Текст книги "Моя императрица (СИ)"

Автор книги: Дейлор Смит

Соавторы: Николай Иванников
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4
Знатные дамы в интересном положении

Следуя дозволению графини, мы с Катериной вновь сели на свои места. Дворецкий немедленно отошел на почтительное расстояние и принялся зажигать новые свечи. В зале постепенно становилось все светлее.

– Я вижу, вы не держите секретов от своей кузины, – заметила графиня, и я заметил слабую улыбку, мелькнувшую у нее на устах.

Впрочем, она тут же ее спрятала, и я понял, что Вера Павловна не желает навлекать на себя недовольства Катерины. Вероятно, в другое время она с наслаждением вступила бы с ней в искрометную перепалку по поводу наплыва в Санкт-Петербург различных фальшивых «кузин», «племянниц» и тому подобных девиц из провинции, но сейчас ее явно занимал совсем другой вопрос.

– Что ж, тем лучше, – сказала Румянцева, поняв, что Катерина не собирается каким-то образом язвить по поводу ее замечания. – Я просто хочу избавиться от этой тайны, а уж что с ней делать дальше – это я отдаю целиком на ваше усмотрение, Алексей Федорович.

– Я вас внимательно слушаю, Вера Павловна, – ответил я. – И в чем же заключается сия тайна? Каким образом в вашем положении удалось стать обладательницей каких-то государственных секретов? Но, что самое главное: почему вы решили, что об этих секретах следует рассказать именно мне?

На каждый поставленный мною вопрос графиня согласно кивала, сопровождая это движение коротким закрытием век, как бы говоря: «Это очень хороший вопрос, камер-юнкер!»

Когда я закончил, она неуклюже заерзала в кресле, устраиваясь удобнее, затем сложила руки на своем большом животе и пояснила, морщась:

– Ребеночек пинается, ничего не могу с этим поделать. Уж больно он буйный. Со дня на день должен на свет появиться.

– Желаю вам легкого разрешения, Вера Павловна, – кивнул я.

Графиня махнула на меня рукой.

– Тьфу на вас, Алексей Федорович!.. Однако вернемся к нашим государственным секретам. К вашему вопросу о моем положении могу сказать, что именно оно позволило мне узнать то, что знает сегодня всего пара человек. Ну, а почему я решила рассказать об этом именно вам… Знаете, Алексей Федорович, вы показались мне достойным человеком. Уверена, вы в конце концов сможете выяснить истинную причину гибели моего мужа и обелить его имя…

Тут я посчитал себя в праве ее прервать.

– Мне это уже удалось, ваше сиятельство, – отчетливо проговорил я. – Истинная причина гибели графа мне известна.

– Вот как! – воскликнула Румянцева. – И что же? Вы мне ее назовете? Я понимаю, что следствие еще не закончено, все доказательства не собраны, но все же я имею право знать! Это сделал сам Бахметьев? Скажите мне, не стоит его покрывать! Я была права, когда сказала, что это он убил моего мужа, в затем выстрелил и в самого себя, засыпав в пистолет малую порцию пороха⁈

Все эти дни она была уверена в собственной правоте, и похоже было, что ее неприязнь к князю Бахметьеву успела переродиться едва ли не в ненависть. Для нее он был человеком, подло и низко убившим ее мужа, и ее отношение к нему было соответствующим.

Она говорила, а я в ответ на каждую фразу мотал головой, давая понять, что на самом деле все обстояло совсем иным образом.

– Вы верно заметили: следствие еще не закончено, и каких-то веских доказательство у меня нет, но… – я замялся. – Уверяю вас, что князь Бахметьев тут совершенно ни при чем. Он тоже является жертвой всех этих событий. Могу сказать, что, хотя пистолет и сжимала рука вашего мужа, но вложил его в нее совсем другой человек!

Во взгляде графини проступило глубокое недоумение.

– Каким же образом? Что вы имеете в виду?

– Именно то, что уже сказал, ваше сиятельство! Я уверен, что против вашего мужа была применена гибридная магия. Вам известно, что такое «подсадная сущность»?

Графиня так и подалась вперед, и если бы не живот, который она продолжала обнимать, то возможно поднялась бы со своего кресла. Но ей не удалось сделать этого, и потому она просто замерла, уставившись на меня всепроникающим взглядом.

– Да, Алексей Федорович, мне известно, что такое «подсадная сущность», – медленно проговорила она. – Уж не хотите ли вы сказать, что…

– Вот именно, Вера Павловна! Некий господин, который является весьма опытным магом, прямо на ассамблее у князя Бахметьева провел процедуру подсаживания сторонней сущности в вашего мужа. Это не было случайным стечением обстоятельств или внезапной вспышкой неприязни – вся эта акция была спланирована загодя. Заряженные пистолеты были доставлены в усадьбу князя еще до начала ассамблеи и тщательно спрятаны в кустах. Затем, во время фейерверкуса, в вашего мужа была подсажена посторонняя сущность, противостоять которой он не смог. Именно она и заставила сделать графа то, что он сделал – выстрелить в хозяина ассамблеи, а затем покончить с собой.

Графиня была ошарашена. Она смогла все ж таки подняться с кресла, дворецкий сделал движение в ее сторону, чтобы помочь ей в этом, но Румянцева остановила его властным жестом. Сделала шаг в мою сторону. Я тоже встал.

– Постойте… – произнесла она растерянно. – Алексей Федорович, вы же знаете, что мой муж и сам был магом в степени бакалавра, он смог бы распознать в себе подсадную сущность!

– Одно дело распознать ее, ваше сиятельство, и совсем другое – быть в силах противостоять ей. Сильный маг смог бы принудить и магистра исполнять то, что ему будет угодно. Уж поверьте мне.

Я увидел вдруг, что по щеке Веры Павловны катится одинокая, но очень крупная слеза. Она беспрепятственно достигла подбородка, замерла там на мгновение, а затем капнула графине прямо на живот. Но она этого не заметила.

– Алексей Федорович… – проговорила графиня, с трудом подавив влажный всхлип. – Вам уже известно, кто мог это сделать?

– У меня есть подозреваемый, но нет доказательств, ваше сиятельство, – ответил я с коротким поклоном. – А потому я не считаю себя в праве называть каких-либо имен. Могу лишь добавить, что это дело рук того же человека, который убил давеча государя нашего Михаила Алексеевича…

Голова графини недоуменно наклонилась вбок, едва ли не до самого плеча.

– Вы имеете в виду камергера Лефорта? – спросила она удивленно.

– Отнюдь. Я имею в виду того, кто заставил господина Лефорта совершить данное преступление. Этот человек испробовал подобный способ убийства на вашем муже и князе Бахметьеве, а затем использовал его против нашего государя… Это все, что я могу сказать вам, Вера Павловна.

– Но ведь тогда… – прошептала графиня. – Это должен быть кто-то весьма высокопоставленный!

– Более того, – заметил я, – он должен иметь какие-то претензии на власть и возможность заполучить ее после смерти императора. Ведь государь так и не оставил после себя наследника престола Российского.

После этих слов графиня Румянцева сразу вся как-то поникла. Плечи ее опустились, а голова свесилась ниже их. Будь в зале немного темнее, и я мог бы подумать, что у графини и вовсе нет головы, и стоит она передо мной на своих ногах лишь подвластная воле какой-то злодейской магии.

Почему-то вспомнился облик казненного Генриха Глаппа, его изувеченное тело, лишенное головы и конечностей. От этого воспоминания я даже содрогнулся, но сразу взял себя в руки. Да и графиня уже подняла голову и расправила плечи, вновь приобретя царственную осанку.

– Собственно, именно по этому поводу я и пригласила вас в свой дом, – сказала она.

– По какому такому поводу? – опешил я. – Я вас не понимаю? Что вы имеете в виду?

Графиня со вздохом снова опустилась в кресло.

– Сядьте, камер-юнкер, – потребовала она неожиданно резко. – Сядьте и выслушайте то, что я вам расскажу…

Я послушно выполнил ее приказ и принял самый заинтересованный вид. Кинув косой взгляд на Катерину, я заметил, что она тоже преисполнена любопытства. И тогда графиня начала свой рассказ.

– Как вы можете видеть, Алексей Федорович, я нахожусь в таком положении, когда визит в мой дом лекаря говорит не о болезни, а о скором появлении в этом доме нового графа Румянцева… Да-да, не удивляйтесь, я уверена, что родится мальчик! И медик мой тоже уверен в этом, поскольку все признаки говорят о том, что это будет именно сын. Я назову его в честь его отца, Александром. Будет он Александром Александровичем.

– Внешние признаки не всегда создают истинную картину, – возразила Катерина.

Вера Павловна быстро глянула на нее – впервые с момента встречи – и заметила:

– Может быть вы и правы, но все же я более склонна доверять мнению моего медика. Потому что он врачует не только меня, но и государыню Марию Николаевну.

– Вы сейчас говорите о лейб-медике Монсее? – удивился я. – Яков Фомич и вас врачевать изволит?

– Да, мы с господином Монсеем старые знакомые. Неоднократно оказывали друг другу услуги самого разного толка…

Оказывается, лейб-медик Яков Фомич Монсей – он же Джеймс Монси, англичанин, состоящий на службе российской короны – следил за состоянием графини Румянцевой с самых ранних сроков беременности. Своевременно проводил профилактические осмотры и назначал различные порошки, необходимые для успешного вынашивания плода. С графом Румянцевым они были в приятельских отношениях, и потому плату за свои услуги он брал лишь символическую, которая должна была лишь обозначить чисто профессиональный повод для его визитов в дом Румянцевых.

Но этот факт вовсе не мешал ему, после осуществления осмотра и выписки врачебных рекомендаций, выпить бокал вина в гостиной и провести какое-то время за светской беседой. После гибели графа он одним из первых навестил Веру Павловну, чтобы выразить ей свои соболезнования. И это даже несмотря на то, что сам граф в этом деле выглядел не только душегубом, но еще и самоубийцей, что являлось не меньшим грехом, чем первый.

Последние дня графиня чувствовала себя очень плохо. И состояние ее можно было понять: когда ты носишь в своем чреве ребенка последние дни, а может быть даже и часы, то известие о смерти мужа явно пойдет не на пользу твоему здоровью. И Яков Фомич, являясь старым другом Румянцевых, сразу же и чрезвычайно этим обеспокоился. На следующий же день после той самой «кровавой ассамблеи» он явился к графине и настоял на внеочередном осмотре. Вера Павловна согласилась, хотя то состояние, в каком она находилась в первые часы после получения страшного известия, совсем этому не способствовало.

Впрочем, вполне возможно, что именно своевременное вмешательство медика, его порошки и небольшое кровопускание помогли избежать тяжелых последствий.

– А два дня назад Яков Фомич снова пришел, чтобы справиться о моем состоянии, – добавила графиня, поглаживая живот.

Ткань платья была натянута на нем столь же туго, как натягивается кожа на барабан, и мне порой казалось, что я вижу, как вспучивается на нем небольшой бугорок от пяточки притаившегося во чреве младенца. И Вера Павловна тогда хмурила брови и мягко похлопывала ладошкой по этому бугорку, словно призывая ребенка к порядку.

– Это произошло как раз накануне известия о том, что камергер Лефорт застрелил императора, – продолжала Румянцева. – Яков Фомич в этот раз остался доволен результатом осмотра. По его словам, родоразрешение должно случится в ближайшие дни. Он наказал при первых признаках начала родов послать за ним посыльного, а потом мы вместе выпили кофий. Еще он поведал мне про пару случаев из своей практики, когда ему приходилось принимать роды.

– Уверен, что это была очень занимательная беседа, – не очень-то вежливо перебил я. – Однако я не вижу в этом ничего, что могло бы составлять государственную тайну, Вера Павловна. Вы по-прежнему уверены, что ваша новость столь уж важна?

Я чувствовал некоторое разочарование. Все эти неожиданные визиты, многообещающие записки, странные намеки на важность, могли быть не более, чем фантазиями убитой горем вдовы на последних днях беременности. Как известно, женщины в таком состоянии много чего могут нафантазировать, и способны сами себя убедить в том, что все это истинная правда.

Впрочем, я тут же понял, что несколько поторопился со своими суждениями.

– Вам лучше выслушать меня до конца, Алексей Федорович, – ледяным тоном проговорила Вера Павловна. – Я уже почти дошла до сути… Так вот, в ходе нашей беседы Яков Фомич как бы между прочим поведал о том, что недавно проводил профилактический осмотр императрицы Марии Николаевны. И на нем выяснилось, что у нее уже третий месяц отсутствуют регулы…

В первый момент я не придал особого значения этому известию. Подумаешь – с очередной барышней какая-то мелкая хворь приключилась! Яков Фомич Монсей не зря свой хлеб ест, он излечит болезненную царицу в два счета своими порошками да припарками. «Регулы»… Надо же какое странное название у болезни. И каких только слов эти медики не придумают!

Но потом я перевел взгляд на Катерину и понял, что на самом деле графиня сказала сейчас нечто очень важное, но я по скудоумию своему бытовому этого сразу осмыслить не смог.

– Третий месяц? – быстро спросила Катерина. – И она за этот срок не заподозрила ничего неладного?

– Бывает! – всплеснула руками графиня. – Я, милочка моя, и сама в свое время не сразу поняла, что со мной что-то не то происходит. Это же надо специально записывать, дни помечать! А если забегаешься в делах, то потом и припомнить не можешь было что или же нет.

– А Яков Фомич ваш куда смотрел? – в тоне Катерины слышались жесткие, почти стальные нотки. – Он же лейб-медик, это его первейшая обязанность! Особенно если учесть, что император уже давно и безуспешно ждал подобного известия…

Я слушал этот разговор и никак не мог взять в толк, о чем здесь идет речь. Императрица чем-то серьезно больна? Это печально, конечно, но беспокоиться этим должен именно господин Монсей, а никак не сыщик «сыскного приказа». А ежели до графини дошли слухи о лекарских способностях Катерины, и она решила ими воспользоваться, то почему сама ей обо все не рассказала при своем визите в мой дом? Для чего оставила записку для меня? Это что – причуды женщины на сносях?

– Прошу меня простить, дамы, – несмело сказал я, – но я не очень уловил суть происходящего… Императрица чем-то больна? Надеюсь, это не смертельно?

Две женщины – графиня и Катерина – одновременно уставились на меня странными взглядами. Так обычно смотрят на детей или же недалеких людишек, чьи умственные способности оказались значительно ниже ожидаемых.

– Сумароков, ты дурак? – спросила Катерина напрямую. – Ты говорил, у тебя три сестры, и ты до сих пор не знаешь, что такое «регулы»?

И вот тут меня словно молния поразила.

Императрица ждала ребенка! Она пребывала в таком же «интересном положении», что и графиня Румянцева, и в скором времени должна была подарить государству Российскому нового императора!

В нашей семье никогда не использовалось слово «регулы». Чудилось в нем что-то грубое, неприятное, какое-то немецкое. Я слышал, что сестрицы мои свои ежемесячные женские дела называли меж собой «красными днями», и какое-то время мне представлялось это чем-то вроде загадочного чисто девичьего праздника, когда сестры собираются по ночам все вместе, наряжаются в красные платья и водят хороводы вокруг костра.

Потом, конечно, я каким-то образом узнал, что это такое на самом деле. И мне стало очень жалко своих сестер. Ведь все это жутко неудобно, неопрятно и даже страшно. Так мне, во всяком случае, казалось.

– Так вот оно в чем дело… – понимающим тоном протянул я. – Теперь я понимаю…

– Да ты гений! – не замедлила вставить свое слово Катерина.

– И что же еще сказал уважаемый Монсей по этому поводу?

Графиня помотала головой.

– Он особо не заострил на этом внимания, – пояснила она. – Мне кажется, Яков Фомич и не собрался рассказывать об этом, и просто случайно проговорился, увлекшись беседой. А потому поспешил перевести разговор на другую тему. И я его понимаю, ведь он раскрыл не только государственную, но и врачебную тайну, и должно быть почувствовал себя не очень удобно.

– Но то, что императрица находится в положении – сие бесспорно? – настойчиво уточнил я.

– Да, это не вызывает сомнений. Но приставать к лейб-медику с вопросами в тот момент я не сочла возможным, но и не было у меня такого интересу. Я лишь мысленно поздравила государыню с тем, что она может, наконец, исполнить свое предназначение и подарит престолу долгожданного наследника. Да и вовсе забыла об этом, потому как у меня достаточно и своих собственных дел.

– Однако же на следующий день вы решили приехать ко мне, чтобы сообщить эту новость, – заметил я. – Почему же, ваше сиятельство?

– Один из моих слуг принес страшную весть об убийстве императора, – ответила графиня. – И я подумала: если кто-то решился убить императора, то не захочет ли он убить и его наследника?

Глава 5
О важности магии для отдельно взятого тирана

Собственно, последние слова графини Румянцевой не стали для меня такой уж неожиданностью. Прежде, чем она закончила говорить, у меня и у самого мелькнула мысль, что ежели новость об «интересном положении» овдовевшей императрицы станет достоянием общественности, то еще не родившийся наследник может оказаться в опасности. А вместе с ним и сама государыня.

Да, сложно представить, что кто-то, решивший убить будущего наследника, сможет оставить в живых его мать, в чьей утробе он находится. Конечно, я слышал, существуют специальные порошки, с помощью которых можно вытравить плод, и к таким мерам порой прибегают те девицы, беременность которых оказалась нежелательной, а может быть даже и позорной.

Но к чему все эти тонкости для убийцы императора? Нет, вряд ли он станет церемониться! Удавка на шею, кинжал в сердце или же просто пуля в грудь – вот что он выберет наверняка. По крайней мере, с самим императором, Михаилом нашим Алексеевичем, светлейший князь Черкасский особо не церемонился.

Не правда ли, ваша светлость?

Я уверен, что мысль избавиться от законного государя возникла в голове у светлейшего уже давно. Может быть сразу после восхождения того на престол. Светлейший чуял слабость и управляемость нового императора и убедил себя в том, что такой человек не должен стоять у штурвала государства.

Интересно, кого он прочил в новые государи? Неужели самого себя?

А что? Род Черкасских древний и знатный, из сынов этого рода всегда получались крупные государственные деятели, а дочери его всегда выходили замуж за самых знатных вельмож как России, так и европейских королевств.

В отсутствие законного наследника династия Трубецких неизбежно должна была прерваться, и тогда возникла бы необходимость выбирать нового императора. И все древние и знатные роды немедленно кинулись бы соперничать друг с другом. Шереметьевы, Гагарины, Голицыны, Путятины, Волконские, Долгоруковы, Оболенские и прочие, и прочие, и прочие без промедления пустились бы в борьбу за царский престол. И борьба эта вряд ли осталась бы бескровной. И уж конечно, она не была бы честной. Подкуп, шантаж, угрозы и убийства были бы ее основным оружием. Кого волнует законность и справедливость, если речь идет об обладании целой империей⁈

Но светлейший князь Черкасский стоял особняком от всех этих древнейших фамилий, чьи предки были в родстве с самим Рюриком. Был он из черкесов, кои полагали, что род их идет от султанов Египта, и по этой самой причине вряд ли мог претендовать на Российский престол.

Не возьмусь утверждать доподлинно, но, возможно, именно поэтому светлейший начал загодя готовить для себя благодатную почву. И начал он с того, что объявил всяческую магию на землях Российской империи вне закона. Предлог для того был избран самый благодатный: чародейство ставило под сомнение самые устои православной веры, подрывало ее основу. А значит, его следовало искоренить.

Академия Чародейства была разгромлена, ректор Обресков бежал из страны, а Советник Академической канцелярии граф Иван Фридрихович фон Раттель был публично сожжен на костре. Чтоб другим неповадно было, чтоб вопросов лишних не задавали, и чтобы подумали лишний раз перед тем, как отдавать своих отпрысков, обладающих чародейскими свойствами, на инициацию.

Поначалу еще ходили разговоры о том, что подобное отношение к магии может угрожать безопасности государства. Что-де враг заграничный не дремлет, а только лишь и следит за тем, как бы побольнее ударить Русь-матушку, чтобы оттяпать от нее кусок пожирнее да побольше. В былые времена магия не позволяла сделать этого, потому как чародеи Синей Линии стойко стояли на страже границ своего государства, а врагу и нечего было противопоставить этому, ведь его собственная магия становилась бессильна в тех землях, где господствует поле Синий Линии. Но теперь, когда магия находилась под запретом, а сами маги подвергались гонениям, ничто не могло бы сдержать желания иностранных недругов напасть на Русь.

И действительно нападали дважды. В первый раз это случилось на польской границе, где ляхи ударили силами двух тяжелых конных корпусов, намереваясь одним ударом разбить русские приграничные войска и молниеносно дойти до самого Петербурга. А там, вероятно, им на помощь должна была подойти армия Прусских союзников и Шведский флот. Большая война затевалась, судя по всему!

Но все захлебнулось еще в самом начале. Русские войска без всякой магии, зато с артиллерией и парой засадных полков, разбили основные силы шляхтичей недалеко от границы. А те части, что смогли прорваться вглубь нашей территории, бесславно завязли в болотах и утопли.

Ей-богу утопли, вот вам крест! Сами потонули, их даже добивать не пришлось. Да что уж там добивать – крестьяне местные пытались вытащить из топи несчастных завоевателей, но спасти удалось лишь немногих, коих и отправили под конвоем в Санкт-Петербург. Живыми добрались до русской столицы лишь около сотни ляхов, среди которых нашлись и несколько весьма высокопоставленных особ.

Наказывать их не стали. Встретили как дорогих гостей, напоили, накормили, в чистое переодели, да на балы и ассамблеи приглашать стали. Опосля кто-то из них домой пожелал вернуться, так их без всяких условий и отпустили. А другие решили остаться. На службу поступили, семьями обзавелись. Уважаемыми людьми стали, ордена на грудь заслужили. Вот так война та и закончилась.

Во второй раз совершить набег на Русь решились несколько лет спустя, и на сей раз напасть пришла с юга, от турок. Носились они по степи, как ошалелые, грабили поселения, да людей резали почем зря. Головы рубили всем подряд, а порой даже состязания устраивали – кто сможет саблей разрубить человека напополам, от шеи и до самого так сказать низа, чтобы он сам по себе на два части развалился.

Когда подошла армия и началось сражение, турки очертя голову попытались использовать свою магию против российского войска. Да только эффект это возымело обратный. Магическое поле Синей Линии ответило на чужеродную магию сильным возмущением, и с небес немедленно обрушились потоки огненного дождя. Нашу армию он не зацепил – основной ливень пришелся на самый центр расположения турецких войск. Люди и кони моментально превратились в головешки, даже дернуться не успели. А чуть дальше от эпицентра событий пламя оказалось не столь жарким, и там началась паника. Были видны мечущиеся в панике турки, охваченные огнем и дымом.

Арьергард турецкой армии, решив, что пламя уничтожило не только центральную часть, но и вообще все войско сразу, кинулся отступать в полнейшем беспорядке, топча друг друга и расчищая себе путь саблями. Кверху то и дело подлетали отрубленные головы, руки и даже ноги. Крик и ор стоял страшенный. Авангард армии подумал, что все войско разгромлено, атака на русских ничего не даст и решил бежать с поля боя.

Но бежать назад, прямиком на стену огня, означала сгореть заживо, и это лишало бегство всякого смысла. Поэтому турки побежали в стороны, где наткнулись на засадные полки и были истреблены почти все до единого.

Удивительно, но русских солдат в том сражении погибло даже меньше, чем в прошлогоднем бою со шляхтичами. Так что плохую службу сослужила туркам их магия на земле русской, очень плохую! Хуже не придумаешь. И молва об этом быстро разнеслась по всему свету, еще сильнее утвердив старое правило: использовать свою магию на чужой земле строжайше запрещено. И не потому что так командиры не велят, а потому что это опасно в первую очередь для тебя самого.

И после этого случая уже никто не пытался лезть со своей магией на землю русскую. Случались, конечно, приграничные конфликты – как же без них? Но это всё были единичные случаи, широкой огласки не имеющие. В одном из таких конфликтов и погиб мой батюшка, Федор Иванович Сумароков.

С той поры все разговоры о необходимости магии для защиты государства как-то сами собой и прекратились. Потому как всем и каждому ясно стало, что не чародейство защищает границы наши, а сила оружия и духа солдатского. Ну, а магия… Она нужна для других дел, сугубо внутренних. А в военном деле она не столько союзник, сколько первый враг, и рассчитывать на нее не стоит.

Конечно, это правило было верно, когда речь шла о врагах внешних. Но случались и внутренние конфликты, и тогда уж магия применялась без всякого стеснения, причем, с обеих сторон одновременно.

Я говорю сейчас о всякого рода народных бунтах, которые порой случались в разных уголках империи. Много примеров приводить не обязательно, достаточно вспомнить бунтаря Стеньку Разина, казака с Дону.

Батька его был простым крестьянином с очень непростым характером. Со своим барином он никак не уживался, часто бывал порот кнутом и бит кулаками, и вскорости решил бежать за Дон, потому как все знали, что «из-за Дону возврата нет». Коли отловят тебя по эту сторону реки, так сразу же ноздри вырвут, клеймо раскаленным железом на лоб припечатают и отправят обратно к барину твоему, навстречу кнуту и новым побоям.

Но ежели ты сможешь переправиться на тот берег реки – считай, что господь тебя миловал. Отныне ты был свободным человеком, и никто не мог отправить тебя назад к жестокому барину.

Добыл батька Стенькин себе саблю длинную, коня верного и даже жену молодую – татарку кырымскую толи украл где, толи купил по случаю. Она-то Стеньку и родила точно в срок, следом за братом его старшим, Иваном. А потом и младший братец подоспел, Фролушка.

Стенька рос быстро, повоевать успел и с татарами, и с поляками. И даже авторитет себе заработал, как славный и бесстрашный рубака. Но тут казус случился. Одним из казачьих полков русской армии в южных землях командовал Иван, старший брат Стеньки. И произошло у него недопонимание с главнокомандующим армией князем Долгоруким. Да таким сильным вышло это недопонимание, что осерчал Иван и решил увести свой полк из армии куда подальше, к Дону родному.

Его само собой догнали, схватили. А чтобы другим неповадно было самовольные дела вершить, так повесили его на длинной веревке на глазах его же казаков. Иван даже и не трепыхался нисколько, сразу помер – Стенька своими ушами слышал, как хрустнула его шея.

Вот тогда-то и затаил вольный казак Стенька Разин злобу лютую на князя Долгорукого и на всю царскую власть. И решил, что воевать будет с ними, пока сердце бьется в его груди. И поднял бунт.

Немало народу порубили с обеих сторон в бойне той. Брат брата рубил. То одни одолевать начинали, то другие. Но последнюю точку в этом вопросе поставила все же магия. Конечно, чародеи состояли на службе и у той, и у другой стороны, но у Стеньки все же то были по большей мере всякие самоучки, неофиты, аспиранты и максимум пара бакалавров.

Князь Долгорукий же подготовился к решающему сражению обстоятельно. Он выписал из Москвы трех магистров, и еще столько же подъехало в ставку из Новгорода. А уж о всякого рода бакалаврах и прочих аспирантов и говорить нечего – они встречались в армии на каждом шагу.

Уж не стану забивать голову всяческим подробностями, скажу только, что Стенька ту войну свою проиграл благодаря магам князя Долгорукого. Он и без магов проиграл бы, только провозились бы дольше, а с магами особо и возиться не пришлось. Взяли Стеньку в плен, всячески пытали и истязали, да так искусно, что не помер он от этих пыток, а только безмерно страдал. Но выдержал все истязания разбойник очень мужественно, не кричал и не стонал, и не просил пощады. В отличие от братца своего младшего Фролушки.

Но итог у обоих вышел один – оба без головы остались.

Однако, давно это было, магия тогда еще в большом почете состояла. А после этого бунта и того подавно – с той поры за честь считалось отпрыска своего в Академию Чародейства пристроить. Но прошли годы, наступила пора царствования Михаила Алексеевича, и все в корне поменялось.

Я уверен, что светлейший князь Черкасский и сам был магом, причем из мощных, матерых. Уничтожая магию и самих магов в государстве, он стремился остаться пусть не единственным ее обладателем, но зато самым сильным. Это дало бы ему возможность бороться со своими врагами, когда он сам себя объявит новым государем-императором Всероссийским. Борьба, несомненно, будет, но он борьбы той не боялся.

Самое главное, полагал он, чтобы на престол не осталось никаких законных претендентов из династии Трубецких. Иначе сам он навсегда останется просто узурпатором.

И сейчас, после смерти императора Михаила Алексеевича, ему уже ничто не препятствовало в осуществлении его далеко идущих планов. Он так считал, во всяком случае. Поскольку пока еще ничего не знал об «интересном положении» императрицы Марии Николаевны…

Примерно такая картина нарисовалась в моей голове, пока я слушал речи графини Румянцевой. И как только она произнесла свою последнюю фразу: «Если кто-то решился убить императора, то не захочет ли он убить и его наследника?», я уже знал, что буду делать дальше.

Туман задумчивости перед моим взором стремительно истаял, и сквозь его остатки я увидел упершийся мне прямо в переносицу взгляд Веры Павловны. Она терпеливо ждала моей реакции на свои слова.

И тогда я спросил:

– Ваше сиятельство, вам известно, говорил ли еще кому-то лейб-медик Монсей о состоянии императрицы? Не торопитесь с ответом, прошу вас! Это очень важно, и я настаиваю подумать тщательно, прежде чем ответить на этот вопрос. Итак: знает ли еще кто-то кроме вас и Якова Фомича о возможном в скором времени появлении наследника?

Вера Павловна медленно переваривала мой вопрос. Первое время она продолжала пялиться мне в переносицу, а потом на удивление легко сорвалась со своего кресла и прошлась передо мной туда-сюда, одной рукой потирая подбородок, а другой придерживая живот. Сквозь ткань платья проступали очертания ее пупка, и я всеми силами старался на него не смотреть.

Не желая оставаться сидящим перед графиней, я тоже поднялся с кресла, а Катерина продолжала сидеть, выжидательно глядя на Веру Павловну. Поза ее при этом была очень непринужденной, какой-то свободной. Я редко когда встречал такую позу у женщин. У мужчин – да, встречал, но чтобы у женщин… Подобного и припомнить не могу. Создавалось впечатление, что Катерина сейчас находится в своем собственном доме и сидит в своем любимом кресле, и это графиня на самом деле находится у нее в гостях.