Текст книги "Шарм, или Последняя невеста (СИ)"

Автор книги: Диана Билык

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 28. Валерия

Я не знаю, что делать. Сердце гложет, душу крутит и дыхание терзает от всех этих тайн и неопределенности. Зачем ему секс-рабыня, да и еще через договор? Я похожа на девушку легкого поведения? К чему эти нелепые и обидные предложения? Противно от этого, не даром Генри говорил, что я возненавижу его. Был прав. Вместо симпатии внутри проснулась ярость и злость на очевидные глупости.

На его попытку поджать меня под себя, как делали это остальные: мачеха, сестра, подруга…

Генри сидит за столом, как мумия. Неживой. Даже ощущение шарма стало приглушенным и слабым, словно что-то подавляет его.

Впервые смотрю на Севера с другой стороны. Вижу не красноватое свечение, что намертво заплетает меня с ним, а голубой ореол, что гасит мои чувства. Топит, как океан разбушевавшийся вулкан. Смахиваю с ресниц странное видение, и оно растворяется мелким бисером пыли по кухне. Наверное, это фонарь на улице создает сквозь тюль такой эффект.

Подхожу к столу и тихо сажусь напротив жениха.

Генри не сводит стеклянных глаз с обручального кольца.

– Почему не уходишь? – вдруг говорит он и переводит взгляд на меня. Злобный и страшный. Такой, что я шарахаюсь. Мне кажется, что Север сейчас замахнется и размажет меня об стенку. Я даже прячу лицо под ладонями, потому что удары мужчины – не шлепки мачехи, он меня просто убьет с одного щелчка. Но Генри только хрускает кулаками, что держит перед собой на столе, и шипит: – Иди. Я не держу, – глубоко вдыхает. – Иди вон! – и машет в сторону двери.

Кусаю губы и встаю. В груди взрывается граната обиды, отчего меня шатает. Добрый и покладистый мужчина, который казался надежным крылом защиты, вдруг превращается в монстра. Бегу из кухни, глотая слезы. Влетаю в спальню и натыкаюсь на кучи пакетов с новой одеждой. Все эти подачки только ради одного? Секса? Подчинения?

Я даже уйти не могу достойно, чтобы ничего с собой не взять, потому что пришла к нему голая и босая. Решаю, что верну позже долг за все, что взяла. Выхватываю теплые черные колготки и серое кашемировое платье длиной до колена. Одеваюсь, не замечая, что реву и захлебываюсь соленой влагой. Вот так разбиваются мечты. Куда идти? Без Генри меня насильно заставят выйти замуж за толстопуза, и тогда плакать будет поздно.

Но гордость и упертость играют не в мою пользу: размазав по щекам слезы, спускаюсь на первый этаж. Не смотрю в сторону кухни, но предполагаю, что Генри все еще там. Ныряю в сапоги, хватаю сумку и напяливаю куртку. Пока ищу берет и перчатки в глубине души надеюсь, что он остановит меня, скажет что-то ласковое, теплое и позволит мне доверять себе. Попросит остаться.

Но никто не останавливает и не зовет. Тишина дома подталкивает в спину. Выгоняет прочь.

Распахиваю входную дверь и чуть не лечу кубарем. Север сидит в одном халате прямо на пороге. Волосы все еще влажные. Простудится же, дурак. Мороз к вечеру стал крепче, злее. Ну, хоть снег перестал валить.

Подаюсь к Генри, чтобы заставить пойти в дом, но сжимаю кулаки и обхожу его по дуге.

– Прощай, Валерия… – говорит он мне в спину. Будто льдом крошит мою грудь двумя словами. Так больно, что дышать не получается.

Не отвечаю. Я не хочу резать свое сердце. Если он не идет навстречу, то и не пойдет никогда. И эти всплески, нервы, запирания внутри себя будут только усиливаться и учащаться.

Мне нужно просто жить дальше. Побуду пока у тети Леси, пойду на работу, подниму отца на ноги.

Но будущее без Генри теперь кажется невозможным. А разве я не понимала, что так будет, когда увидела его первый раз? Знала же, что шарм беспощадный. Знала, что этот мужчина никогда не скажет мне: «Я люблю тебя».

Иду к воротам будто в бреду или страшном кошмаре. На ресницах мельтешат красные огни дорожных фонарей. Снег по дорожке расчищен, редкие крошки хрустят под каблуками. Я не вижу ничего из-за слез, почти ползу, потому что хочу остаться. А Генри молчит и не просит ничего. Не зовет. Так и остается сидеть на морозном бетоне полураздетый.

До калитки рукой подать. Сторожка в стороне, в окошке горит приглушенный свет. Встаю возле выхода и не могу больше идти. Держит что-то. В груди тянет, легкие словно лезвием полощет, голову сдавливает невидимыми лапищами.

Генри же так и будет там сидеть. Он не бросил меня, не оставил, когда было плохо, когда меня обижали. Я не могу так. А если у него на все эти нелепости есть причины, а я просто не могу их понять, потому что не знаю правды?

Разворачиваюсь и бегу назад.

Около дома дыхание обжигает губы, а глаза выедают слезы.

Север свалился с порога набок и дрожит, скрутившись в снегу, как маленький ребенок. Царапает леденистый грунт пальцами и хрипит.

– Прости меня, прости… – тяну его за руку, ныряю под плечо и помогаю встать. Он еле идет, трясется. Мотает головой. – Не нужно, Север, милый. Будет так, как ты захочешь, только не делай так больше. Не гони меня. Не смотри на меня так злобно. Это пугает… Я думала ты меня ударишь, задушишь… Как мачеха, станешь изживать собой.

– М-мне проще умереть, чем на т-тебя руку поднять… – Генри стонет и хватается за грудь. – Почему ты не ушла? Мне бы стало легче. Легче, правда.

– Оставить тебя на улице, чтобы ты из принципа загубил себя? Не понимаю, зачем? Любить не обещаешь, требуешь странные вещи, а потом гонишь и освободиться пытаешься. Что с тобой не так?

Он смеется. Горько так и надрывно. А мне становится еще страшней.

– Я расскажу тебе, но не сейчас.

– Три месяца?

– Три месяца.

В доме тепло. Тащу Севера в холл, толкаю на диван, и он не сопротивляется. Подбрасываю пару дров в камин, отчего он яростно начинает гудеть и щелкать, а затем возвращаюсь к Генри. Сажусь рядом и беру его холодные руки в свои ладони.

– Не нужен договор, не нужен. Я выполню все, что ты скажешь. Все, что захочешь…

– Не уйдешь? – цокает зубами и выворачивает руки, меняя местами с моими. Прячет задубевшие пальцы в надежной броне своих ладоней.

– Гнать не будешь?

Мотает головой. В его глазах пляшет отблеск огня, а волосы покрываются бронзовым лоском. Блеск. Шарм. Все на своих местах.

Алое свечение возвращается, ноздри наполняются сладким ядом, а узел в паху скручивается туже. Мир сокращается до маленькой точки где-то в груди, отчего мне кажется, что я втягиваюсь в нее, как в черную дыру. Я не знаю за что, почему, но чувствую, что этот мужчина оставляет во мне глубокий отпечаток.

– Правда, никого не было? – шепчет он и подается ближе. Заметно подрагивает от холода, и на смуглом лице выступает морозный румянец.

– Правда, – отвечаю и прикрываю веки. Хочется раствориться в этом моменте, замереть навеки, потому что другого такого не будет.

Глава 29. Генри

Лера разрешает стянуть с нее куртку. Я стараюсь делать это бережно и осторожно, хотя руки ходят ходуном. Она в красивом облегающем платье моего любимого цвета – темно-серого. Ткань повторяет изгибы стройного тела.

Мне до дна моей холодной души противно от мысли, что мог ее потерять. Теперь я ненавижу белый, что все еще стоит перед глазами, когда в злосчастном ЗАГСе Лера была в слезах. Царапины на щеке стянулись, но не сделал ли я ей сейчас рану глубже, чем шлепки мачехи? Как же невыносимо быть таким… черствым и запертым.

Ставлю себе зарубку: на нашей свадьбе Валерия будет в платье голубого цвета. Как ее глаза. Только это возможное будущее скрыто такой плотной пеленой проклятия, ведь если я не выполню или не выдержу условия – проще прыгнуть с моста.

Провожу ладонями вверх по ее талии, пересчитывая ребра, и Валерия заметно вздрагивает.

Почему вернулась? Я небезразличен, что нереально, или, все же, ей просто некуда идти, и лучше молодой бизнесмен, чем богатый толстый старик?

Становится кисло от своих мыслей. Чтобы прогнать их, мотаю головой и тянусь к Валерии, натыкаюсь ладонями на острые лопатки. Меня все еще подкидывает от холода, но по коже неуемно мчатся жаркие клубки возбуждения.

Обнимая невесту, впитываю ее головокружительный запах и шепчу:

– Я не хотел. Прости меня за грубость.

– Шиповник тоже колючий, но цветет пышно и красиво, а еще очень полезен.

– Боюсь, что сравнение неудачное, – ворчу и веду носом вдоль линии шеи и утыкаюсь в аккуратное ухо.

Лера немного отодвигается и смотрит на меня как-то недоверчиво, но с легкой улыбкой.

– Ты столько школ построил, столько картин показал миру, столько молодых имен открыл! Одна Алика чего стоит – это же невероятно в шестнадцать так рисовать! – в глазах наполненных темной синевой мелькает неподдельный восторг. И я понимаю, что она знает обо мне намного больше, чем я думал. – Ты сделал больше, чем кто-либо. И для меня тоже. Ты не можешь быть плохим. А кусаются люди часто тогда, когда им больно.

– Маленькая понимающая девочка… – крепче обвиваю Леру руками. До тихого вздоха, до ощущения биения ее сердца внутри меня.

– Слышала, что ты и сам художник. Вот только не нашла картин в сети, будто ты нарочно вычистил все.

Вечно забываю, что я под расстрелом СМИ, и моя жизнь – достояние общественности. Всем хочется всунуть нос. Думаете, как часто у меня спрашивают, не собираюсь ли жениться? Да на каждом интервью. До-ста-ли! Даже то единственное, что много лет скрываю, кто-то смог откопать, болезненным пятном в виртуальном пространстве оставить воспоминания о прошлых временах. Но я не хочу сейчас об этом…

– Лера… – перевожу стрелки с болезненной колеи. – Дома не нужно о работе. И о моих достоинствах лишнее.

Она утыкается в мое плечо и говорит неожиданное:

– Зануда. Мне же интересно.

– Просто сегодня плохой повод раскрывать душу. Я и так – перезаряженная батарейка. Еще взорвусь, и будет плохо. Кстати, обещаю попозже взять тебя в офис, все показать, если захочешь. Даже с Аликой познакомлю.

– Очень хочу! – в ясных глазах загорается благодарность.

– Тогда после-послезавтра поедем.

– А завтра и…?

– Пусть будет сюрприз, – так приятно, когда она улыбается.

И жутко было больно, когда уходила от меня. Грудь сдавило, будто с потолка рухнул многотонный состав. После того, как я гаркнул, Лера пошла собираться, а я больше не смог дышать в доме: выбежал на улицу и, чтобы не встрять лбом в бетонную плитку, сел прямо в снег от бессилия. И когда девушка шла к воротам, ссутулившись и согнувшись в три погибели, сердце билось через раз, а потом совсем остановилось.

Я бы отпустил. Мне нельзя держать и звать: это ее право и мое проклятие. Я бы не позвал. Не из-за гордости, нет, а просто потому что за-пре-ще-но.

Вдыхаю ромашковый запах ее волос и мучаюсь хлесткими мысленными ударами. Они пытаются меня убедить, что Лера вернулась ради денег, чтобы самой не пропасть и отцу помочь, но я сопротивляюсь и по-настоящему верю, что вернулась она ради меня.

И от этого еще больней.

Пока я стою рядом, как каменная статуя, не в силах преодолеть мысленное цунами, Лера не отступает, не ерзается, не кривится. Кажется, врастает в меня своим дыханием, касанием пальцев, взглядом синих глубоководных озер-глаз.

Перебираю ее белокурые шелковистые пряди и думаю, как перейти к главному. Физически я давно готов, а вот морально…

Девственница. Такого у меня еще не было, и это невыносимо неправильно волнует. Никто не трогал ее до моих рук, никто не прикасался к сокровенному, и, думая ненароком о будущем, в котором мы не вместе, меня коробит от мысли, что кто-то будет таранить ее нежное податливое тело и кончать в горячее лоно.

Ревность к тому, чего нет, прошивает насквозь. Как разогретая цыганская игла, входит в сердце и крутится там, крутится… Я сам себя подтолкнул к этой пропасти, мне и отвечать.

Лера мягко поглаживает по спине, чувствую, как ладони ползут вверх, и пальцы вплетаются в мои волосы. Жар катится большим валуном и сметает барьеры и заторы, что я возвел вокруг сердца. Все до единого.

Валерия поднимает голову и говорит растянуто и мягко:

– Поцелуй меня. Мне это нужно. Или я не имею права просить?

Наклоняюсь, но медлю. Как же она хороша собой. Трогательна в невинном взгляде малышки и сильна во взрослых суждениях.

– Генри, – шепчет Лера и нервно сглатывает. – Я так не хотела уходить, – сжимает пальчики и, царапая затылок, тянет к себе ближе. – Ждала, что ты меня остановишь, задержишь. Я верила в это до последнего. Се-ве-е-ер, ты нравишься мне. Очень.

Чтобы не закричать, комкаю ее губы, запечатываю слова, стираю их глубоким поцелуем. Она отвечает самозабвенно и приподнимается на носочки, тянет за волосы, до боли и искристых мушек перед глазами.

Подхватываю ее на руки и несу в спальню. Ноги ватные, в паху просыпаются горячие источники, а в груди каменное сердце дает новую трещину.

– Генри… мне страшно, – говорит Лера, когда я опускаю ее на постель. Держит за шею, будто боится потерять меня, и шепчет снова: – Зачем тебе невеста, скажи мне…

– А ты как думаешь?

Она прикрывает глаза и я смотрю, как открываются ее манящие губы и с трудом понимаю смысл сказанного:

– Ты скован какими-то печалями, будто вечными печатями. Мне кажется, что я никогда не пробью такую толстую, почти алмазную, скорлупу. Если я тебе не нравлюсь, то зачем помолвка?

Смотрю, не моргая, и пытаюсь прийти в себя. Она так близка к правде, что сдержать порыв и не вывалить все здесь и сейчас, получается с трудом.

– Тебе важны слова о любви? – спрашиваю осторожно и стаскиваю сапог. Ножка в черном трикотаже под ладонью гладкая и теплая.

– Они для всех важны, – вздыхает Лера и поворачивает голову в сторону. Разглядывает шторы. – Но я хочу признаться…

Пытаюсь отодвинуться, но она не дает, вцепляется в ворот рубашки и, подавшись вверх, прижимается горячим лбом к моему лбу. – Я не такая, как все, Генри…

– Нет сомнений, – усмехаюсь. Горько, порывисто. Выбрасываю в сторону второй сапог. – Лера…

– Подожди. Дослушай, – она закрывает указательным пальцем мне рот. От маленького наивного жеста меня согревает волной похоти. – Я могу видеть то, что не видят другие.

Улыбка все еще на губах, но меня пугают ее слова.

– О чем ты? – шепчу и целую пальчик. Скольжу языком по фалангам, заставляя Леру вздрагивать.

– Я называю это шарм, – сипит она и прикрывает густыми ресницами синие радужки. – Вижу, как он обволакивает нас, как путается под ногами, как протыкает мое сердце.

– Что за чушь?! – невесомо целую ее в губы и сажусь на кровать, запирая невесту собой с двух сторон. – Ведьма?

– Ведьм-а-а… Если бы, – слова получаются хрупкими, шероховатыми. От бархатистого голоса мутнеет в глазах и каменеет в паху.

– Ты самая лучшая ведьма на свете.

– Это признание?

Мелкая дрожь скачет по плечам. Я не должен признавать чувства, нельзя говорить. Даже помышлять нельзя. А я, идиот, не контролирую себя.

– Нет, факт.

– И что все три месяца ты будешь медлить, как сейчас? – улыбается Лера, но не как невинная девушка, а коварная искусительница.

Добротное вязаное полотно платья прилегают к ее телу, очерчивает узкую талию и аппетитно расширяется на бедрах.

Стоит больших усилий не порвать его в клочья. Я терпеливо поглаживаю худые руки и изысканные плечи и выжидаю, когда она полностью расслабится и перестанет смущенно сводить ноги. Изучаю пальцами узлы коленей и, нежно собирая в гармошку края платья, обнажаю молочно-кремовую кожу на животе. Подцепляю резинку колготок и тяну вниз.

Лера отвечает на прикосновения легким трепетом и порывистым дыханием. Она не играет. Эту дрожь не подделать.

Перед глазами всплывают образы Марины и Дарьи, и их каменные лица. Как я пережил те времена – не представляю. Сердце было в дырочку, но я позволял собой манипулировать. Я даже старался быть честным, страстным. Только в общении ограждался, хотя это не помогло: я ценил их обоих по своему. Не любил, нет, но привязывался, искал в каждой невесте ту единственную, что запрет мое сердце на замок навсегда.

– Генри, – зовет Лера и поглаживает мои скулы, когда я жестом прошу приподнять руки и освобождаю ее от платья. – Я замерзну, пока ты решишься.

Глава 30. Валерия

Он близко и далеко. Смотрит на меня в упор, но и сквозь. Дышит рвано, тяжело. И невесомая ласка его взгляда заставляет меня краснеть.

– Знаешь, – шепчет Генри и нарочно медленно ведет ладонями по руками, минуя плечи, ключицы, ребра, опускаясь на бедра. Надолго замолкает.

Я вижу, как расширяются его зрачки, затягивают меня в темный омут. На прикосновение теплых глаз тело отзывается мелкой дрожью. Соски под тонким ажуром белья наливаются, каменеют, а по коже рассыпается приятная изморозь, будто ветер подхватил с крыш сухой снег и погнал его по полям. На волю.

Мне жарко под его темно-золотым взглядом. Смущенно прикрываю веки, смотрю на Генри из-под ресниц и не понимаю, почему все-таки выбрал меня. Нижнюю губу искусала до крови, чтобы не сказать лишнее, чтобы не разбить молотом грубости хрустальное перемирие. Надежду на чудо.

– Что знаешь, Генри? – умоляю его говорить дальше. Мне это нужно.

Но жених трепещет, будто не для меня это в первый раз, а для него.

– Ты пахнешь ромашковым полем, – тепло мягких губ приближается к коже, но не напирает, а зависает в сантиметре от солнечного сплетения. Где-то в глубине, под ребрами, кричит-стонет сердечная мышца, выплясывая марш только для Генри. Каждое слово, что он неразборчиво шепчет, гравируется на моем теле, оставляет вечные невидимые шрамы.

Тянусь вверх неосознанно, но Север,надавив рукой на плечо, властно прижимает меня к кровати.

– Хочу услышать, чем ты пахнешь, – признаюсь и, распахнув глаза, ловлю Генри в воздухе. Он подныривает, отстраняется, перехватывает мои ладони.

– Никаких прикосновений без разрешения, – поглаживает руки, переплетает наши пальцы, целует по одному.

– Это хуже пыток, – хнычу и дергаюсь, чтобы высвободить кисти. – Лучше сразу убей, Генри.

– Тише, все будет хорошо, – посыпает новую волну шарма вместе с шепотом. – Доверься. Это ведь ненадолго, – он заносит мои руки снова на подушку над головой и опускает ладони на плечи. Ныряет кончиками пальцев под бретельки лифчика и освобождает грудь. – Будь послушной, ромашка. – За его руками тянется-льется лавовая дорожка. Вверх от груди, по шее, скуле, зацепив губы. И снова вниз, по пройденному пути.

Генри замирает ладонью в ложбинке над ребрами, будто слушает, как неровно бьется мой пульс, и, нарисовав на коже незатейливый узор, накрывает грудь.

Кажется, мы выдыхаем вместе.

Или это был вдох?

– Ты обещала, помнишь? Обещала сделать все, как я попрошу, – чуть понижает голос и усиливает тиски. Жмет груди до жарких пульсирующих волн, что смывают мое самообладание и стыд. – Или мне придется достать копию договора и заставить тебя подписать его.

– Как угодно, Генри, – шепчу ослаблено. – Даже если подпишу, я буду осознанно нарушать его, чтобы стать твоей рабыней. Ты не понимаешь, что для меня значишь.

– Я этого боюсь, – умелые пальцы соскальзывают с груди, приподнимают меня и ловко расстегивают застежку на спине.

– Разве любить – плохо? Почему боишься?

– Бездумно любить первого встречного, – отвечает он категорично и хлестко.

– Тогда ради чего…

Генри наклоняется, подхватывает языком сосок и прикусывает до легкой боли, и я больше не могу говорить.

Натянутое тело расправляется, согревается, и я все равно тянусь к Генри, как цветок к солнцу. Перехлестываю пальцы на его затылке. Север резко стискивает мои руки и поднимает их над головой, прижимает к подушке. Снова.

– Не будешь слушаться – свяжу, – грозно говорит он, но я все равно не боюсь.

Улыбаюсь и облизываю губы, что невыносимо просят поцелуев, покалывают от нетерпения.

– Свяжи, – бросаю вызов и смотрю, как в радужках Севера вспыхивают протуберанцы. Вырываюсь и заплетаюсь вокруг его шеи и грудью чувствую вибрацию от его рычания.

– Не сегодня. Не сейчас, – наклоняясь и не сводя с меня глаз, хрипит Генри, но больше не сопротивляется.

Я ликую маленькой победе, что удалось выхватить в этой борьбе. Не на жизнь, а на смерть.

И когда его губы вновь касаются сжавшихся до боли сосков, я неосторожно вскрикиваю, а Генри вздрагивает и отпускает меня на секунду. Вплетаю пальцы в его мягкие волосы. Неосознанно тащу сильней, чем нужно.

– Непослушная… непокорная, – он прикусывает плоть, оттягивает ее, облизывает и обводит упругим кончиком языка по ареоле.

А я дышу в потолок и благодарю шарм за то, что спутал-заплел меня с Генри. Именно с ним. Я хочу, чтобы он был первым и единственным. Мне даже кажется, что я его уже люблю. Не знаю за что и почему. И знать не хочу. Стремительно, быстро, невозможно, но сердце екает, когда он шепчет «Мятежная вредина» и сползает с поцелуями ниже. Туда, где в пучок собрались пламенные розы.

Легкое касание ладони к чувствительному месту взрывает сноп блестящих конфетти. Шарм ликует, беснуется под ребрами, едва не пробивает их напором, вьется вокруг нас ажурным шарфом. Наверное, нет никакой магии, я просто придумала ее, но у меня от наслаждения так вспыхивает перед глазами, что кажется, и правда, мы опутаны красными лентами.

Как оказываюсь без трусиков, не помню, эта секунда проваливается под стыд смешанный с безумным желанием.

Генри прижимает руку к горячей плоти, водит вверх-вниз по нераскрытым складочкам, трогает мелкие волосы. Медленно, будто испытывает, проверяет меня на прочность. На крепость духа, что трещит по швам.

Выгибаюсь и закидываю руки за голову, сдавливаю углы подушки, беззвучно кричу. Я не могу до Генри дотянуться, меня слишком выгибает от наслаждения. Мне нужна опора, чтобы не упасть. Якорь, чтобы не уплыть в безбрежное море. Тяжелая цепь или груз, чтобы не улететь в открытый космос.

Генри ласков, нежен и медлителен. Будто нарочно растягивает время, чтобы в нужный момент сбежать.

Но вопреки моим страхам, Север чуть разводит мне колени и заставляет раскрыться ему навстречу. Проводит черту между «раньше» и «сейчас», когда нежно теребит воспаленное место кончиком пальца, а потом осторожно вводит его в меня.

– Ге-е-енри… – с губ срывается хрип. – Ты меня мучаешь. Я хочу бо-о-ольшего…

Он дотягивается до губ второй рукой и запечатывает просьбу.

– Это особенная ночь. Я хочу, чтобы ты ее не забыла, – ниже, ниже. Его голос уходит куда-то в сторону, а потом гаснет в поцелуе. Интимном, жарком, напористом.

Север добавляет второй палец и продолжает плавно в меня входить. Целует, ласкает языком плоть и заставляет вертеться юлой под его руками. Рычу и приподнимаюсь над кроватью. Резко падаю, бесконечно падаю, потому что он не останавливается. Не позволяет вдохнуть, выдохнуть. Заражает меня жаждой и голодом, как смертельным вирусом.

Когда толчки языка доходят до абсурда: бьют током по одной точке, а пальцы ритмично вырывают из меня остатки дыхания, я трескаюсь, как кракелюр. На мелкие сегменты и расщелины.

Вздрагиваю всем телом и, сжимая неосознанно ноги, запускаю в волосы Генри пальцы. Мне все равно, что он против, я хочу сейчас его чувствовать, и пусть потом хоть долг, хоть тюрьма. Неважно.