и болезненным рывком волос, отчего я неуклюже сгибаюсь и налетаю на женщину. Она верещит, кривится и резко отпихивает меня локтями. Я по инерции пячусь назад, ловлю очередной удар в спину и влетаю в колючие ветки, в последний момент прикрывая лицо ладонями.

…три, два, один!