Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"
Автор книги: Денис Вафин
Жанры:
Социально-философская фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Калькулятор умел считать проценты. Не умел считать людей. И Антон до сегодняшнего утра тоже.
Где-то в квартире на каком-то этаже пятиэтажки Саша лежал и слушал тишину в трубке. Или уже не слушал. Где-то в другой квартире чей-то дед набирал номер и слышал «занято». Где-то чья-то дочь бежала к соседям, а у соседей тоже не работало. И Оператор – далеко, в две тысячи каком-то, – напишет в отчёте «двенадцать процентов – умеренный успех». И будет прав. По своим числам.
Никто из них не видел Валю. Никто из них не увидит.
Антон постоял ещё секунду. Мимо прошла собака – рыжая, без ошейника, деловитая, с мокрой мордой. Понюхала его ботинок, потеряла интерес, ушла. Антон посмотрел ей вслед. Потом пошёл дальше.
Ноги несли. Голова молчала. В кармане остались мятые рубли, ключи и четыре телефонных жетона, тёплые от ладони. Где-то на Чертановской ждала Катя с её «в общежитии». Где-то в типографии – сумка с кусачками и Михалычево «разберёмся». А в голове стояло одно: двенадцать процентов одного троллейбуса.
Глава 11: Милиция
Катин флакон помады оставил мокрое пятнышко на кухонном столе. Розовое, маленькое, на клеёнке с ромашками. Рядом остывший чай, хлеб с подсохшей «Докторской», записка на холодильнике: «Купи молоко!!!» Катя с утра так и не появилась – то ли правда в школе, то ли ещё где-то, – квартира пустая, за стеной бубнит чужой телевизор, трубы гудят по-панельному.
Антон сидел и смотрел на пятнышко. Двадцать три минуты. Четырнадцать. Восемь пар. Семь. Двенадцать процентов. Числа вчерашней ночи ещё крутились в голове, как строчки на экране, который забыли выключить.
В углу зрения – зелёное мигание. Текст. Новый.
ЗАДАнИЕ: ПЕРЕДАТЬ ИнФОРМАЦИЮ О нАРУШЕнИЯХ ЗАКОнОДАТЕЛЬСТВА В ПРАВООХРАнИТЕЛЬнЫЕ ОРГАнЫ ДЛЯ нЕЙТРАЛИЗАЦИИ ЦЕЛИ ЧЕРЕЗ ПРАВОВЫЕ ИнСТРУМЕнТЫ. СРОК: 24 ЧАСА.
Антон прочёл дважды. Слова лежали в голове как камни на дне: тяжёлые, неподвижные, инородные.
Нейтрализация цели через правовые инструменты.
– Калькулятор. Что у тебя в базе данных на слово «милиция»?
Тишина. Полсекунды.
– Покажи мне, как ты её видишь. Покажи, какие у неё «правовые инструменты».
Синий прямоугольник мигнул:
Запрос обработан. «Милиция» – правоохранительный орган. Функции: охрана общественного
порядка, расследование преступлений, задержание нарушителей. Правовые инструменты:
составление протокола, возбуждение уголовного дела, задержание подозреваемых.
Антон прочитал ещё раз. У калькулятора в голове стояла идеальная милиция. У Антона – другое.
– Запроси мою память, – сказал он тихо. – Что я помню про милиционеров.
Пауза. Потом в голове что-то дёрнулось – знакомое, неприятное ощущение, словно кто-то залез пальцами под череп. Вспышки пошли быстро – одна за другой, резкие, цветные.
Раздевалка. Школа. Девятый класс. Девяносто первый год.
Запах пота и мокрых кроссовок. Холодный линолеум, серые металлические шкафчики, один с оторванной дверцей. Милиционер вошёл – высокий, в серой форме, фуражка в одной руке, в другой – Колин воротник. Коля Фёдоров, пятиклассник. Рыжий, тощий, в школьной форме, которая была ему велика. Плакал. Взял жвачку из чужой куртки. Один вкладыш. Самолёт. Милиционер ведёт его к двери, Коля упирается, кроссовки скрипят по линолеуму, и звук этот – скрип резины по мокрому полу – почему-то остался в памяти лучше, чем Колино лицо. Через три часа Коля вернулся. Синяк под правым глазом. Мать у ворот школы, красная, злая. Суёт завучу что-то в конверте. Что именно – никто не спрашивает. Больше про жвачку не вспоминают. Колю тоже – он переводится через месяц. Вот и всё.
Вот и весь «правовой инструмент».
Вспышка ушла. Пришла следующая.
Сокольники. Рынок. Девяносто седьмой.
Антон случайно – шёл к другу за платой расширения для звуковухи, срезал через рынок. Лето, жара, рынок гудел – прилавки с клетчатыми сумками, запах дынь, шашлыка, пота, бензина от грузовиков. Двое милиционеров подходят к торговцу. Торговец продаёт огурцы, помидоры, укроп – лоток деревянный, весы с гирями, тент полосатый. Милиционеры останавливаются. Ничего не говорят. Торговец, мужик лет сорока, с красным обветренным лицом и руками, на которых земля въелась в трещины, молча достаёт из кармана фартука пятидесятирублёвку. Сложенную пополам. Протягивает. Милиционер берёт, убирает в карман. Напарник кивает. Коротко, профессионально, как кивают, принимая расписку. Уходят. Торговец кладёт руки обратно на прилавок. Поправляет помидоры. Продолжает торговать. И женщина рядом с Антоном тоже это видела и продолжила выбирать огурцы.
Антон тогда прошёл мимо, ни слова не сказал. Он и не должен был. Это было как розетка в стене – есть ток, не лезь.
Третья вспышка.
Тверская. Лето. Девяносто восьмой.
Ночь, жарко, Москва пахла горячим асфальтом и чьими-то духами. Антон шёл от Тимура – сидели в общаге, пили пиво, обсуждали, как заставить домашний 486 раздавать файлы (Тимур считал, что 16 мегабайт хватит; Антон – что Тимур идиот, – но спорить было хорошо). Один милиционер у фонаря. Молодой, лет тридцати, с усталым, обычным лицом. Фуражка ровно, руки за спиной.
– Документики, пожалуйста.
Антон достал паспорт. Милиционер взял, раскрыл. Крутил в руках. Долго, медленно – словно читал не регистрацию, а гороскоп. Страницы шуршали под пальцами.
– С военкоматом у тебя как?
– Нормально.
Милиционер посмотрел на него. Глаза обычные, не злые, не добрые. Глаза человека на работе.
– Смотри. Тебе двадцать три. Скоро ждать перестанут.
Отпустил. Антон шёл дальше по ночной Тверской, мимо закрытых витрин и припаркованных машин, и ничего не было, и ничего не случилось, и эхо от «скоро ждать перестанут» звенело в голове три квартала, четыре, пять, до самого метро.
Вспышки ушли. Антон сидел, прижав ладони к клеёнке.
– Видел, калькулятор? Это не «правовые инструменты». Если я приду с таким разговором, меня примут за стукача, психа или соучастника. А потом спросят, откуда я это знаю. Тебя показать нельзя.
Пауза. Долгая – три секунды, четыре. Синий прямоугольник «думал». Антон видел это редко: обычно ответ приходил быстро, за полсекунды, словно уже лежал наготове. Когда задержка – калькулятор лез глубже, туда, где готового ответа не было.
Запрос данных из базовой модели. Милиция в 1999 – нестабильная локальная система. Коррупционный уровень: высокий. Эффективность правовых инструментов: низкая. Требуется уточнение в локальном контуре.
Требуется уточнение. Хорошо. Пусть уточняет.
Он взял обрывок бумаги из стопки на подоконнике – старый счёт за телефон, обратная сторона чистая – и карандаш.
– Знаешь что, калькулятор. Я пойду. Пойду в милицию.
Нормальные люди в милицию не ходят. Туда попадают по беде, по глупости или по работе. Антон шёл из-за чужой ошибки.
– Не потому, что я думаю, что получится. А потому, что хочу увидеть, куда не попадает задание.
Написал черновик. Быстро, криво, на обороте счёта за телефон: «оппозиционный штаб», «район Басманный», «предположительные нарушения закона при подготовке к выборам». Ни имён, ни адресов. Не заявление – конспект разговора, которого не будет.
«Предположительные нарушения» – хороший термин. Ни о чём. Дежурный глянет и спросит: «А вы, собственно, кто?»
Сложил бумажку вчетверо, сунул во внутренний карман, обулся и вышел.
Осень снаружи была холоднее, чем утром. Солнце уже уходило за девятиэтажки. До ОВД «Чертаново Северное» – десять минут пешком. Антон однажды возил туда Пашку за найденным паспортом; заявление потом потеряли. Обычное отделение.
В голове – ни плана, ни надежды. Только сухое рабочее любопытство: как выглядит место, куда Оператор адресовал свой красивый текст.
У метро Чертановская пахло беляшами, мокрым асфальтом и дешёвыми сигаретами.
У входа в метро двое милиционеров в синей форме, молодые, двадцать два – двадцать пять. Один держит паспорт в руках. Перед ним мужчина лет тридцати, с большой сумкой, тёмные волосы, тёмные глаза, лицо напряжённое, но тело спокойное – стоит ровно, руки по швам. Напарник смотрит в сумку.
Антон остановился в стороне, не подходя. Смотрел.
– Регистрация?
– Есть. Там написано.
– Вижу, где написано. Срок?
– До пятнадцатого декабря.
– А билет обратно?
Мужчина молча достал билет. Милиционер посмотрел. Кивнул. Сказал что-то напарнику, тот кивнул тоже. Мужчина забрал документы, подобрал сумку, пошёл к метро. Не обернулся. Они уже смотрели на следующего.
У мужика документы в порядке – регистрация, билет, всё. И всё равно его тормозят. А у Антона – летняя повестка, которую он не получал, потому что не открыл дверь. Формально нет. Фактически уклонист. Двадцать четыре года, октябрь через неделю, Чечня по телевизору каждый вечер. Если сунуться в отделение, про военкомат спросят раньше, чем про Басманный.
Мысль обожгла и ушла, оставив холодок – не страх, а расчёт. Антон пошёл дальше. Как инженер, который знает, что стенд неисправен, но всё равно включает – не чтобы получить результат, а чтобы увидеть, как именно ломается.
Серое трёхэтажное здание. Грязные окна с решётками, бледный дневной свет, бежевая стена с ржавыми подтёками. У входа помятая грязно-белая «семёрка» с бампером на проволоке. У двери курил рыхлый молодой милиционер, от него несло дешёвым табаком. На бумажной табличке фломастером: «Приёмная. Часы работы: 10:00-17:00. Перерыв: 13:00-14:00». Рядом пожелтевший плакат про работу в органах.
Антон встал у ларька напротив. В витрине – конфеты, сигареты, батончики, жвачки с вкладышами. Те самые. Коля Фёдоров, вкладыш, синяк. Память замкнула круг. Продавщица в синем переднике листала под прилавком какой-то женский журнал и на Антона не смотрела.
Антон посмотрел на дверь отделения.
В углу зрения:
Целевое здание в прямой видимости. Задача: войти, подать заявление, передать
информацию. Время: 30-40 минут. Камеры наблюдения: не обнаружены.
– Камеры, – сказал Антон. – Опять камеры. В райотделе девяносто девятого ксерокс один на отделение, и тот сломан.
Агент не ответил.
– Риск известен, – добавил Антон. – Я тебе показал.
Пауза. Потом:
Коррекция. Риск: высокий. Вероятность успешного выполнения: низкая. Требуется пересчёт альтернатив.
Пусть пересчитывает. Милиционер докурил, бросил окурок на асфальт и вернулся внутрь. Дверь была деревянная, облупленная на углах, с тусклой латунной ручкой.
Мимо отделения прошёл дворник, пожилой, в оранжевом жилете поверх телогрейки, с метлой. Метла деревянная, рабочая, с растрёпанным прутом. Из двери высунулся другой милиционер:
– Петрович! Убери уже этот мусор от двери! Третий день прошу!
Петрович молча повернулся, начал мести окурки от крыльца. Медленно, обстоятельно – так убирают свой двор, а не чужой. Тот ушёл обратно. Петрович мёл. Окурки летели в кучу у бордюра.
Антон смотрел: вот она, милиция – Петрович с метлой, милиционер в двери, «семёрка» на проволоке. Где-то там, в будущем, это называлось «нейтрализацией цели через правовые инструменты». Смешно, как всё окончательно сломанное.
В пельменной напротив Антон взял пельмени и чай и сел у окна.
Внутри жёлтые стены, клетчатые скатерти, уксус на столах, общий самовар с капающим краником. Из окна – дверь отделения, Петрович с метлой, «Жигули» с помятым крылом.
В углу кафе – маленький цветной «Рекорд», работал на ОРТ. Звук негромкий, но разборчивый. В кадре – мужчина с уверенным телевизионным лицом, из тех, кто привык говорить в камеру:
«…наши войска продвигаются на севере Чечни. Группировка федеральных сил контролирует район реки Терек. Потери среди мирного населения минимальны…»
Антон ковырял пельмень пластмассовой вилкой – зубчик один обломан, привычно. На экране – пацаны в камуфляже, техника, дым. Лица молодые. Двадцать лет, может, двадцать один. Один из них улыбается в камеру – потому что камера, потому что телевизор, потому что двадцать лет и ещё не понимаешь, что дым за спиной – настоящий. Призывники.
Мне двадцать четыре. Если повестка снова придёт – а она придёт, потому что осень и Чечня и военкомат не забывает – я всё равно в группе. Четыре месяца до двадцати пяти. Четыре месяца.
К горлу подкатило – не от пельменей. Отделение напротив, Чечня в телевизоре, он сам с черновиком «заявления» в кармане – всё сошлось слишком ровно. Антон посмотрел на свои руки. Вчера этими руками он резал провода. Сейчас держал пластмассовую вилку с обломанным зубчиком. Разницы было меньше, чем хотелось.
За соседним столом два мужика спорили про футбол: «Спартак» в этом году – позор, «ЦСКА» не лучше, три-ноль есть три-ноль. Антон не слушал.
Антон съел пельмень. Пельмень был обычный – тесто толстое, мяса мало, укроп сверху из декоративных соображений.
На стене рядом с меню висело объявление о продаже гаража, написанное от руки. Антон посмотрел на него и подумал: если этот гараж в Басманном, сегодня по объявлению не дозвониться. По его вине.
Мысль была спокойная. Тихая. Не виноватая – просто фактическая. Как запись в журнале: событие произошло, записано, закрыто.
В углу зрения:
Расчёт альтернатив продолжается. Модель «полиция = закон» не совпадает с локальной реализацией. Оптимизация маршрута: нет оптимального пути.
Антон положил вилку. Посмотрел в тарелку.
– Вот, – сказал тихо. – Именно. Оптимального пути нет.
Из отделения вышел милиционер с папкой под мышкой, завёл «Жигули» с третьей попытки и уехал. Петрович даже не поднял головы.
Антон доел, допил чай и достал черновик. «Оппозиционный штаб», «предположительные нарушения». Слова из другого мира. Он смял бумажку, потом разгладил и сунул обратно. Не выбросит. Тимур бы заметил: бумажки в общественных местах не оставляют.
Антон заплатил, кивнул кассирше и вышел.
Не к отделению. Обратно. К метро.
Каждый шаг – не поражение. Это было первое, что Антон заметил: ноги несли его не так, как утром. Утром – тяжело, ватно, виновато. Двенадцать процентов. Кольцо Вали на тонком пальце. Стыд. Сейчас – другое. Легче. Злее. Словно внутри что-то перещёлкнулось – не из плохого в хорошее, а из одной частоты в другую.
В углу зрения мигнул синий прямоугольник – резко, как лампочка, которая сгорает. Текст формальный, крупный, в заглавных:
ЗАДАЧА ОТКЛОнЕнА. ИнФРАСТРУКТУРА нЕСОВМЕСТИМА. СТАТУС ОТПРАВЛЕн ОПЕРАТОРУ.
Антон прочитал. Остановился. Перечитал.
Задача отклонена. Инфраструктура несовместима.
Калькулятор отказался. Не Антон – он. Впервые сам.
– Вот это, – сказал Антон вслух, и голос вышел сухой, как у человека, который хочет засмеяться, но не помнит как, – вот это первая умная мысль за неделю, калькулятор.
Антон шёл к метро. Ноги несли ровно, привычно, по мокрому асфальту. Мимо ларьков, мимо лотка с беляшами (продавщица убирала – лоток складной, ножки алюминиевые, в конце дня уносит домой), мимо бабушки, которая продавала газеты с картонной коробки и уже собиралась уходить. Мимо двух школьников с портфелями – один толкнул другого, второй засмеялся, портфель упал, оба побежали. Нормальная Москва. Нормальный вечер.
Где-то там Оператор увидит статус и не поймёт, что именно не сошлось. А Антон видел достаточно: окурки у двери, Петровича с метлой, мужика с билетом обратно, жвачки с вкладышами в ларьке. Впервые у него в голове было что-то своё, не их.
У метро витрина магазина. Антон шёл мимо и краем глаза поймал отражение в стекле. Остановился. Серый свитер. Серое лицо. Тёмные круги под глазами. Щетина. И глаза – Антон посмотрел в них и на секунду не узнал. Не злые, не испуганные. Чужие. Словно за стеклом стоял кто-то похожий, одетый так же, но другой. Антон моргнул. Отражение моргнуло. Ладно. Неважно.
Купит хлеба Кате. Батон и молоко. Михалыч с тем звонком никуда не делся, и объяснений у Антона по-прежнему нет. Но это потом. Сейчас – тихо.
Антон зашёл в магазин, купил батон и пакет молока, сдачу не считал. Вышел. Пошёл домой. Вечерний воздух пах костром – кто-то жёг листья во дворе, вопреки всем запретам, потому что осень, потому что Москва, и никакие запреты не работают так, как их написали.
В кармане лежал смятый черновик заявления. Бумажка из мира, которого здесь не было. «Нейтрализация цели». «Правовые инструменты». Слова из головы человека, который никогда не стоял напротив серого здания с помятой «семёркой» и не смотрел, как Петрович метёт окурки.
Из тебя иногда прок, калькулятор.
Глава 12: Свои
Стакан стоял вверх дном на блюдце.
Антон увидел его раньше лиц, раньше дыма, раньше лампочки над стойкой, которая мигала через неравные промежутки. Четыре секунды, три, пять. Посчитал автоматически и перестал. Стакан с водкой, перевёрнутый вверх дном на пивном блюдце, в дальнем углу, за третьим столом. Знак: ушёл, скоро вернусь, место занято.
Антон улыбнулся. Первый раз за три недели. Мимика без расчёта. Лицо дёрнулось непривычно, словно мышцы забыли маршрут.
Гул накрыл, как тёплая помеха на старой линии. Не чистый сигнал, но живой. Дым, тепло, смех, чей-то кашель над сигаретой, звон стаканов. Из динамиков над стойкой шло «Наше радио», Земфира, «Почему?», голос глухой через одну работающую колонку из двух. «Лесоруб» не менялся. На вывеске снаружи нарисован топор масляной краской, и третья буква давно отвалилась, но все знали, что «Л_соруб» – это «Лесоруб», и менты знали, и завсегдатаи знали. Кафельный пол белый с бордюрной полосой, мутный от разводов. Скамьи вдоль стен обтянуты кожзамом, когда-то бежевым, с прожжёнными дырками от сигарет. У стойки касса «Ока», рукописное меню на картоне: «Водка 20. Пиво 15. Сарделька 25. Хлеб 5. Чай – спрашивайте». Телевизор на полке за стойкой, выпуклый, пузатый, с комнатной антенной, показывал без звука предматчевый телемост: студия, потом Лужники, зелёный прямоугольник поля. У стойки двое иногда косились на экран, но в основном говорили о своём. Антон снял куртку, повесил на общий крюк у двери. На крюке чужих семь штук. Значит, пятнадцать-двадцать в зале. Нормальная сисопка.
Три стола заняты. Дальний – восемь человек, «старики», ходят сюда с девяносто пятого. Средний – шестеро, смешанный. Ближний к двери – четверо, молодняк, вчера ещё при старших, теперь уже сами держатся хозяевами. У двоих из молодняка на столе лежали пейджеры, экраном вверх.
Серёга стоял у стойки бара, спиной к залу, одной ногой на перекладине барного стула. Растянутый свитер с эмблемой «SU.HACKER», белые буквы на тёмно-синем, вылиняли от стирки. Рядом кружка пива и рюмка. Смеялся. Антон не видел его лица, но смех узнал. Низкий, чуть хрипловатый, из живота, тот самый, что помнил с девяносто седьмого. У Серёги всегда жесты широкие, а руки точные. Сисадмин, который может перепаять разъём на весу и не обжечься. В банке на нём висело всё, что мигало и звонило: сеть, модемы, старые коробки, телефония. Прошлым летом он хвастался, что поднял им модемный пул – шестнадцать линий на один номер: удалённый вход, факсы, почта, интернет для менеджеров.
Ленка сидела за средним столом, боком к двери, что-то писала в блокнот. Серый, с адресной сеткой. Левой рукой держала сигарету, не затягиваясь. Просто держала. Дым шёл в потолок тонкой ниткой.
Маленькая кухня на Соколе, лето девяносто восьмого. Ленка за столом, сигарета в пальцах, волосы за ухо. Говорит и смеётся одновременно: «Я купила модем, который называется Горбушка. Четырнадцать четыреста, но зато с китайской наклейкой. Перекуп клялся – фирменный, дорогой. Я говорю: это как назвать болонку овчаркой. Лает, но не кусает». Антон тогда смеялся до слёз. Кто-то разлил пиво на клавиатуру, и Ленка сказала: «Пока тянет», и это было про модем, про нервы, про всё сразу, и никто не переспросил.
Антон прошёл к среднему столу. Ленка подняла голову, кивнула, вернулась к блокноту. За столом сидели Валера с Кузьминок, бородатый, в куртке-«аляске», которую не снимал даже в помещении, потому что «из Кузьминок в «Лесоруб» – это сорок минут на метро, а потом ещё десять пешком, и я мёрзну». Тошка, модем-коллекционер из Ховрино, с лицом человека, который неделю спал через ночь и гордился этим. Тонкие пальцы, дёрганые движения, постоянно щёлкал крышкой зажигалки. Двое незнакомых. Антону кивнули, освободили место. Он сел. Стол мокрый, липкие круги от кружек, в пепельнице гора папиросных окурков и смятых фильтров.
Тошка, поверх кружки, обращаясь к Валере:
– А он потом что? – Тошка потянулся к пепельнице. – Дальше-то расскажи.
– Дальше – ну. – Валера расправил бороду. – Стоит мужик на Ярославском. Ночь. Два чемодана, палатка скрученная за спиной, и удочка торчит из рюкзака. Я его спрашиваю: ты на рыбалку или эмигрируешь? Он говорит: я с рыбалки. Неделю на Оке жил. Рыба – вот такая. – Валера развёл руки. – Я говорю: и что ж ты на вокзал с удочкой в два ночи? Он: электричку отменили. Он, типа, шёл пешком до Москвы, заблудился и вышел к Ярославскому с другой стороны.
– Пешком? – Тошка поднял бровь. – С Оки до Ярославского?
– Трое суток, говорит. Ночевал в палатке, ел рыбу, которую наловил. И знаете что? – Валера посмотрел на стол. – Вид у него был абсолютно счастливый. Словно лучший отпуск в жизни.
– Ну может, и лучший, – сказал Тошка. – Три дня без людей. Я бы тоже был счастливый.
Смех за столом. Антон усмехнулся. Нормальный разговор. Нормальные люди. Человек с удочкой, шедший трое суток от Оки до Ярославского вокзала, – и кто-то за этим столом решил, что это история, достойная пересказа. Не про модемы. Не про связь. Про мужика, который заблудился и был счастлив. Это и была сисопка: люди, которые рассказывают друг другу то, что рассказали бы только своим.
И ведь было тихо. Внутри. Три недели он слышал чужие голоса: текст Агента, команды Оператора, инструкции, которые появлялись без спроса и требовали действий. А здесь голоса были свои. Тошка про рыбака. Валера про ночной вокзал. Всё это существовало до калькулятора и будет существовать после. Если будет «после».
Бармен принёс кружку пива без заказа. Запомнил. Кивок: «Спасибо». Первый глоток. Кислый, выдохшийся, нормальный для «Лесоруба». Четыреста миллилитров в керамической кружке, неудобной, тяжёлой. На дне – стёртое заводское клеймо.
В углу зрения появился синий прямоугольник. Пустой. Ровный. Агент молчал.
Давно так не было. Может, Оператор ещё на паузе. Может, бережёт силы, как человек на поминутной линии и лишний раз не лезет. Шестнадцать дней тишины после провала с походом в милицию. Шестнадцать дней. Антон почти привык. Почти забыл, каково это, когда в голове только свои мысли. Без синих прямоугольников, без зелёных строк, без команд, которые появляются не спрашивая.
Ленка встала, пошла к стойке за сигаретами. Прошла рядом с Антоном, на секунду положила ладонь на его плечо. Ладонь сухая, лёгкая. Убрала.
– Здорово. Что с лицом?
Голос низкий, прямой. Без тепла и без холода. Наблюдение. Ленка не спрашивала «как дела» и не спрашивала «ты в порядке». Ленка спрашивала «что с лицом», потому что лицо не врёт. Вопрос попал точно. Как короткий гудок на линии, который не пропустишь.
Кружка качнулась. Пиво плеснуло на костяшки. Антон поставил её слишком быстро.
– Работа, – сказал Антон. Коротко. Глаз не поднял.
– Работа у всех, – сказала Ленка, проходя дальше. Не настаивала. Не останавливалась. К стойке. К сигаретам. Всё. Она умела задать вопрос, от которого нельзя убежать, и тут же отпустить.
Антон знал, что Ленка не в порядке. Знал и раньше, до калькулятора, до заданий, до всего. Три смены в больничной лаборатории: пробирки, реагенты, мазки, всё за одну зарплату, которой хватало на коммуналку и еду, а на мать – впритык. Мать на Бабушкинской. Не работала. Подробностей Антон не знал, Ленка не рассказывала. Никогда, ни разу за два года. Не жаловалась. Говорила только: «Тянем», и все верили, потому что голос был ровный.
Для Ленки это было не хобби. Единственное место, где её слушали. В больнице – «Лен, сбегай за реагентами». Дома – мать. А здесь она садилась за стол после второй смены, доставала блокнот. Писала. Слушала. Иногда вставляла одну фразу на весь вечер, и фраза была точной.
– Ты чего такой кислый, брат? – Тошка, через стол, Антону. – Михалыч опять на голову сел?
– Не. Просто недосып. Третью неделю.
Валера, поверх пива:
– Сисоп живёт, пока не спит. Ты сисоп, Антон. Терпи.
Смех.
После того звонка Михалыч позвал его наверх через два дня. Коротко. Без подвала, без ротапринта.
– Про пятницу понял. – Понял. – Железо смотри дальше. Линию тоже. – Понял. – В макеты без меня не лезь. – Понял. – Второй раз я спрашивать не буду.
Конверт лёг рядом с газетой. Подвал оставили. Линию тоже. Значит, узел пока жив. Не выгнал. Просто держит под рукой.
Кухня тёти Гали в Барнауле, девяносто четвёртый, зима. Дядя Ринат за столом, чашка чая, руки рабочие, под ногтями мазут или земля, не разобрать. Говорит негромко, поверх чая: «Понимаешь, Антошка, сон – это не лень. Сон – это когда тело собирает себя обратно. Если не собирает – значит, не умеет».
Синий прямоугольник. Пустой. Антон допил глоток. Обивка скамьи продавилась под ним мягко, кожзам скрипнул. За спиной беззвучно мерцал уже стадион: мокрый зелёный прямоугольник, мелкие бегущие фигурки, камера то уходила в поле, то поднималась на трибуны.
Может, этот вечер – мой.
Дверь открылась, и вошёл Тимур. Антон увидел его первым. Невысокий, в тёмной ветровке, с туго набитым рюкзаком. На лице – сутки без сна и долгая дорога. Глаза красные, но улыбка настоящая, широкая. Ветровка мятая, один карман расстёгнут, лямка рюкзака подшита суровой ниткой. Тимур всё чинил сам. В этом был весь Тимур: не жаловался, не просил, делал.
Тимур подошёл к среднему столу. Ленка из-за стойки махнула:
– Привет, Тимур!
– Якшы, Лен, сейчас подойду.
Сел рядом с Антоном. Рюкзак под стол, ветровку на колени. Руки потёр, то ли замёрз, то ли привычка. Под глазами круги, но движения точные, собранные. Тимур не размякал от усталости. Усталость делала его компактнее. Он двигался экономно, как человек, который давно научился не тратить лишнего: ни денег, ни сил, ни слов.
– Брат, я только что с поезда. Сидячий вагон. Три раза пересаживался, ехал через Кинель. У меня в кармане один билет на метро и весь багаж – вот этот рюкзак.
Короткая улыбка. Сквозь усталость. Тимур всегда так улыбался: сначала глаза, потом рот, потом сразу к делу.
– Рад тебя видеть.
– Ты зачем в Москве? – Антон. – Мне Тошка говорил, ты в Казани.
Тимур ответил ровно, словно перечислял факты без драмы. Голос не дрогнул. Руки лежали на столе, ладонями вниз.
– Мать в больнице. Операция в четверг. Я сюда, потому что в понедельник на работу в общаге, а оттуда ей слать выгоднее. Из Казани не хватило бы на лекарства. Тут зарплата больше. Иначе – юк.
Пауза. Тимур посмотрел на свои руки. Потом поднял глаза.
– Как бы так, братишка. Её надо поддерживать. Я высылаю каждый месяц, что могу.
Тимур замолчал, провёл большим пальцем по костяшкам левой руки и тихо, почти про себя, сказал:
– Без, без, без идек.
Антон когда-то спросил, что это значит. Детское: сказал – и дальше молчи. Тимур так собирал себя обратно.
Он сказал это просто, без надрыва, как отчёт: есть проблема. Решение стоит денег, и деньги зарабатываются здесь. Маршрут рассчитан. Тимур жил по маршруту.
Антон подумал: Тимур шлёт матери деньги. Каждый месяц. Я – нет. Мать в Барнауле. Три недели без звонка. Какое сегодня? Девятое октября. Последний раз звонил ещё в сентябре, в те несколько тихих дней. С тех пор – тишина. То ли дорого, то ли ей неудобно просить. Тимур, с одним жетоном в кармане и рюкзаком, подшитым суровой ниткой, высылает. А я, с четырьмя сотнями долларов в системном блоке, – нет.
– Братишка, держись, – сказал Антон вслух. Пустое, неудобное, и он это понимал, но ничего лучше не было.
Тимур кивнул:
– Держусь. Ты пиво будешь? Я поставлю.
Встал, пошёл к стойке. У стойки Серёга полуобернулся, узнал Тимура, хлопнул по плечу. Антон видел их в профиль: Тимур маленький, тёмный, ветровка; Серёга выше на голову, свитер с «SU.HACKER», рюмка в руке. Два человека, которые рады друг другу. Без расчёта. Просто рады.
Август девяносто восьмого, сисопка в другом баре на Преображенке. Не «Лесоруб», какой-то другой, которого уже нет. Серёга, поддатый, рассказывает про девяносто третий: как он первый раз увидел на «Роботроне», который стоял у отца дома, фидошную почту. Детали Антон не запомнил. Запомнил только, что Серёга смеялся. Тем же смехом, низким, из живота. И что от смеха казалось: всё будет нормально. Хотя бы здесь.
Тимур вернулся с двумя кружками. Одну поставил перед Антоном. Пена стекла по краю на пальцы Тимура, он вытер о ветровку, не поморщившись.
– Кислое, – сказал. – Нормальное.
– Для «Лесоруба» нормальное, – подтвердил Антон.
– Ну, рассказывай, что у тебя с лицом. Ленка сказала, ты как труп.
– Когда сказала? – Антон, не сразу. Голос ровный, но внутри вздрогнул: Ленка видела. Ленка не просто видела – сказала Тимуру. Ленка никогда не говорила лишнего. Раз сказала Тимуру – значит, хотела, чтобы Тимур спросил. Потому что Тимура Антон не пошлёт.
– Только что, у стойки. Я спросил, как народ. Она говорит: «Антон пришёл. Выглядит неважно». У Ленки «неважно» – значит, ты реально плох.
Антон отшутился:
– Ленка врачит всех. Она в лаборатории работает, ей привычно.
– Привычно, – Тимур кивнул. – Она мне ещё сказала, что ты похудел. Я не заметил. Но Ленка замечает.
Смех за столом. Кто-то из незнакомых добавил: «Ленка всех замечает, это факт». Ленка из-за блокнота подняла руку с сигаретой, не оборачиваясь: «Слышу». Ещё смех.
Тошка поднял палец:
– А ты, Тимур, в поезде что-нибудь читал? А то Валера считает, что Пелевин свихнулся.
– Я не свихнулся, – Валера хмыкнул. – Я говорю, что «Поколение П» – это не роман, а диагноз. Я читаю и узнаю людей. Вот Серёга – он из этого поколения. Я из этого поколения. Мы все из этого поколения. Только мы по подвалам сидим, а Пелевин нас не заметил.
– Потому что мы в подвалах, – сказал Тошка. – Пелевин про рекламщиков, а мы модемы крутим за бесплатно. Какой из нас роман?
– Нормальный, – Тимур, помолчав. – Про людей, которые по ночам не спят, чтобы у других письма доходили. Бесплатно. На своей линии. За свои деньги. Это же ненормально, если подумать. Это и есть роман.
Пауза. Валера посмотрел на Тимура, потом на кружку, потом обратно.
– Нет, – сказал, – это не роман. Это мы. Это нормально. Стругацкие раньше нас увидели. Зона, брат. Институт сверху думает, что знает. Не знает.
Тошка щёлкнул зажигалкой и продолжил, переключившись на байки:
– А помните самозванца из SU.SCIENCE?
– Которого? – кто-то из стариков подался вперёд.
– Из девяносто седьмого. Человек, который полгода вёл конференцию как эксперт по ядерной физике. Цитировал журналы, ссылался на какой-то институт в Черноголовке, отвечал на вопросы с таким авторитетом, хоть диссертацию пиши. Все верили. Оказался школьник из Самары. Одну научно-популярную книжку прочитал, и всё.
