Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"

Глава 14: Уход

Приду. Простое слово. Два слога. Обещание, которое может стоить дешевле билета на метро, а может – всего, что осталось от этого вечера.

Серёга уже был в стадии «мне домой пора, но ещё одну».

Антон встал. Стул скрипнул по полу – дерево по дереву, громко, – и никто не обернулся. В баре к двенадцати ночи все звуки становились фоном. Серёга поднял голову.

– Брат, я пойду. Завтра дел куча.

– Да-да, – Серёга, мутный, тёплый, рука с рюмкой на весу. – Ты ж с утра… в типографии. Ладно. Приходи в следующий раз – Тимур обещал скинуть кое-что из Казани.

– Приду, – сказал Антон, и голос вышел ровный.

Он пожал Серёге руку. Крепко. Серёгины пальцы тёплые, чуть вспотевшие, хватка нетвёрдая от водки – пальцы не сжимали, а просто лежали в ладони, как что-то, что отдают, не спрашивая. Антон держал секунду дольше обычного. Серёга этого не заметил. Или заметил, но списал на водку, на усталость, на субботу. Антон отпустил – резко, чтобы жест не успел стать прощальным.

Пошёл к крюку у двери за курткой.

Мимо большого стола. Валера сидел, развалившись, локоть на спинке стула, в руке стакан с пивом, на дне два пальца. Валера никогда не допивал до конца. Рядом Тошка, молчаливый, с кружкой чая, глаза полузакрыты. Не спал, слушал. Тимур тоже пил чай с лимоном. Не пил крепкого: за всю сисопку ни рюмки, только чай и пиво. У Тимура были свои правила. Антон уважал чужие правила. Особенно те, которых сам не придерживался.

Ленка у стойки, одна. Пиво перед ней, стакан наполовину, пена осела. Блокнот отложен, ручка лежала поперёк страницы, синяя, шариковая, колпачок снят. Антон ни разу не спросил, что она записывает. Не потому что не хотел – потому что ответ мог оказаться из тех, которые меняют расклад.

Ленка на сисопке, давно, уже не вспомнить когда. У кого-то дома, на балконе, ночь, лето. Балконная лампа жёлтая, тусклая, мотыльки вокруг. Ленка курит, профиль в свете: волосы за ухо, дым, сигарета между указательным и средним. Смеётся – голос низкий, негромкий, из тех, от которых не отвернёшься. Антон тогда смотрел и думал что-то, чего не додумал. Тогда – потому что не додумал. Сейчас – потому что додумал.

Антон надел куртку. Воротник холодный, ткань остыла за вечер, впитала запах бара: дым, водка, пот, тепло, чужие разговоры. Будет пахнуть три дня. Карманы проверил рефлексом. Билет на метро есть. Ключи дома, Катя ждёт. Он обещал до полуночи. Поздно уже будет, но поздно – это не «не пришёл».

Оглянулся в последний раз.

Валера махнул рукой, не оборачиваясь. Ладонь вверх, пальцы чуть шевельнулись – жест, который мог быть прощанием, а мог быть просто движением. Тошка кивнул, коротко, одним подбородком. Тимур поднял чашку с чаем – тост без слов, без улыбки, серьёзно. Серёга за угловым столом уже не смотрел, разговаривал с кем-то новым, жестикулировал, рюмка в руке, голос хриплый и весёлый. Серёга забыл о нём через десять секунд. Это нормально. Так и должно быть. Так уходят из тёплых мест – не через прощание, а через то, что тебя перестают видеть.

Ленка у стойки подняла голову.

Антон увидел её в зеркале над баром – мутном, с трещиной наискось, в мушиных точках по краям; то ли трещина появилась недавно, то ли была там всегда. Ленка положила ручку. Повернулась к нему – не всем телом, только голова и плечи. И подняла руку.

Не зовущий жест. Не прощальный. Не «подожди». Не «вернись». Просто раскрытая ладонь на уровне плеча, пальцы слегка разведены. Жест, у которого нет перевода. Жест, который значит одно: я вижу, что ты уходишь. Я вижу.

Обернись. Не оборачивайся.

Если обернёшься – увидишь её лицо. Если увидишь лицо – увидишь то, что она не сказала. Если увидишь то, что она не сказала – не уйдёшь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Не оборачивайся. Дверь. Ручка. Холодная. Тяжёлая. Металл стёртый, гладкий, как поручень в метро. Пальцы сжимают. Тянут. Тяжёлая, тяжелее, чем дверь должна быть. Открывай. Шаг за порог. Запах меняется – бар уходит, приходит улица, за ней холод, и ты входишь в этот холод. Не оборачивайся. Дверь закрывается за спиной. Глухо. Всё.

Октябрьский воздух ударил в лицо. Бар – тридцать градусов тепла, дым, водка, пот. Улица – шесть, может семь, влажность, листья, бензин. Тело не успело перестроиться – кожа ещё тёплая, а воздух уже холодный, и в первую секунду это ощущалось как электричество.

Антон остановился. Достал сигарету из внутреннего кармана – последнюю в пачке. Зажигалка дешёвая, красная, с треснувшим колёсиком, огонь с третьего раза. Дым мешался с влажным воздухом – сизый в жёлтом свете фонаря, рваный, медленный.

Преображенская площадь. Суббота, почти полночь. Мокрые листья, бензин, старые фонари. Троллейбус качнулся на повороте, провода загудели, и площадь снова осталась пустой.

– Последнее тёплое место, – сказал Антон вслух, тихо, в дым. Выдох. – Последнее тёплое место в мире.

Синий прямоугольник в зрении. Почти пустой. Только где-то внизу ещё держалась тихая строка с конца вечера: какой-то субагент всё ещё открыт. Калькулятор молчал. Дело сделано, силы бережёт. Или нечего сказать. Или то, что нужно сказать, не помещается в формат.

У тебя амнезия. Ты даже не помнишь, что я тебя ненавижу. А я помню. За нас двоих – помню.

Антон затушил сигарету о бетонную урну и пошёл к метро.

Шаг, шаг, шаг. Без счёта. Антон не считал ступеньки. Считал другое: сколько раз мог обернуться и не обернулся. У двери. Когда Ленкина рука поднялась в зеркале. Когда за спиной засмеялись. Когда троллейбус на секунду закрыл бар и показалось, что за ним осталось всё, что он там бросил.

В голове тонкий гул, оставшийся от транса, – привычный, как помеха на знакомой линии. Затылок тяжёлый. В голове лежал чужой массив тупым весом. Не файлы, конечно, не байты, но вес был, и Антон его чувствовал.

И сейчас тоже: ветер донёс дым, и на секунду бар снова оказался за плечом.

Светофор зелёный, перешёл. Красный, тоже перешёл, потому что машин не было. Суббота, почти полночь, площадь пустая. Ноги были тяжёлые, а идти всё равно надо.

Что-то мокрое на лице. Наверное, ещё не остыл после бара. Антон провёл ладонью по щеке. Мокрая. От ветра, конечно. Ладонь он почему-то не убрал сразу.

Кухня тёти Гали в Барнауле, одной весной. Клеёнка на столе, белая, с выцветшими подсолнухами. Радио «Маяк» на фоне, голос диктора бубнил что-то про урожай. Чайник на плите, эмалированный, белый, с обгоревшей ручкой. Мать в халате – том самом, синем, с выцветшими розами, который был на ней столько лет, сколько Антон себя помнил.

Мать сказала: «Антон, ты себя береги. Один ты у меня. Один».

Антон тогда не знал, что ответить. Сказал «ладно» и переключил тему на Катю – как она в школе, какие оценки. Мать кивала, но глаза не переключились. Глаза остались на «один».

Сейчас чувствовал вес, которого не чувствовал тогда. «Один» – слово, которое мать произносила не как жалобу, а как факт. Медицинский.

Не звонил три недели. Знаю, потому что считаю. Последний разговор – ещё в сентябре, в те несколько тихих дней. С тех пор ничего. И звонить не буду. Времени полно, телефонные жетоны в кармане, автоматы на каждой станции. Голос у меня сейчас не для мамы. Этим голосом крадут у друзей и вытирают кровь с верхней губы рукавом куртки. Маме такой голос в трубку подавать нельзя. Она услышит. Мамы всегда слышат то, что не говорят. Даже через межгород, через полстраны гнилого кабеля – услышит.

Катя сегодня утром. Антон уходил на сисопку, Катя в коридоре, босая, в растянутой оранжевой футболке с полустёртой надписью, которую она носила третий год. Футболка была ей велика, по колено, рукава до локтей, горловина сползла. Катя стояла у стены, одной ногой на другой, как аист. Из коридора пахло чаем и чем-то из телевизора – нагретым пластиком и пылью.

– Надолго?

– До полуночи.

– Ок. Я буду ждать.

– Не жди, спи.

Катя пожала плечами – «я услышала, но сделаю по-своему».

Катя ждёт. Уже почти полночь. Позвоню из автомата.

Метро «Преображенская площадь». Внутри тепло, сухо, свет яркий после улицы. Кассы почти все закрыты, у стены телефон-автомат, серый, с чёрной трубкой на проводе.

Антон снял трубку. Тяжёлая, холодная, пластик шершавый от времени. Бросил жетон. Набрал домашний, семизначный. Диск щёлкал, возвращался. Антон ждал.

Один гудок. Два. Три.

– Да? – Катин голос, сонный, мягкий. Голос человека, которого разбудили, но который не обижается.

– Кать, это я. Прости. Задерживаюсь. Буду поздно. Не жди.

– Ой, Ант, ты где? Я уже ложилась.

– Да в баре. С ребятами. Сейчас еду. Через час буду.

Пауза. Антон слышал в трубке фон: тихую жизнь квартиры – гудение холодильника, или телевизор на минимуме, или ничего.

– У тебя голос странный.

Ещё пауза.

– Ты пил?

– Немного. Всё нормально. Спи уже, мелкая. Я тихо зайду.

– Ладно. Спокойной ночи.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку – тяжёлую, холодную, – и положил. Снял ладонь. На ней осталось шершавое, остывающее ощущение. Катин голос ещё стоял в ухе.

Мелкая. Это слово ещё открывало ту версию Антона, которая приходит домой, снимает куртку, ставит чайник. Та версия была где-то внутри, далеко, за этим тупым весом в затылке и кровью на верхней губе.

Он сказал «мелкая» и «через час буду». Остальное осталось в трубке.

Билет в турникет. Тонкий, с магнитной полосой, чуть погнутый от кармана. Тринадцатый за этот месяц. Он не считал специально. Просто знал. Мозг считал билеты, как считал ступеньки, как считал отказы обернуться – автоматически, фоновым процессом, которого не видно в диспетчере. Турникет щёлкнул, планка отошла. Запах метро: металл, резина, что-то кисловатое, давнее, не менявшееся с шестьдесят пятого года.

Эскалатор вниз. На эскалаторе рефлекс включился – считать ступеньки. Антон не стал. Раньше бы считал автоматически, до самого низа. Сейчас – не хотел. Или рефлекс переключился на другой счёт. На отказы обернуться.

Из тоннеля потянуло тёплым – поезд шёл, гнал перед собой воздух. Гул нарастал. Свет фар. Двери открылись – пневматический вздох, резиновые уплотнители разошлись. Антон сел у окна. В вагоне мало людей – субботний поздний вагон, в котором каждый отдельный остров. Мужчина у двери в куртке, руки в карманах, смотрел в пол. Когда поезд дёрнулся, он прокашлялся сорванно, будто до этого долго орал на холоде. Женщина на скамейке, с сумкой на коленях, голова опущена. Спала или думала, или просто сидела, потому что дома ждать некого.

ЗАДАнИЕ ЗАВЕРШЕнО. ДАннЫЕ КЛАССИФИЦИРОВАнЫ ЧАСТИЧнО. ТРАнСЛЯЦИЯ ОПЕРАТОРУ ПРОИЗВЕДЕнА.

Данные классифицированы частично. Что значит «частично»? Какая часть? Маршруты? Адреса? Имена? Или это тот непонятный субагент что-то растаскивал по своим полкам: часть наверх, часть себе? Или вообще что-то другое? Что делает Оператор с тем, что получает? Куда уходят маршруты? Кому нужны расписания грузоперевозок? Он вдруг подумал, что у той самой Тамары – продавщицы в ближнем, которая знала Катю по имени – хлеб к утру наверняка уже будет чёрствый.

Вопросы, которые Антон не задавал вслух. Даже мысленно не формулировал до конца. Обрывал, как обрываешь соединение, когда понимаешь, что набрал не тот номер.

Калькулятор не отмечал ничего необычного. Антон не знал, что это значит: что данные чистые, или что калькулятор не умеет видеть, что нечистые. Или третий вариант: видит, но молчит.

Ты хотя бы скажи, что я сегодня сделал правильно.

КРИТЕРИЙ «ПРАВИЛЬнО» нЕ ОПРЕДЕЛЁн В ТЕКУЩЕМ КОнТЕКСТЕ.

Да я так и думал.

Вагон покачивался. Колёса стучали на стыках: та-дам, та-дам. Антон закрыл глаза. Не спал – просто закрыл. Видел в темноте ту самую руку. Поднятую. Раскрытую ладонь. Пальцы слегка разведены. Не машущую – помечающую. Я вижу. Я вижу, что ты уходишь.

Поезд тронулся. Толчок, ещё толчок, набор скорости. Гул колёс – ровный, механический, похожий на длинный гудок в телефонной трубке, когда абонент повесил, а ты ещё держишь.

Тело ехало домой. Голова оставалась в баре. Между ними сорок минут тоннеля и ничего.

Вагон пустел – станция за станцией, человек за человеком. Названия проходили мимо, как заголовки писем, которые не открываешь. Двери открывались, закрывались, кто-то входил, кто-то выходил. Силуэты, без лиц, без историй. Антон ни на кого не смотрел. Смотрел в окно – своё отражение на фоне тоннеля, полупрозрачное, нечёткое. Лицо, которое проступало и пропадало с каждой лампой. Было, не было, было.

Последнее тёплое место. Я сам его закрыл. Не они. Я.

Где-то далеко – голос в динамике, женский, записанный: «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция…» Антон не расслышал какая. Не важно. Все станции вели в одну сторону.

Чертановская. Знакомое слово, как собственное имя. Антон открыл глаза. Встал. Тело двигалось на автопилоте, мышцы знали маршрут лучше головы. Вышел. Двери закрылись за спиной – пневматический вздох, стук. Ещё одни двери, ещё одно «не оборачивайся». Поезд ушёл. На платформе остался только Антон и тишина.

Эскалатор вверх, короткий, Чертановская неглубокая. Наверху вестибюль, турникет на выход, стеклянные двери. Дежурная в будке, голова опущена – читала что-то или дремала. Антон прошёл мимо. Толкнул дверь плечом, вышел.

Другой воздух – не центр, не Преображенская. Здесь пахло тополями, мокрой землёй, чем-то из подвалов. Фонари через один, половина не горела, привычно. Те, что горели, давали жёлтый свет, который не доставал до тротуара, а висел в воздухе, как пыль.

Антон шёл по знакомой дороге. Два квартала, поворот, ещё квартал. Дорога, по которой он ходил каждый день – на работу, с работы, в магазин за хлебом, – и которую сейчас видел будто впервые. Не потому что изменилась. Потому что он.

В одной луже отражался фонарь – жёлтое пятно в чёрной воде. Антон обошёл. Дом-пятиэтажка. Кирпичный, жёлто-серый, с балконами. На одном из балконов велосипед, накрытый клеёнкой, через край капало. Их этаж – пятый. Темно.

Подъезд. Дверь с кодовым замком, сломанным с августа, открывалась просто так. Антон толкнул, петли скрипнули. Внутри: сырость, кошки, варёная капуста из чьей-то квартиры, старая краска. Запах подъезда, который не менялся, сколько Антон здесь жил. Лестница, перила металлические, холодные, стены крашеные в зелёный до половины, выше – побелка. Лифт не работал. Как обычно. Пешком на пятый этаж. На четвёртом лампочка перегорела, Антон поднимался на ощупь, рука по перилам. Ступеньки не считал.

У двери квартиры достал ключ. Вставил, но дверь подалась раньше. Открыта изнутри. Катя ждала. Говорил же – не жди. Катя не слушала. Подростки не слушают. Подростки ждут.

Антон вошёл тихо. Дверь закрыл за собой медленно, придерживая, чтобы не щёлкнул замок. В коридоре – темно, только голубоватый свет телевизора из комнаты. Пахло чаем, стиральным порошком, чем-то Катиным. Знакомый запах места, которое он по привычке называл домом: мать уехала к тёте Гале на пару недель и застряла до холодов, а здесь, в Чертанове, была съёмная квартира на двоих. Под всем этим ещё держался «Лесоруб» – табачный дым и кислое пиво на воротнике и в шерсти куртки.

Ботинки снял у порога, рядом с Катиными кроссовками – маленькими, белыми, с розовой полоской, заляпанными грязью. Единственная пара. Прошёл в комнату, стараясь не скрипеть полом – паркет старый, рассохшийся, каждая доска со своим голосом.

Катя спала на диване перед телевизором. На экране Кремль, голос ночного диктора – тихий, монотонный. Звук на минимуме, Катя убавила перед сном, но не выключила. На журнальном столике – чашка с недопитым чаем, чайный пакетик на блюдце, учебник физики раскрытый, страницы вниз. Катя готовилась к контрольной. Или делала вид.

Катина нога свесилась с дивана, стопа в полосатом носке, зелёный с белым. Рука под щекой. Волосы тёмные, прямые, упали на лицо, одна прядь шевелилась от дыхания. На лице – выражение, которое бывает только у спящих подростков: ни тревоги, ни радости, ничего. Чистый экран. Без процессов.

Антон выключил телевизор. Серая точка в центре, сжимающаяся, потом темнота. Стало слышно Катино дыхание, тихое, ровное, с лёгким присвистом на выдохе.

Взял плед с кресла – старый, клетчатый, с катышками – и укрыл Катю. Осторожно. Край пледа подоткнул – не сильно, чтобы не разбудить. Она пошевелилась, пробормотала что-то – может «Ант», может ничего – и не проснулась. Из-под пледа торчала нога в полосатом носке. Антон постоял секунду. Смотрел на неё – спящую, маленькую, с учебником физики на столике. Подросток, который ждал его до полуночи и заснул под новости. Его подросток. Его ответственность.

Ванная. Тесная: ванна, раковина, стиральная машина с облупленной эмалью, зеркало. Катины мелочи на полке – зубная щётка розовая, зубная паста, резинки для волос. Антоновы: щётка белая, бритва, пена. Два набора. Два человека в одной квартире, и каждый отдельно.

Кран. Холодная вода. Трубы загудели, секунду шла ржавая, рыжая, потом прозрачная. Антон умылся долго, три раза, четыре. Вода стекала по лицу, по подбородку, капала на майку. Хозяйственное мыло, которое покупала Катя, пахло детством и чужими кухнями. Антон тёр лицо, словно смывал не грязь, а слой.

Посмотрел в зеркало. Маленькое, с трещиной в правом нижнем углу, с каплями воды по краям. Лицо серое, глаза красные, щетина двухдневная. С виду – человек, который пришёл домой из бара, немного пьяный, немного уставший. По нему не видно ни этого тупого веса в затылке, ни Серёгиного голоса, ни Ленкиной руки в зеркале бара.

Кран капал. Вода с подбородка стекала к сливу. Антон стоял, руки на раковине, мокрые, и смотрел на себя, как на чужого.

Погасил свет. Вытер руки о полотенце, жёсткое, серое. Прошёл в маленькую комнату – шесть квадратных метров: диван, стул, полка с чужими книгами, окно с видом на гаражи. Лёг, не раздеваясь. Только куртку снял, бросил на стул. Свитер пах баром. К утру не выветрится. Одеяло пахло стиральным порошком. Чистое. Катя стирала. Она стирала его вещи, не спрашивая – как делают люди, которые живут рядом и считают, что это навсегда. Подушка была холодная с той стороны, где никто не лежал.

Синий прямоугольник в зрении. Пустой. Тёмный. Калькулятор ушёл в спящий режим. Или делал вид.

Сон пришёл сразу. Без снов. Без Агентова голоса. Без чисел в голове. Без счёта. А в последнюю секунду, перед тем как сознание выключилось, – Ленкин голос: «Пока тянет».