Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"

Глава 15: Миссия

Трещина в стакане шла по самому ободку – тонкая, сантиметра полтора, как ошибка в коде, которую видишь, но не правишь, потому что и так работает. Антон видел её каждое утро, два месяца. Знал, что однажды стакан расколется прямо в руке. Тогда останется один, последний, без ручки.

Он отвернул кран холодной воды. Из трубы пошла рыжая – ржавчина, осадок, ноябрь. Подождал. Пять секунд, шесть, семь. Считал автоматически – не потому что нужно, а потому что мозг считал всегда, фоновым процессом, который нельзя убить через диспетчер. Вода посветлела. Подставил стакан, налил до половины.

Рука дрожала. Не адреналиновый тремор, не утренний озноб – ровная дрожь, как процесс, которому никогда не хватит тактов. Он не помнил, когда в последний раз держал что-то и рука не дрожала. С октября точно. Может, раньше. После той ночи в баре, когда жал Серёге руку, а потом шёл к метро и не оборачивался, дрожь просто перестала казаться временной. Антон перестал отслеживать, когда она началась. Она уже была.

Поднёс к губам. Стакан стукнулся о передний правый зуб – маленький сухой щелчок. Антон замер. Убрал стакан. Второй подход, медленнее, аккуратнее, двумя руками. Тот же стук. Трещина попала на ребро зуба, или зуб на трещину, или руки были уже не совсем его. Маленькая вещь. Стакан воды. Самое простое действие на свете – поднести стакан ко рту. У него не получалось чисто.

Поставил стакан на стол. На плите стояла вчерашняя Катина гречка. На холодильнике третий день висела записка: «Ант, поешь, а то совсем». Антон не тронул ни записку, ни гречку.

Квартира выглядела так, будто здесь всё давно делали на автомате: две чашки в раковине, пыльный подоконник, зеркало, которое он обходил, потому что серое отражение слишком напоминало отца на редких фотографиях.

Нагнулся к крану, подставил ладонь ковшом. Холодная вода набралась, потекла по запястью, намочила рукав свитера – того же свитера, третий день, турецкого, растянутого, который сидел свободнее, чем месяц назад. Антон похудел. Не сильно – килограмма три, может четыре. Он не взвешивался. Свитер знал лучше. Выпил из ладони. Три глотка. Он их посчитал. Вода пахла железом и хлоркой. Железо – трубы. Хлорка – город.

Протёр руку о джинсы. Те же, что вчера. И позавчера. И до этого.

Катя ушла в школу. Или не ушла – Антон не слышал. Собственного расписания у него давно не было. Из типографии сегодня не дёргали.

За стеной загудел пылесос Ирины Петровны – как всегда, примерно в это время. Её порядок Антон знал лучше своего. Сквозь пылесос пробивался «Маяк», за форточкой хлопали провода троллейбуса. Пятница, девятнадцатое ноября. Обычный день.

Синий прямоугольник проявился в углу зрения – тихо, без вспышки, как окно, которое кто-то открыл на другом рабочем столе.

Доброе утро, носитель.

Фаза два, стабильная. Агент вежливый. Ещё в октябре Антон бы удивился вежливости – Агент, который может вызвать мигрень через блуждающий нерв, говорит «доброе утро». Сейчас не удивлялся. Удивлялся, когда Агент молчал.

– Доброе, – сказал Антон полушёпотом, по привычке. Стены тонкие. Ирина Петровна через потолок слышит всё, но ей всё равно. Пылесос громче.

Статус носителя: сниженные параметры. Требуется: горячая пища, 200 мл жидкости, 5 минут неподвижности. Причина: предстоит задание.

Предстоит задание. Тело услышало раньше головы – и отпустило на секунду, как пружина, которая знает, что сейчас нажмут, и расслабляется перед нажатием. Уже знакомый режим: если с утра пришло задание, день можно вычеркнуть. Проще, когда ты это уже знаешь. Хуже, когда не знаешь – тогда ждёшь, и ожидание хуже задания. Кафель под носками был холодный. Тапочки остались у дивана. Не искать. Мёрзнуть было проще, чем нарушать этот утренний порядок.

Кипятильник в кружку – щелчок, и тонкая спираль загудела, вода зашевелилась, пузырьки побежали по стенкам. Насыпал ложку растворимого кофе, подождал. Пока грелось, стоял у окна, руки по швам. Во дворе ни одного человека. Гаражи мокрые, крыша ближнего просела, на лужах перед подъездом тонкая корочка льда – ночью подмёрзло, к полудню растает. Двор в Чертаново. Пятый этаж. Лифт не работает с августа. Москва в ноябре.

Кипятильник щёлкнул – выключился автоматически. Тишина после щелчка стала отдельным звуком – паузой между гудками в телефоне, когда знаешь, что на том конце уже положили трубку, но ещё не повесил свою.

Прибытие исходного задания: через 14 минут. Подтверждение запроса на обработку.

Обработать – значит выполнить. Агент говорит «обработка», Антон физически делает. Баг перевода, замеченный месяц назад. Четырнадцать минут – время выпить кофе, съесть хоть что-то и приготовиться. Антон ограничился кофе.

Взял кружку. Кофе горячий, горький, без сахара. Два глотка. Обжёг язык. Поставил обратно. Руки дрожали, кофе покачивался. По поверхности расходились коричневые круги.

Вернулся в комнату. На столе у окна стоял домашний компьютер – Pentium, взятый летом у Палыча. Нажал кнопку. Вентилятор внутри зажужжал – высокий ровный звук, знакомый, правильный. На экране поплыли строчки самодиагностики, потом зелёный файловый экран на чёрном. Модем стоял рядом – второй, купленный взамен сгоревшего в сентябре. Индикаторы не горели. Утром модем не нужен. Или Антон думал, что не нужен.

На стене над монитором висел календарь с голой пингвинихой – фидошная шутка, которую Ефимыч когда-то всучил за пиво. Ноябрь открыт на правильной странице. На столе стопка газеты «Коммерсантъ» – Антон не читал, купил у метро позавчера, по привычке, потому что мать когда-то говорила: «Читай газеты, Антон, образованные люди читают газеты». Мать читала «Аргументы и факты». Антон покупал «Коммерсантъ» и не читал. Компромисс.

Синий прямоугольник мигнул, исчез, появился снова – шире, с заголовком в верхней строке. Формальный режим. Входящее задание. Зелёного текста Оператора Антон не видел – Агент обрабатывал и переводил.

ВнИМАнИЕ: ЗАДАнИЕ ПОЛУЧЕнО

Категория: операционная задача

Приоритет: высокий

Пауза – секунда, две. Потом основной текст.

ЗАДАнИЕ: ослабить инфраструктуру поддержки целевой группировки

МЕТОД: нарушение логистических каналов

ЦЕЛЬ: снижение операционной устойчивости целевого силового блока на ≥60%

ПРИОРИТЕТ: высокий

РЕСУРС: один исполнительный цикл

Антон провёл глазами по строкам ещё раз. «Инфраструктура поддержки целевой группировки». «Операционная устойчивость силового блока». Оператор опять писал так, словно Россия – таблица. За каждым таким словом было действие, которое Антон выполнял руками, ногами, нервной системой, а Оператор описывал как строку в форме. Про сервера и файловые системы Антон сам умел думать так же. Про людей – не получалось.

– Переведи, – сказал Антон. – По-нормальному. Что хочет Оператор.

Интерпретация: нарушить движение товаров, поддерживающих деятельность целевой структуры. Метод: подмена маршрутных карточек в диспетчерской системе грузовых перевозок.

– Конкретнее. Что именно ломать.

Анализирую базу данных маршрутов.

Пауза. Пять секунд. Антон считал. На шестой секунде экран мигнул.

Загружена локальная копия. Источник: перехваченная сетевая активность от октября 1999. Маршруты инкассаторских и грузовых перевозок, Москва – Подмосковье. Объём: частичный. Часть данных повреждена.

Октябрь. Инкассаторские маршруты. Банковский дозвон. Антон не двигался.

– Это Серёгин банк, – сказал он. Не спросил.

Подтверждено. Источник: служебный вход банка. Данные получены в октябре.

Ни имени, ни номера. Оба знали расклад: сисопка, Серёга, октябрь, банковский дозвон. Пока Серёга наливал и рассказывал, Антон крал, Агент копировал. Теперь из этого доверия собирали чей-то маршрут. Серёга об этом не знал. Для него была обычная пятница.

Горло сухое. Антон сглотнул – и не сглотнул, слюны не было. Как телефонная линия без несущей. Где-то под рёбрами тупо прижимало – не боль, а предчувствие боли, или память о боли, или то, что остаётся, когда боль закончилась, а привычка к ней – нет. Это сидело в нём с октября. Назвать он это не мог. Проверял – не грусть, не стыд, не страх. Что-то без имени, что занимает место.

Запрос: география Подмосковья, юго-восточное направление. Характеристика складских узлов. Подавать данные.

В голове кто-то перелистнул страницу. Знакомое ощущение, когда Агент роется в памяти, дёргает нити, и какая-нибудь не та всплывает. Электричка, младшие классы, класс везли куда-то на экскурсию. Серые корпуса за бетонным забором с колючкой наверху, запасные пути рядом со станцией. Учительница сказала: «Это склады, детям туда нельзя». Мишка Лаврентьев сбил коленку на рельсе и ревел, кровь текла по голени на белый носок, и кровь была яркая, как кнопка сброса. Пахло шпалами – дёготь, горячее дерево, тёплый май. Антон стоял в стороне и считал вагоны на запасном пути – одиннадцать. Бурых, ржавых, с надписями мелом на бортах. Одиннадцать.

Деталь бесполезная. Агент получил что-то из неё – координаты, ориентиры, структуру путей – и отбросил остальное. Электричка уехала обратно в детство. Мишкина коленка зажила. Мишка вырос. Про Мишку больше ничего не известно.

Данные получены с шумом. Требуется уточнение. Карта подъездных путей к складским базам в радиусе 80 км от МКАД, южное и восточное направления.

– У меня нет такой карты в голове, калькулятор, – сказал Антон тихо, без злости. Прозвище сорвалось легко. Месяц назад оно звучало как кличка. Сейчас – как рабочее имя.

УТОЧнЕнИЕ: требуется ЛОКАЛЬнАЯ привязка через память субъекта.

Антон прочитал строку. Перечитал. Слово «ЛОКАЛЬнАЯ» торчало посреди строки, как кусок заголовка, случайно попавший не туда. Раньше такого не было. В заголовках – да, там заглавные и пропущенные буквы, привычно, так устроен баг. Но тело сообщений больше месяца оставалось чистым. Словно что-то внутри на секунду сбилось и тут же вернулось на место. Первый раз за всё это время. Каждый прежний сбой хотя бы притворялся объяснимым.

– Ты чего, – сказал он почти шёпотом. – Ты в порядке?

Функциональное состояние: в пределах допустимого. Указание: перейти к режиму локального доступа.

Ответ стандартный. Формулировка стандартная. Строка со сбоившими заглавными уже ушла за верхний край прямоугольника, и перечитать её было нельзя. Осталось ощущение. Что-то маленькое сдвинулось. Камешек. Или трещина. Или ничего – может, показалось. Антон тряхнул головой и тут же пожалел: в затылке качнулось тяжёлое, давнее.

Локальный доступ. Транс. Ещё в октябре это слово пугало; теперь тело знало процедуру. Пугал уже не вход, а то, что останется после: боль в затылке, дыра в памяти, запах на пальцах, кровь из носа. Тело привыкло. Или просто перестало спорить.

В морозилке стояла наполовину пустая бутылка водки. Антон знал, что пятьдесят граммов облегчают вход. И знал, что потом будет хуже. Воду взял, водку – нет.

Встал. Посчитал шаги до маленького холодильника – один, два, три, четыре. Открыл дверцу. Свет внутри не горел – лампочка перегорела неделю назад. Бутылка воды, пластиковая, «Святой источник», 0.33, почти пустая, оставил вчера. Допил – два глотка, тёплая, безвкусная, пластик. Водку не взял. Пять, шесть – обратно.

Шесть шагов. Чётное. Нормально. Числа сходились. Числа всегда сходились – это было единственное, на что можно было положиться.

Сел за стол. Поставил пустую бутылку рядом с клавиатурой. Положил руки – пальцы на привычные бугорки, в стартовую позицию. Клавиши чуть тёплые от работающего корпуса, пластик гладкий, стёртый в центре каждой клавиши. За форточкой хлопнула дверь подъезда – кто-то вышел, шаги по асфальту, голос. Бабушкины часы на стене показывали десять сорок три. Секундная стрелка шла неровно – где-то с лета в механизме что-то клинило, а чинить не доходили руки. Тик. Тик-тик. Тик. Антон их слышал каждый день и не замечал.

Посчитал секунды между неровными тиками. Раз – пауза – раз-раз – пауза длиннее – раз. Паттерн не повторялся. Случайный.

Готовность. нейронная блокада инициируется. Длительность: расчётно 10-14 минут. носитель, закройте глаза.

Два слова с маленькой буквы. Антон это отметил и всё равно закрыл глаза.

Закрыл.

Внутри век – оранжевый свет настольной лампы. Круглый, подрагивающий, живой. Потом оранжевый стал красным, как индикатор перегрева. Потом красный – серым. Серый выровнялся. Антон подумал – сколько секунд? – и не успел посчитать. Мысль оборвалась на половине, как обрывается связь, когда вытаскивают провод.

Ничего.

Пальцы двигались.

Антон сидел за столом, глаза полуоткрыты, зрачки расфокусированы – как у лунатика, который видит стену, но не регистрирует её. Лицо расслаблено. Дыхание ровное, неглубокое. Тело в кресле неподвижно – всё, кроме рук. Руки жили отдельной жизнью.

Клавиатура щёлкала быстро, ровно, с той нечеловеческой ровностью, которую живые руки долго не выдерживают, словно кто-то скачивал файл через последовательный порт: кабелем тут была нервная система, а файлом – приказ. Антон не слышал. Он не видел. Он был где-то, где нет ни клавиатуры, ни кухни, ни Чертанова, ни пятницы, ни ноября. Место без координат. Место без счёта. Место, где не нужно считать, потому что считать некому.

В комнате ничего не изменилось. Свет настольной лампы. Жужжание вентилятора. Тикание часов за стеной – неровное, привычное. Человек за столом дышал медленно, лицо расслаблено, губы чуть приоткрыты. Глаза полуоткрыты, зрачки расфокусированы, как у лунатика. Антонов свитер, Антоновы джинсы, Антоново лицо. Но Антона не было. Были только руки.

МАРШРУТ ПЕРЕПИСЫВАЕТСЯ

Потом файловый экран сменился текстовым файлом. Маршрутные карточки, диспетчерские таблицы, временны́е слоты, грузовые коды. Пальцы правили строки – не подбирали ключ, не ломали защиту, а меняли уже открытое чужое хозяйство: вставляли новые координаты, удаляли старые записи, подтверждали изменения. Строка за строкой. Без пауз.

КООРДИнАТЫ ПРИнЯТЫ

Правая рука на цифровом блоке – быстрые серии: координаты, индекс зоны. Левая на служебных клавишах – переключение между файлами, окнами, командными строками. Команды шли без ошибок, без единого исправления, без единого промаха. Чужой почерк на его клавиатуре. Его пальцы, чужая грамматика.

ИДЕнТИФИКАЦИЯ ЦЕЛЕВОГО УЗЛА: складская диспетчерская, юго-восточное направление

СИнХРОнИЗАЦИЯ СО СЛУЖЕБнЫМ ВХОДОМ

Модем включился. Индикаторы загорелись один за другим – зелёные точки в ряд. Набор номера: тональный писк, пауза, несущая. Не банк. Диспетчерский вход – один из тех, что вытянули тогда, в октябре, вместе с маршрутами и служебными номерами. Характерный визг – восходящий, потом нисходящий, потом ровный гул рукопожатия. Скорость 33600. Данные пошли.

РЕДАКТИРОВАнИЕ МАРШРУТнОЙ КАРТОЧКИ №—

ПОДМЕнА ИСХОДнОГО ПУнКТА нАЗнАЧЕнИЯ

ПЕРЕнАПРАВЛЕнИЕ: КАМАЗ, дизель/растворитель

РАСЧЁТнОЕ ВРЕМЯ ПРИБЫТИЯ: 13:27

Пальцы. Буквы на экране. Подтверждения от диспетчерской. Ни сомнения, ни паузы. Строки появлялись, уходили вверх, сменялись новыми. Четырнадцать минут его руки набирали координаты, которых он не знал, и перенаправляли маршрут грузовика, о существовании которого он не подозревал. Один раз правая рука машинально потянулась к воде и вернулась к клавиатуре. Потом остался только оранжевый свет внутри век и ничего после.

КОнФИРМАЦИЯ: данные приняты диспетчерским центром

Соединение оборвалось. Правая рука сама дотянулась до кнопки сброса на модеме. Щёлкнула. Индикаторы успокоились. Правая рука вернулась к клавиатуре – пальцы у клавиши ввода; левая так и лежала на служебных клавишах. Поза набиравшего. Поза человека, который закончил работу. Поза человека, который не здесь.

Тишина. Вентилятор в системнике жужжал. Часы тикали неровно. За стеной – ничего.

Вспышка под веками. Белая, резкая – как удар разряда, как в ту ночь в сентябре, когда модем сгорел и в голове появился синий прямоугольник, и всё, что было до этого, стало «до», а всё после – этим. Сердце прыгнуло, провалилось, дёрнулось, выровнялось. Антон открыл глаза.

Комната. Та же. Стол, монитор, кружка с кофе, газета, пингвиниха на стене. Всё на местах. Всё то же. На экране – чёрный файловый экран, открытый текстовый файл. Строки с диспетчерскими записями, отметки времени, коды маршрутов, координаты. Файл, которого Антон не открывал. Строки, которые набирали его руки.

Часы на стене. Одиннадцать семнадцать.

Десять сорок три – одиннадцать семнадцать. Тридцать четыре минуты, из которых четырнадцать – транс. Остальные двадцать – вход и выход, подготовка и возврат. Антон посчитал дважды. Цифры сходились. Они всегда сходились – в этом и была проблема. А ощущение нет.

Капля на верхней губе. Антон провёл тыльной стороной ладони – красная полоска. Кровь из правой ноздри, тёмная, густая, подсыхала по краям. Он достал бумажную салфетку из пачки на столе, свернул, прижал. Салфетка промокла в центре – маленькое пятно. Не опасно. Профессиональное кровотечение. Побочный эффект. Было хуже. Будет хуже.

Руки пахли. Антон поднёс кончики пальцев к носу. Плавленая пластмасса, клавиатурная. Так пахло после долгой ночной работы. Но за клавиатурой он был тридцать четыре минуты. Запах говорил – двенадцать часов.

Тело жило в другом времени. Или транс считает по-другому.

Задание выполнено. Статус: передано в канал оператора.

Длительность сеанса: 14 минут 12 секунд.

Побочные эффекты: кровотечение из носа (слабое), мышечный тонус (сниженный), память сеанса (отсутствует).

Три последних слова. Антон прочитал их дважды. Память сеанса – отсутствует. Как в медицинской карте. Раньше это звучало как протокол. Сейчас – как приговор. Четырнадцать минут его жизни были записаны телом и закрыты от него.

Готовность к следующему сеансу: 90-120 минут.

Полтора-два часа. Не до следующего транса. До готовности к нему. Этого хватало. Калькулятор планировал следующий сеанс спокойно, как техобслуживание. Антон был для него ресурсом. Телу дадут передышку и оставят ждать: когда понадобится, его опять пустят в дело.

– Ещё одного не будет, – сказал Антон. Сказал вслух, в пустую комнату. Прямоугольник не ответил. Рекомендации не требуют подтверждения.

Антон промотал текстовый файл от начала до конца. Читал как чужой журнал после ночной аварии – внимательно, строка за строкой. Всё выглядело так, словно опытный диспетчер спокойно перенаправил грузовой маршрут через полтора десятка промежуточных узлов. Он перечитал и не нашёл ничего своего. Ни одна строка не была его. Команды, написанные его пальцами, теми самыми, что пахли плавленой пластмассой, дрожали, когда держали стакан, и знали клавиатуру лучше собственного лица. Пальцы знали. Он – нет.

Антон посмотрел на одну строку: ПЕРЕНАПРАВЛЕНИЕ: КАМАЗ, дизель/растворитель. КамАЗ. Грузовик. Он перенаправил грузовик. Куда – не знал. Откуда – не знал. С каким грузом – написано, но слова «дизель/растворитель» ничего не значили, просто два существительных через косую черту. Кто ведёт этот грузовик. Куда он едет. Что будет, когда приедет. Антон не знал и восстановить уже не мог: в этот раз четырнадцать минут убрали чище обычного, без обрывков, без мусора, без того бокового внимания, которое иногда оставалось после прежних трансов.

Закрыл файл. Файловый экран вернулся – зелёные буквы на чёрном, курсор мигает. Нормальный экран. Нормальное утро. Одиннадцать семнадцать. Ещё утро. Впереди весь день. Пятница, и где-то едет грузовик.

Подвигал пальцами. Суставы ныли, но руки слушались. Свои. Его.

Встал. Ноги не очень – кровь ушла от долгого сидения, в ступнях покалывание, в коленях тяжесть. Подождал пять секунд. Посчитал. Пошёл. Шесть шагов до кухни. Те же шесть, что утром. Чётное. Нормально. Коридор маленький, тёмный, стены крашеные в бледно-зелёный, под ногами линолеум, местами отходящий от бетона. У двери в ванную висело зеркало – Антон прошёл мимо, не посмотрев.

В кухне было тихо. Бабушкины часы тикали неровно. В раковине стоял стакан с трещиной по ободку. Рядом остывший кофе.

На кончиках пальцев держался запах пластмассы. Где-то за городом диспетчерский центр уже принял новые данные. КамАЗ получит изменённый маршрут, водитель просто поедет туда, куда написано. Откуда взялось изменение, не узнает никто.

Что-то уже в движении. Оно не спрашивает.

Антон стоял в кухне и слушал неровные часы. За окном серый ноябрь, на плите Катина гречка, рядом стакан с трещиной. Всё молчало – кроме часов.

Нагнулся к крану. Пил из ладони. Три глотка. Он их посчитал. Те же три, что утром. Железо и хлорка. Вода была холодная. Руки пахли чужим.