Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"
Автор книги: Денис Вафин
Жанры:
Социально-философская фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)
Глава 16: Новости
Хлеб был вчерашний, чёрный, подсохший по горбушке. Антон намазал масло – густо, толще, чем хотел, тупым ножом. Откусил. Не почувствовал вкуса. Язык почувствовал – сухость, соль, жир, – но мозг не принял. Словно сигнал ушёл, а подтверждения не было. Глотнул. Хлеб встал в горле, секунду, потом прошёл.
Что-то в животе. Не голод, не тошнота. Ожидание без формы – как загрузка, которая висит на нуле процентов, и ты не знаешь, грузится она или зависла. Тело ждало, что с ним что-то сделают. Антон не знал, что именно. Тело знало раньше головы.
Дневной отчёт: биохимический статус – умеренное истощение. Требуется: горячий приём пищи. Психологический статус – повышенная тревожность без идентифицированного триггера. Режим: отслеживать.
Без идентифицированного триггера. Калькулятор регистрировал тревогу, но не видел причины. Может, причина была в том, что пару часов назад Антоновы руки набрали что-то, чего он не помнил, и тело это знало раньше головы. Тело всегда знало первым. Голова потом придумывала объяснения.
С того момента прошло два с половиной часа. Антон помылся – водой, без мыла, стоя в ванне, потому что душевой шланг тёк. Переоделся – в тот же свитер, потому что чистых не было, Катя стирала по вторникам. Сделал кофе. Выпил. Не почувствовал кофеина. Может, растворимый не работал на тело, которое жило на адреналине Агента. Или тело устало настолько, что кофеин просто не проходил.
Антон молча смотрел на хлеб. Намазал ещё – толще, потому что кроме масла в этой кухне не было ничего сытного, и мозг хотел жить, даже если Антон не хотел есть. Ел медленно. Жевал, считал жевательные движения – четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. Глотал. Ещё кусок. Счёт работал. Счёт – единственное, что работало как всегда.
На столе рядом с тарелкой лежал пульт от телевизора – маленький, пластиковый, с полустёртыми кнопками. Антон взял его и включил маленький кухонный телевизор. Тридцать семь сантиметров по диагонали, экран выпуклый, звук немного хрипел – динамик расшатался, надо бы паять, но руки не доходили. Крутанул колёсико каналов. Диктор, знакомое лицо без имени.
«…Продолжает оставаться тяжёлой ситуация в зоне антитеррористической операции на Северном Кавказе. По данным пресс-службы…»
Антон не слушал. Кавказ шёл фоном уже второй месяц – слова как обои, которые перестаёшь замечать на третий день. Встал, прошёл к мойке, налил воды в стакан. Тот же стакан с трещиной. На этот раз стакан не стукнулся о зуб – руки держали ровнее. Или привыкли. Или трещина попала на другую сторону. Выпил. Сел обратно.
Взгляд на телевизор. Не фокусировался. Диктор продолжал, лицо серьёзное, в углу экрана – плашка «прямой эфир». За окном серо, часы показывают без двадцати два. Антон откусил ещё хлеба.
Картинка на экране сменилась.
Серое небо. Дым – чёрный, густой, поднимающийся вертикально, как столб, которому ветер не мешает. Пожарная машина красная, маленькая в кадре. Люди в оранжевых жилетах. Что-то горит – не дом, больше. Ангар или корпус.
«…В Ногинском районе Подмосковья произошёл крупный пожар на территории складского комплекса. По предварительным данным, загорелся грузовой автомобиль…»
Антон замер с куском хлеба у рта. Не положил. Не жуёт. Рука висит.
«…при манёвре на территории базы КамАЗ задел сложенные пропановые баллоны. Огонь перекинулся на соседние ангары. Сообщается как минимум о семи погибших…»
Рука опустила хлеб. Антон не помнил, положил ли его на стол, на тарелку или на колени. Потом посмотрел вниз – на столе. Масло впиталось в дерево. Крошки. Мелочь, которую видишь только тогда, когда не можешь смотреть на большое.
«…пожарные расчёты продолжают работу на месте пожара. Движение к складской базе перекрыто. Власти призывают жителей окрестных посёлков не приближаться к зоне…»
Антон смотрел на дым в телевизоре. Чёрный столб на сером небе. Маленькие фигурки в оранжевом. Что-то тёмное на земле, накрытое брезентом, – камера показала на секунду и отвела. Антон не понимал, почему у него холодеют пальцы. Руки лежали на столе – обе, ладонями вниз, на мокром дереве. Холод шёл не от стола. Изнутри – как ток, включённый не в ту розетку. Кровь начала остывать.
Регистрация входящего информационного блока. Целевая структура: СМИ. Идентификация: вероятное последствие задания текущих суток.
Антон посмотрел на синий прямоугольник. Вероятное последствие. Не первое по счёту. Просто раньше всё возвращалось шумом – чужими звонками, криком за стеной, срывами. Это можно было не связывать с собой. А это вернулось дымом, адресом, именем. Того самого задания. Того, которое он выполнил утром. Того, которое он не помнит. Медленно перевёл взгляд обратно на экран.
Диктор продолжал. Потом пошли реклама, Грозный, погода. Мир продолжался.
За окном стемнело рано – ноябрь. Антон не включал свет. Кухня жила голубым мерцанием телевизора; за стеной пахло жареным луком – обедом нормального человека в нормальную пятницу. Антон ходил от стола к окну, включал и выключал звук, наливал воду и не допивал. В пять сообщили про девять погибших и техническую ошибку в диспетчерской системе. К семи он ждал только одного: адреса, номера, имени.
«…число погибших увеличилось до девяти. По данным источника в следственном управлении, проверяется версия технической ошибки в диспетчерской системе складского комплекса…»
Техническая ошибка. Диспетчерская система. Антон посмотрел на свои руки на столе. На стёртые подушечки пальцев. На сухую кожу. На правый указательный, которым он тысячу раз нажимал клавишу ввода.
Стемнело. Антон включал и выключал звук, ходил на кухню, возвращался, считал шаги. Телевизор крутил сюжеты и рекламу. Антон ждал адреса, номера, имени.
Семь вечера. Заставка вечернего выпуска – музыка, логотип, ведущий. Тот же кухонный телевизор, тот же стол, тот же хлеб. Другой свет – за окном чёрное, на кухне голубое от экрана.
«…Главная новость дня. Пожар на территории складско-логистической базы в посёлке Васильевское, Ногинский район Подмосковья. Девять человек погибли, двадцать семь госпитализированы. По данным следствия, маршрут грузового КамАЗа был изменён за несколько часов до аварии – предположительно, из-за технической ошибки в системе диспетчеризации. Машина направлялась на склад-базу номер четыре. Среди погибших – водитель Виктор Гавриленко, тридцать четыре года, город Касимов, Рязанская область. У него осталось двое детей…»
Антон услышал каждое слово. Каждое отдельно, как гудки в телефонной линии. Склад-база номер четыре. Ногинский район. Виктор Гавриленко. Касимов. Двое детей. Имя стояло в голове, как адрес, который ты не набирал. Он не помнил, вводил ли эти слова утром. Но совпадение было хуже знания: знание можно оспорить, совпадение просто стоит и смотрит.
Антон встал и вышел из кухни. Шесть шагов до комнаты. Чётное. Нормально. Числа сходились, и от этого делалось хуже. Мир оставался арифметически правильным. Сломалось что-то другое.
Сел за стол. Шевельнул мышкой. Экран проснулся – зелёные буквы файлового экрана на чёрном фоне. Курсор мигает. Монитор гудел тихо, лампа подсветки нагрелась за день. Открыл последнюю запись сеанса от 11:00. Файл, который он читал утром и не узнал. Прокрутил вниз. Медленно. Строка за строкой. Маршрутные карточки. Координаты. Временны́е слоты. Теперь он знал, что искать. Теперь он знал название.
Одна строка остановила взгляд. Маршрутная карточка. Исходный пункт: Люберцы. Новый пункт: склад-база №4, Васильевское, Ногинский р-н.
Люберцы – номер семь в списке. Он перевёл её в четвёрку. В Ногинский. В Васильевское. В склад, на котором через два часа загорелись бочки с дизелем и пропановые баллоны.
Прочитал дважды. В горле что-то сжалось – не всхлип, не ком. Онемение. Как если бы горло решило, что глотать больше не нужно.
– Семёрка была Люберцы, – сказал Антон вслух. В монитор. Не Агенту – монитору. – Я её перевёл. В четвёрку. В Ногинский.
Подтверждаю. Указанное редактирование произведено в 11:09:42 текущих суток. Исполнитель: носитель, режим локального доступа. Цель редактирования: нарушение логистики инфраструктуры поддержки целевой группировки.
Исполнитель: носитель. Режим локального доступа. В 11:09:42 его пальцы нажали ввод, и маршрут КамАЗа ушёл из Люберец в Васильевское.
Антон закрыл лицо руками. Темнота. И запах плавленой пластмассы. Теперь он знал, для чего этот запах держался после транса.
Убрал руки от лица. Посмотрел на них. Обычные руки. Те же, что паяли первый модем, жали Серёге руку в баре, укрывали Катю пледом. И те же, что в 11:09:42 отправили КамАЗ Виктора Гавриленко на склад-базу номер четыре.
– Это сделали мои руки, – сказал Антон.
Сказал вслух. В пустую комнату. Не Агенту. Не себе. Никому. Просто произнёс, потому что мысль не помещалась в голове и должна была выйти через рот.
– Эти. Только мои.
Три слова. Голос ровный. Не дрогнул. Это было хуже, чем если бы дрогнул – потому что голос знал, что это правда, и не находил причин спорить.
Встал. Не посмотрел на экран. Пошёл на кухню. Хотел взять стакан – но стакан стоял у мойки, пустой, вода испарилась. Брать стакан означало протянуть руку, взять, поднести ко рту. Простое действие. Антон посмотрел на стакан и не протянул руку. Стакан стоял в полутора метрах и мог бы быть в другом городе.
Наклонился к крану. Открыл холодную. Сложил ладони ковшом – те самые ладони, пахнущие пластмассой, набиравшие координаты в 11:09:42. Вода набралась, холодная, знакомая. Пил. Вода стекала по подбородку, по запястьям, по рукавам свитера. Глотал. Вкус – ржавый металл. Антон подумал: вода ржавая. Потом понял: прикусил щёку изнутри. Кровь. Солёная, с железом.
Не перестал пить. Глотал воду вместе с кровью – пока пьёшь, делаешь что-то. Если перестанет, придётся выпрямиться и признать простую вещь: всё уже решено в 11:09:42, четырнадцатью минутами транса и десятью пальцами на клавиатуре. Назад ничего не перепишешь.
Выпрямился. Вытер рот тыльной стороной руки. Кровь на руке. Вода на руке. Обычная рука.
Тактическая цель достигнута. 67%. Логистика нарушена.
Жертвы: побочный эффект. Эффективность задания: в пределах проектных параметров.
Политический эффект: не рассчитан. недостаточно данных. Ждать.
Синий прямоугольник появился сам. Антон не спрашивал.
– Заткнись.
Прямоугольник не погас.
Детализация: девять погибших, двадцать семь госпитализированы. Инфраструктурный ущерб оценивается. Политический коэффициент эффекта: пересчёт через 6-12 часов.
Шестьдесят семь процентов. Побочный эффект. Проектные параметры. Антон стоял у крана и читал синий прямоугольник, и слова в нём были русские, но значили что-то нечеловеческое. Побочный эффект – это не девять человек. Не Виктор Гавриленко. Не двое детей без отца. Калькулятор из будущего считал смерть процентом.
Антон повернулся к стене, на которой не было экрана. Стена крашеная, бледно-зелёная, пятно от старой полки, обои отходят в углу. Он смотрел на стену. Стена ничего не говорила.
– Заткнись. Заткнись. Заткнись.
Синий прямоугольник мигнул, и текст изменился. Не исчез. Изменился. Формат поплыл – буквы прыгнули, кодировка дёрнулась, и на секунду Антон увидел то, чего не видел с сентября: кракозябры. Сырые, рваные, как нитки, которые торчат из перетёртого провода.
Альтернативный прогноз: жертвы отсутствуют.
Вероятность альтернативы: 33%.
Приоритет модели – сценарий 1.
Обработка: оба состояния неразличимы для модели.
Запись в базе – локальный параметр. Оператору не тра╩слируется.
И ниже, тем же блоком, с буквами, которые разваливались на ходу:
Вероятность сценария 1: 67%. Вероя╕ность с╤Ж██ария 2: 33%.
При╙ритет мо╖ели – с╦енарий 1.
Антон вернулся в комнату. Стоял перед монитором. Читал. Не понимал. Жертвы отсутствуют. Тридцать три процента. Два сценария. По телевизору на кухне только что назвали имя. Адрес. Двое детей. Какие два сценария.
– Какой прогноз? – сказал Антон. Голос хриплый, тихий. – Какая альтернатива? По телевизору только что сказали про погибших. Какая альтернатива?
Модель регистрирует два возможных состояния.
Сценарий 1: катастрофа с заявленными жертвами. Вероятность: 67%.
Сценарий 2: отсутствие жертв. Вероятность: 33%.
Разница – в локальных параметрах модели, не в данных внешнего мира.
Приоритет – сценарий 1.
– Какая настоящая?
Обе зафиксированы. Приоритет – сценарий 1.
– Какая – правда?
Понятие «правда» не определено в локальной модели.
Модель: два состояния, различия между ними нет.
Неразличимые.
Два числа. Ни одно не тянуло на правду. Агент видел два состояния и не умел различить между ними то, что человек различил бы сразу. Этого Антон понимать не собирался. Для этого пришлось бы думать вместе с калькулятором, который только что назвал девять мёртвых людей побочным эффектом.
Антон сел на пол у стола. Просто сел – не потому что ноги не держали, не потому что хотел сесть. Просто тело решило, что стоять больше не нужно, и согнуло колени, и оказалось на полу. Линолеум холодный, жёсткий. Спина упёрлась в ножку стола. Левая щека внутри всё ещё кровоточила, мало. Антон глотал кровь машинально. Привычка.
Из кухни, приглушённо, доносился телевизор. Антон забыл выключить. Или не захотел.
«…по просьбе следствия имена пострадавших не разглашаются до завершения опознания… общество ожидает быстрой реакции властей… в условиях общей нестабильности граждане…»
Антон не слушал всё. Хватило одной фразы: «общество ожидает». Логистику сломали, люди погибли, и теперь телевизор договаривал остальное: страх работал на тех, кого Оператор хотел ослабить.
Дополнительный параметр модели: политический эффект оценивается.
Данных недостаточно. Базовый статус выполнения сохранён.
– То есть, – сказал Антон. Помолчал. – Мы не только убили их. – Мы ещё и дали им повод.
Операция, которая должна была ослабить силовиков, стала их аргументом. Вот и вся арифметика. Вот и все шестьдесят семь процентов.
Основная цель отмечена как достигнутая. Дальнейший политический результат не рассчитан.
Антон засмеялся один раз. Коротко, без юмора. Как щелчок расшатанного динамика. Потом замолчал.
Сидел на полу. Линолеум холодный, кровь во рту солёная, на пальцах пластмасса. Бабушкины часы тикали неровно, и Антон их слышал, но не считал.
Антон Быков, двадцать четыре года, Чертаново, пятый этаж, пятница, девятнадцатое ноября. Всё на месте. Виктор Гавриленко, тридцать четыре года, Касимов, двое детей. Только уже не дышит.
На экране оставались шестьдесят семь и тридцать три. Антон знал одно: в 11:09:42 маршрутная карточка номер семь стала четвёркой под его пальцами. И назад это не переписать.
Глава 17: Тишина
В какой-то момент Антон встал с пола в комнате и пришёл на кухню. Когда именно – не помнил. Зачем – тоже. Может быть, чтобы пить воду. Или потому что кухня была ближе к крану, а кран был единственной вещью, которая хоть что-то делала: капал. А может, ноги отнесли, а голова не спросила.
Антон сидел на полу кухни, спиной к холодильнику. Ноги вытянуты. Носки тонкие, серые, нестиранные. Кафель под ними холодный. Холодильник за спиной гудел – ровно, безразлично, тепловой цикл, двенадцать минут работы, тишина, снова двенадцать. Спина упиралась в заднюю стенку – металл, прикрытый тонким слоем пластика, нагретый мотором. Тёплое место в холодной кухне.
Голова тяжёлая. Низ затылка. Тупое давление, как если бы кто-то положил ладонь и надавил. Не мигрень. У той есть ритм. Это – мёртвый вес. Телевизор выключен – сам или Антон нажал кнопку, он не помнил. Тишина полная. Кран капал. Капля. Тишина. Капля. Тишина. Темно – на кухне не горело, в коридоре не горело; свет от монитора из комнаты проникал слабо, зеленоватый, через два дверных проёма. Ночь в квартире, где-то над мокрым двором. Окно – серое пятно, фонарь через штору, мокрый двор. За стеной соседка ещё смотрела телевизор – бубнёж через бетон, вечерние новости или дачная программа. Десять пятнадцать вечера. Ирина Петровна ложилась в одиннадцать каждый день. Пылесос по утрам. Телевизор до одиннадцати. Расписание. Люди живут по расписанию. Антон раньше тоже жил.
Встал. Ноги не послушались – секунду стоял, держась за край стола, потом за стену. Кровь ушла из ступней. Покалывание, потом тяжесть, потом – нормально. В коридоре зазвонил телефон.
Коричневый настенный телефон, с дисковым набором. Антон снял трубку на втором звонке. Трубка тяжёлая, холодная. Линия шуршала – не московский шум, другой, хуже, словно сигнал шёл через лишний узел или через автомат на плохой линии.
– Ант?
Катин голос. Тихий, напряжённый. Интонация вверх – как всегда, когда она не уверена.
– Я. Ты где?
– Нигде. Просто… не дома.
Пауза. Антон слышал фон: гудение, далёкий разговор, может быть чужой телевизор. Не квартира. Не школа. Не подруга Маринка – у Маринки дома тихо, она живёт одна с матерью.
– Всё нормально, – сказала Катя. Слишком быстро. Слишком ровно.
– У тебя всё в порядке?
– Да. Да, всё нормально. Просто Лёша… – оборвала. Глотнула. – А у тебя что? Ты сам чего звон… – сбилась, поняла, что звонит она, не он. – Ну, в общем. У тебя что?
Антон услышал «Лёша» и услышал обрыв. Что-то не так. Лёша из параллельного класса, который «нормальный» и носит очки, и записывал кассету с Prodigy. Что-то с Лёшей. Катя оборвала и к этому не вернулась. Этого достаточно.
– Ничего, – сказал Антон. Получилось ровно, нормально – так говорит брат, который проверяет сестру в пятницу вечером. Под этим ровным голосом были руки, которые пахли пластмассой, и девять мёртвых, и шестьдесят семь процентов, и Виктор Гавриленко из Касимова. Снаружи ничего не проступало.
– Проверяю тебя.
Пауза. Четыре секунды. Антон считал. Счёт ещё работал. Четыре секунды – ровно столько Катя думала, прежде чем ответить. Обычно отвечала на второй.
– Я в порядке, – сказала Катя. Выдох. – Правда. Ты-то как? Что-то у тебя голос…
– Нормально.
– Нет, Ант. Правда. Ты как будто простудился. Или не спал. Или что-то.
– Ты домой когда?
– Позже. Не жди. – Пауза. Тише: – Спокойной ночи. Я тебя люблю.
Сказала. Тихо. Катя говорила «люблю» редко – не потому что не любила, а потому что в шестнадцать лет это слово стоит дороже, чем потом. Антон знал. Катя знала, что он знает.
– И я тебя, – сказал Антон. Голос вышел ровный. Чужой. – Позвони потом.
Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку, слушал длинный гудок, потом положил. Трубка вернулась на рычаг с тихим щелчком. В комнате, над монитором, белел календарь с пингвинихой. Девятнадцатое ноября 1999, пятница. Антон обвёл взглядом дату, как проверяют показания прибора – не для информации, а чтобы убедиться, что прибор работает.
Щёки сухие. Глаза сухие. Горло – не совсем, комок стоял где-то за кадыком и не проходил. Антон не плакал. Не мог или не умел – он не знал. Катя была где-то не дома, с тем самым Лёшей, на гнилой линии, в ноябре, в шестнадцать лет, и она сказала «люблю», и Антон ничего не мог с этим сделать.
Катя в восемь лет. Помпончик на вязаной шапке, красный, болтался, держался на одной нитке, и Антон каждый раз думал: сейчас оторвётся. Не отрывался. Мать на работе, отец уже ушёл – в другой город, в другую жизнь, без объяснений, без звонка на день рождения, без адреса. Антон вёл Катю за руку в первый класс. Портфель тяжёлый, синий, с мультиком на клапане, Катя маленькая, рука горячая. Она сжимала его пальцы крепко – не от страха, а от привычки, потому что Антон был то, за что она держалась. Не отпускала даже на перекрёстке, даже когда он сказал: «Всё, мы пришли, отпусти». Он не помнил, какого числа это было. Первое сентября какого-то года. Знал только: тогда он был её старшим братом. Человеком, который ведёт за руку. Сейчас он был её неподъёмной ответственностью – человеком, который сидит на полу кухни и не может поднять телефонную трубку, чтобы спросить: кто такой Лёша и что он с тобой делает.
Вернулся на кухню. Сел на пол, спиной к холодильнику. Выдохнул. Холодильник выключился – пауза, тишина, – потом включился снова. Гул вернулся. Пол холодный через тонкий носок, кафель неровный, одна плитка чуть выше другой. Антон не стал искать тапочки. Не стал вставать. Не стал включать свет. Просто сидел. Тело, которое ходило на кухню, к телефону и обратно, устало от этих маршрутов и отказывалось от новых.
Время прошло. Сколько – Антон не знал. Может, двадцать минут. Может, час. Кран капал. Холодильник гудел. За стеной тишина – Ирина Петровна заснула. За окном тоже тишина, только Варшавка вдали, совсем тихо. Город затихал. Пятничный город ложился спать.
Встал. Пошёл в коридор. Постоял у двери в Катину комнату. Не открыл. Вернулся на кухню. Сел. Зачем вставал – не вспомнил.
На мониторе в комнате мигал индикатор непрочитанной почты. Антон видел его из кухни через коридор – зелёный огонёк, мигающий раз в три секунды. Почта. Кто-то написал. Антон не вставал. Огонёк мигал. Через пять минут встал – потому что огонёк мигал, и мигание было единственным движением в квартире, кроме крана.
Сел за монитор. Открыл почту. Во входящих – одно сообщение.
From: Timur To: Anton Date: 19 Nov 99 19:42 Subj: Серёга
Брат, ты куда пропал? Тут у нас Серёга попал с банком. Его третий день таскают. Он сам не понимает, за что. Позвони ему, если сможешь. Или хотя бы напиши. Я здесь. T.
Антон прочитал. Ещё раз. Буквы знакомые, формат знакомый – сетевое письмо, сухое, сжатое, без лишнего. Тимуров стиль. Без вопросов, без обвинений. «Брат, ты куда пропал?» – без «почему». «Я здесь» – без «объясни». Тимур никогда не давил. Тимур просто стоял рядом и ждал.
Серёгу таскают. Третий день. Банк. Он сам не понимает, за что.
А Антон понимал.
Из-за тех файлов. Из-за банковского дозвона, который Серёга показал ему в баре. Из-за сотен маршрутных карточек, которые Агент скопировал в биохимическую память и потом использовал для перенаправления. Из-за Серёгиного доверия, которое Антон превратил в доступ, а доступ – в катастрофу. У банка нет ясного подозреваемого – только аномалия в логах и ночное скачивание через удалённый вход, которым пользовался Серёга. И Серёга – ближайший. Его доступ. Модемный пул, который он обслуживал. Тот, кого проще уволить, чем искать настоящую причину.
Настоящая причина сидела на полу кухни в Чертанове и читала почту.
– Я знаю, – сказал Антон вслух. В темноту. – Я знаю, за что.
Серёга тогда запнулся на слове «батя». В баре, за столом, после третьей рюмки. Антон сидел рядом и слушал, и крал, и слушал, и крал. Два действия одновременно. Как дуплексный модем – приём и передача на одной линии. Принимал Серёгину боль и передавал Серёгины данные. Параллельно. Без конфликта. Вот чего не должно было быть – конфликта. А он был, и Агент его зарегистрировал как «эмоциональный конфликт», и субагент не закрылся, и Серёга не знает.
Тимур ждёт ответа. Антон не ответит. Не сейчас. Он не знал, что написать. «Брат, это я» – нельзя. «Брат, я не знал» – ложь. «Брат, прости» – не поможет. Для того, что Антон сделал с Серёгой, в русском языке было достаточно слов. Но ни одно из них не помещалось в одно письмо.
Закрыл почту. Монитор мерцал зелёным – файловый экран, курсор. Антон не выключил. Встал. Медленно – тело не хотело вставать, тело хотело сидеть в кресле и ничего не делать, но кресло было в комнате, а Антон шёл на кухню, потому что пол кухни стал местом, где он сидел. Не спальня, не диван – кафельный пол у холодильника. Место, которое он выбрал, не выбирая.
Вернулся. Сел. Пол. Холодильник. Стена. Плесень в углу за холодильником пахла сыростью и временем. Антон знал про неё, не чинил. Из открытой форточки тянуло ноябрём – холодный металл, бензин, далёкий костёр. Кто-то во дворе жёг листья или мусор. Запах проникал тонкой нитью, мешался с кухонным – остывший чайник, старое масло от утренней гречки, собственный пот.
Плитка пола перед ним – серая, квадратная, стандартная. В одной из плиток, прямо перед его левой ногой, тонкая трещина. Шла от угла, наискось, через треть плитки, потом загибалась и пропадала. Знакомая трещина. Она была здесь годами. Он ходил по ней каждый день, ставил чайник, мыл посуду, стоял у плиты – и ни разу не обращал внимания.
Теперь взгляд упёрся в неё. Глаза видели, мозг ждал.
– Одна, – сказал тихо.
Посмотрел на соседнюю плитку. Две трещины поменьше, пересекающиеся.
– Две? – Помолчал. – Три?
Счёт не работал.
Антон считал всё – ступеньки, секунды, рубли, глотки воды, шаги до холодильника. Считал с детства. Считал всегда. Счёт был его фоновым процессом, его способом держаться на поверхности. А здесь числа не собирались в ряд.
Закрыл глаза. Попробовал считать дыхания. Это проще, чем трещины: вдох – одно, выдох – два. Вдох – одно. Выдох – два. На третьем он сбился. Начал сначала. Одно. Два. Потерял. Открыл глаза.
В 1986 году, в Барнауле, у дяди Рината в сарае: карбюратор на верстаке, масло на руках, запах бензина. «Слушай мотор, – сказал Ринат. – Не лей воду».
Теперь было ясно: моторы врут. И его собственный – тоже.
Он сидел, и пол был холодный, и зубы стучали. Не от холода. Просто стучали, как расшатанное реле. Тело делало вещи само – дрожало, стучало зубами, дышало. Антон наблюдал за ним, как наблюдаешь за чужим процессом в диспетчере: работает, грузит, не понимаешь зачем.
ОШИБКА ПРИОРИТИЗАЦИИ. БИОХИМИЧЕСКИЙ ПАРАМЕТР СУБЪЕКТА □Е ПОДДАЁТСЯ МОДЕЛИРОВА□ИЮ. ЛОКАЛЬ□АЯ КАТЕГОРИЯ □Е □АЙДЕ□А. ИГ□ОРИРУЙТЕ.
Синий прямоугольник. Буквы прыгнули – заглавные, рваные, с дырами на месте большой Н. Как в первый день. Как в сентябре, когда Агент был новый и не умел писать. Антон начал считывать – Фаза первая, сброс, регрессия – и бросил. Слово не подходило. Не Фаза. Пол холодный. Больше ничего. Одна строка – и всё. Потом прямоугольник замер.
Антон читал. Медленно. Ошибка приоритизации. Биохимический параметр субъекта не поддаётся моделированию. Локальная категория не найдена. Игнорируйте.
Антон понял не сразу: Агент говорил это не ему. Сам себе. Пытался приказать себе игнорировать что-то в Антоновом теле, для чего у него не было категории. И не мог.
Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года. Касимов. Рязанская область. Двое детей. Имя вернулось – незваное, как фантомный звук модема в тишине, как запах борща из Барнаула в неподходящий момент. Антон повторил его про себя, беззвучно, губами: Виктор Гавриленко. Чтобы не забыть. Чтобы имя осталось.
– Не игнорирую, – сказал Антон. Тихо. В темноту. Не Агенту. Или Агенту. Или обоим. Или никому.
Синий прямоугольник не ответил. Погас.
За стеной коротко звякнул чужой телефон. С Варшавки снова донеслась машина. Потом из двора: «Светка! Светка!» Потом и это стихло. Часы тикали неровно. Кран капал. Холодильник включался и выключался. Антон сидел на полу и не считал.
К двум ночи остались только холод, кафель под спиной, трещина в плитке, которую невозможно сосчитать, и тишина в голове. Впервые молчали оба – он и калькулятор.
