Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"

Глава 18: Звонок

Пахло канифолью, тёплым пластиком, сигаретным дымом и мокрым асфальтом, который люди натаскали на рынок с улицы. Радио на соседних столах спорило станциями и вместе сливалось в один ровный гул, как помехи на занятой линии. Антон сидел за чужим раскладным столом над вскрытым 486, в позднеутреннем Царицыне, среди газетных скатертей, модемов, дискет, блистерных мышей и россыпей железа.

Первая чистая работа с сентября. Не типография. Не Михалыч. Просто чужой компьютер, который надо поднять.

Отошёл разъём памяти, контактная площадка окислилась и потускнела. Антон протирал его школьным ластиком. Движение старое, рефлекторное – как когда-то протирал контакты картриджей на приставке, когда экран шёл полосами. Ластик снимал налёт. Под ногтем большого пальца чёрная крошка въелась в кожу и не отмывалась. Руки знали, что делать, и делали не спрашивая, и Антон был им за это благодарен, потому что в голове было пусто.

Голова была где-то в стороне, как зависший процесс: вроде есть, вроде занят, толку ноль.

Агент молчал уже шестые сутки, с той ночи на кухне, после короткого «Игнорируйте». Без синих прямоугольников, без процентов, без команд. Антон не скучал. Тишина в голове была плотнее воздуха, но своих мыслей от неё не прибавилось – только гул рынка и ластик на контакте.

Виктор Гавриленко. Тридцать четыре года. Двое детей.

Откуда-то из-за затылка, из того угла, где хранятся вещи, которые не звали. Имя пришло, пока пальцы тёрли контакт. Пришло и встало – тихо, без объяснений, как человек, который садится рядом на скамейку и ничего не говорит. Антон моргнул. Убрал. Вставил модуль обратно в слот. Щелчок. Продолжил.

Радиорынок жил своей нормальной жизнью: трогали корпуса, листали диски, торговались, считали мелочь на картридж. Никто не слышал голос в голове. Никто не знал, кто такой Виктор Гавриленко, и сколько у него было детей. Антон смотрел на рынок и чувствовал себя чужим. Интерфейс знакомый. Система другая. Между ним и этим местом стояла невидимая стена из трёх месяцев, девяти мёртвых и синего прямоугольника в голове.

С соседнего ряда:

– Серёга! Серё-ог! Ты модем берёшь или нет?

Имя воткнулось под рёбра. Коротко. Тупо. Без предупреждения. Антон ещё не знал – про увольнение, про допросы, про три дня в кабинете безопасников, про вопросы, на которые Серёга не мог ответить, потому что не знал, что отвечать. И тем более не знал, что файлы, которые его руки выкачали через банковский модемный вход, который обслуживал Серёга, привели службу безопасности банка к Серёгиной двери. Не знал. Но тело знало что-то, чего голова не собрала. Организм помнил вину раньше разума. Имя «Серёга» толкнуло в грудь, и Антон не понял почему, и ластик замер на контакте на полсекунды, и потом продолжил.

Клиент вернулся. Мужик в мятой кожанке, борода недельная, нос красный от холода или от другого.

– Ну что?

Антон нажал кнопку питания. Короткий писк самодиагностики – нормальный старт. Вентилятор загудел, система грузилась медленно – песочные часы, полоса, ещё полоса, потом рабочий стол. «Мой компьютер». Диск C, диск D. Всё живое.

– Сто пятьдесят, – сказал Антон.

Три полтинника. Антон взял, сложил пополам, убрал в карман куртки. Деньги были мятые. Сто пятьдесят рублей. Около шести долларов. Первые честные деньги за несколько недель. Конверт от Михалыча был другой: за молчание, за подвал, за «не спрашивай и делай». От михалычевых денег руки не чище. Эти за почищенный контакт. За то, что умел до всего.

Сто пятьдесят в кармане весили иначе. Легче. Или может, просто купюра меньшего номинала.

Достал пачку. Синяя, мятая, из ларька у метро. Закурил. Дым смешался с канифолью и чужим табаком и мокрым ноябрём, и запахом жареных пирожков откуда-то с края рынка, и бензином от проезжающих машин. Рядом пацан, лет четырнадцать, в надвинутой кепке, торговал дискетами из обувной коробки. «Игры! Doom, Duke, Герои!» Голос звонкий, уверенный, поставленный. Профессионал. Мысль щёлкнула сама: я был таким. Пять лет назад. Продавал кассеты и дискеты на другом рынке, за Савёловским вокзалом. Считал сдачу. Понимал, что уходит быстро, что медленно. Знал, какие дискеты бракованные, какие рабочие. Чувствовал пальцами – щёлкнешь по корпусу, послушаешь, как звенит шторка. Рабочая звенит чисто, битая – глухо. Был нормальным пацаном в нормальном городе. Тогда ему не приходило в голову, что так бывает – когда нормальное кончается. Не приходило, потому что нормальное кончается не сразу. Оно уходит по кусочкам: сначала – отец. Потом – институт, работа, сон. А потом ты стоишь на таком же рынке, только теперь тебе двадцать четыре, и в голове живёт чужая программа, и дискеты уже не звенят, и ты не пацан, и ничего нормального.

Затянулся. Дым уплыл в серое небо.

Попробовал сосчитать столы в своём ряду. Один. Два. Три – модемы. Четыре – диски. Пять, шесть – два стола впритык, это один или два? Семь…

Остановился.

Раньше числа ложились на предметы, как маркировка – одна ступенька, две ступеньки, семнадцать. Чётко. Без вопросов. Число стояло рядом с предметом, и предмет был учтён, и мир был посчитан, и от этого становилось спокойнее. Сейчас число семь повисло, ни к чему не прикреплённое. Семь столов – и что. Что это даёт. Ничего. Модуль отключился на кухне, на трещине в кафеле. Двадцать лет непрерывного счёта, и вот – выключатель щёлкнул. Антон попробовал ещё раз: восемь… нет. Восемь – это за изгибом ряда, он его не видит. Считать невидимое нельзя. Раньше – можно было. Раньше счёт продолжался за угол, за стену, в другую комнату: семнадцать ступенек вниз, четыре шага до двери, пять секунд до гудка. Сейчас – ничего за углом. Только угол.

Антон бросил считать. Опустил руку с сигаретой. Затянулся. Пепел упал на газету, которой был застелен стол, – «Вечерняя Москва» за прошлый четверг, заголовок про Лужкова, что-то про бюджет, буквы размытые от утренней росы. Антон скользнул по заголовку и не прочитал. Буквы были буквами. Числа были числами. Мир потерял адресацию – был массив данных без индексов. Всё в нём было – ступеньки, секунды, гудки – но ничего не было учтено.

Синий прямоугольник мигнул. Тусклый, ненавязчивый.

Температура

Одно слово. Антон приложил ладонь ко лбу. Тёплый. Чуть теплее обычного. Не замечал.

37.2. не критично

Число и два слова. Строчные, без заглавных букв. Тихий голос: диагностика, не приказ. Датчик на материнке: пищит, но не чинит. Почти забота. Нет. Просто наблюдение.

Пять дней назад Антон лежал на кухонном полу, считал трещины и не мог встать. Сейчас – чинил чужой 486 за сто пятьдесят рублей на рынке в Царицыне. Прогресс? Или инерция? Система работала: встать, одеться, доехать, сесть, взять отвёртку. Система не спрашивала, хочет ли он. Тело ехало по накатанной, как автобус без водителя. Маршрут, расписание, остановки. Пассажир внутри не управляет. Просто едет.

Холод. Конец ноября. Куртка, синтетический пуховик, дешёвый, шуршащий, молния заедала на нижнем зубце. Пальцы мёрзли, кончики синеватые, неловкие. Металл корпуса забирал тепло быстрее воздуха. Всё было холодным и серым. Небо, асфальт, лица. Москва между осенью и зимой.

Антон потерял три килограмма с сентября. Джинсы сидели свободнее, ремень на одну дырку туже. Тёмные круги под глазами стали постоянными – не от бессонницы, от чего-то другого, от чего-то более глубокого, чем недосып. Руки иногда тряслись – не всегда, не предсказуемо, просто тряслись на полсекунды, а потом переставали. Тело жило отдельно от Антона и сообщало ему о себе новости, которые он не запрашивал. Температура. Дрожь. Провалы в аппетите – два дня не ест, на третий съедает двойную порцию лапши из пакета и запивает холодной водой. Тело делало что хотело. Антон наблюдал.

У края рынка стоял таксофон. Жёлтый, с чёрной трубкой, исцарапанный на корпусе.

Будка зацепила взгляд – и тело напряглось раньше головы. Физическая память. Последний разговор с Катей: плохая линия, чужой фон, «просто не дома», обрыв на имени «Лёша», торопливое «я в порядке». Голос, в котором «в порядке» звучало как «не спрашивай». Антон с тех пор не звонил. Каждый день доходил до телефона и возвращался. Боялся – не того, что услышит, а того, что не сумеет спросить. Спросить означало узнать. Узнать означало – что-то делать. А он все эти дни не мог.

Сейчас ноги несли. Тело решило за голову.

Жетон упал в щель таксофона с коротким металлическим стуком. Антон набрал номер – домашний, семизначный, пальцы работали без участия памяти, как набирают пароль, который помнишь пальцами. Диск возвращался медленно после каждой цифры. Гудок. Длинный. Ещё. Ещё. Занято. Сбросил. Подождал – десять секунд, двадцать. Набрал снова. Занято. Третья попытка – на третьем гудке сняли.

– Антон.

Не «привет». Не «алло». Не «кто это». Его имя. Сказанное с тем весом, с каким произносят слово, которое репетировали в голове несколько часов, ожидая этого звонка. Катин голос. Сырой, севший, тихий. Она плакала – не сейчас, раньше. Остаточный. Вычерпанный. Так разговаривает человек, который проплакал всё утро и теперь говорит тем, что осталось.

– Кать, что там?

Три слова. Фраза сама стала короткой, рубленой, будто отвечала не сестре, а беде.

– Антон, послушай. Ну… тут вот что. – Проглотила что-то. Вздох, сырой, скомканный. – Лёша.

Лёша. Тот самый «из параллельного», которого Катя когда-то выдала за нормального мальчика в очках, с кассетой Prodigy. Потом Катя стала позже возвращаться. Потом – не возвращаться. Потом – звонить с чужих номеров, и каждый раз фон другой, и голос другой. И та оговорка: «в общежитии», поправилась на «в магазине». Антон тогда услышал и не связал, потому что был занят чужими данными, чужими файлами, чужой катастрофой.

– Он… ну, в общем. Не то чтобы… – Катя запнулась. – Там люди у него. Не студенты. Не то чтобы бандиты, ну… такие.

Пауза. Антон ждал.

– Долг, – сказала Катя. Слово выскочило быстро, как выскакивает то, что долго держали. – Не мой долг. Его. Но он…

Пауза. Антон слышал дыхание – прерывистое, с присвистом, как у человека, у которого нос заложен от слёз.

– Мне сказали, что я тоже. Что я тоже теперь. – Оборвала. Сглотнула. – Не деньги. Ну… не только. Там… в общем. Ну, всё такое.

Антон слушал и собирал. Катя рассказывала кусками – как рассказывают в шестнадцать лет: без порядка, с дырами, с повисшими обрывками, с «ну» через каждые три слова. «Ему нужно было, чтобы я…» – не закончила. «Один его друг, ну… такой, с бритой головой… он приходил…» – замолчала. «Маринке я не говорила, но она догадалась, и она ему сказала, что я хочу уйти, и он…» – голос тоньше, выше. «Он не бил. Просто…» Антон не спросил дальше. Додумывал за неё, и от того, что он додумывал, мир темнел по краям. Шестнадцать лет. Его сестра. Его мелкая. Которую он вёл за руку в первый класс и не мог защитить в шестнадцать.

Услуги. Поручения. Что-то, чего Катя не называла, потому что для этого у шестнадцатилетней не было слов, а если были – они не помещались в телефонную трубку. Угрозы – не ей напрямую, а через кого-то, через Маринку, через цепочку. Лёша узнал, что Катя пыталась уйти. Цепочка.

Руки побелели на трубке. Костяшки. Пальцы сжали пластик так, что заскрипело. Живот упал. Холод прошёл от горла вниз по рёбрам – тот самый холод, как тогда у таксофона, когда женщина в троллейбусе, когда понял что кто-то в опасности и линия – единственное, что между ним и бедой. Антон стоял, и ноябрь дул в спину, и пальцы белели, и Катя говорила, и каждый обрывок делал мир хуже.

Биохимия: адреналиновый выброс. не связан с заданием

Агент. Просто отметил: страх Антона – не по миссии. Фаза пятая: констатация. Не инструкция. Не команда. Только пометка.

– Мелкая. Тише. Тише. Стоп.

Три коротких команды подряд. Тон уже не братский – командный. Антон не выбирал – голос выбрал сам.

Катя замолчала. Дыхание в трубке – неровное, мелкое, частое. Человек, который плакал утром и пытается дышать нормально, и не до конца получается, и горло ещё перехватывает на каждом третьем вдохе.

Антон хотел сказать: кто он, где он живёт, я приеду. Хотел сказать: мелкая, я разберусь, я тебя вытащу. Хотел сказать что-то братское, что-то сильное, что-то, от чего ей станет легче. Не успел.

Потому что Катя сказала первой. И сказала не то.

Не «помоги мне». Не «приезжай». Не «что мне делать».

– Я позвонила тёте Гале, – сказала Катя. Интонация ровнее. Другой регистр – не плачущий, деловой. – Она говорит – приезжай. Я завтра иду за билетом. Барнаул. Плацкарт.

Пауза. Короткая. Деловая.

– Я посчитала – у меня хватает.

Ещё пауза. И потом – тихо, ровно, без колебания:

– Ты мне не нужен для этого. Я этого звонка ждала. Сказать, что уезжаю.

Она говорила как человек, который уже всё решил. Позвонила тёте Гале. Завтра – за билетом. Барнаул. Плацкарт. Денег хватает. Антон слышал не просьбу о помощи, а план.

«Ты мне не нужен для этого».

Руки начали трястись.

Не от страха за Катю. От чего-то, для чего у Антона не было слова. Гордость и ужас и стыд и облегчение – всё сразу, в одном клубке, который тело не могло размотать. Дрожь пошла от кистей вверх, к локтям. Телефонная трубка дрожала. Антон прижал её к скуле сильнее – пластик впечатался, больно. Не помогло. Рука тряслась вместе с трубкой. Горло перехватило – не слёзы, что-то другое, что-то ниже слёз, ближе к рвоте, чем к плачу.

Он хотел сказать: я приеду, я заберу тебя, я всё решу. Слова стояли в голове, готовые, правильные, братские, – и не вышли. Потому что она уже решила. Без него. Потому что его не было. Потому что он эти дни жил как на кухонном полу – не мог сосчитать, и от этого не мог встать, и от этого не мог позвонить, и от этого не мог спросить: кто такой Лёша и что он с тобой делает. А Катя – позвонила Гале. Посчитала на билет. До Барнаула. Посчитала. В шестнадцать лет. Ей хватало.

– Молодец.

Одно слово. Всё, что вышло. Горло отпустило на одну секунду, на один выдох, ровно на длину этого слова – и сжалось обратно. Глаза жгло – не слёзы, что-то сухое и горячее, как когда смотришь на монитор тридцать часов подряд и забыл моргать.

– Мелкая.

И ничего. Пятнадцать секунд тишины. Только шорох линии. Гул рынка, приглушённый трубкой. Таксофон ел молчание со скоростью один жетон за три минуты. Антон стоял, и пятнадцать секунд были длиннее, чем все эти дни после пола, потому что там время не шло, а здесь – шло, и каждая секунда чего-то стоила, и он молчал, и Катя ждала, и он не мог.

– Ты чего? – Катя. Не испуганно – раздражённо. Она уже говорила деловито, будто всё самое трудное сказала раньше. – Ты там?

– Да. Я тут. Молодец, мелкая. Ты молодец.

Больше слов не нашлось.

В голове – параллельный процесс, за словами, которые не вышли наружу. Ей шестнадцать. Она позвонила Гале. Посчитала на билет. А он в двадцать четыре не может посчитать столы на рынке. Не может сосчитать трещины на кафельном полу. Не может сосчитать, сколько человек пострадали из-за его рук. А она – посчитала. На плацкарт. Кто из них двоих старше? Кто из них двоих взрослый? Антон чинит чужие компьютеры и не может набрать домашний номер. Катя звонит тёте Гале, считает деньги и решает.

Катина шапка. Помпончик на нитке. Первое сентября. Горячая рука в его руке. Не отпускала на перекрёстке. Маленькая, семилетняя, вела его, а не он её. Он только думал, что ведёт. А она – держалась. За него. Потому что больше не за кого.

Катя разложила маршрут. Завтра – Казанский вокзал, кассы, купить билет. Поезд послезавтра вечером. Плацкарт, нижняя полка, если будет. Она знала маршрут – Москва, через Новосибирск, Барнаул. Около семидесяти часов в плацкарте, на нижней полке, под чужим бельём, под стук колёс, через половину страны. Она знала цену и знала, что хватает. Антон слушал и слышал не шестнадцатилетнюю, а взрослую. Взрослее, чем он. Потому что ей пришлось вырасти, пока Антон лежал на полу. Мать уехала. Отец ушёл. Брат – в подвале, ночами, с Агентом в голове.

– Ты придёшь на вокзал?

– Да.

Одно слово. Первое внятное обещание за несколько недель. Не задание от Агента. Не реакция на чужую команду. Его слово. Данное сестре. Данное.

– Антон. – Помолчала. – Ещё одно. Ты тоже странный последнее время. Я не спрашиваю. Но я вижу.

Молчание. Антон стоял у таксофона, и ноябрьский ветер лез под куртку, и трубка была тёплая от его уха и холодная снизу, и что тут скажешь. Она видит. Шестнадцать лет, а видит. Видит, что брат не спит, что брат худой, что у брата тёмные круги и руки иногда дрожат, и голос чужой. Видит. Не спрашивает. Потому что Катя умеет не спрашивать – научилась, когда отец ушёл и никто не объяснил.

– Вот, – сказала Катя.

Её «вот». Слово-точка. Слово-занавес. После «вот» ничего не бывает – только гудок. Катя так закрывала разговоры с детства. Всё сказано. Дальше – тишина.

Линия умерла. Время жетона кончилось. Гудок – длинный, ровный. Потом щелчок. Потом пустота.

Антон стоял у таксофона и держал трубку, хотя гудка уже не было. Пластик тёплый от уха, холодный от ветра. Мир вернулся – разом, как звук после контузии. Радио на трёх станциях, перекрывающих друг друга. Голоса торговцев. Кто-то спорил о цене. Пацан с дискетами кричал «Герои!». Мужик со стикерами звал кого-то через три ряда. Запах канифоли – тот же, что утром, те же люди, тот же ноябрь. Антон стоял, и мир вокруг не изменился ни на один стол, ни на один диск, ни на одного человека, а он – изменился. Пока он стоял тут – три минуты? четыре? – Катя сделала то, что он не мог все эти дни. Один звонок. Один план. Один билет. Барнаул.

Виктор Гавриленко. Двое детей. Кому они звонят?

Мысль пришла и ушла. Незваная, как фантомный звук модема в тишине. Антон не гнал и не звал. Моргнул – и мысль была. Моргнул – и нет.

Положил трубку на рычаг. Медленно. Повернулся спиной к таксофону.

Агент стал другим. Антон заметил ещё утром – по качеству пустоты. Три пометки за день: «Температура», «37.2», «Биохимия». Строчными, без приоритета. Диагностика, не приказ. Не приказал, пока Антон ехал в маршрутке и смотрел в окно на серую Москву. Не приказал, пока чинил 486. Не приказал, пока Катя плакала в трубку. Не приказал, когда Антон не мог говорить. Раньше Агент молчал по двум причинам: экономил ресурс или ждал команду от Оператора. Сейчас – другое. Был рядом. Ничего не требовал. Словно Агент слушал то же, что слушал Антон, и тоже не знал, что сказать. Словно по ту сторону границы, за швом, тоже кто-то стоял у таксофона и тоже держал трубку.

Михалыч

Антон замер. Слово повисло внутри – не в синем прямоугольнике, глубже, на границе, где его мысли переходили в чужие. Михалыч. Это Агент написал? Или Антон сам подумал, а Агент только озвучил? Раньше он чувствовал границу – вот его мысли, вот чужие, вот текст в прямоугольнике, вот собственный голос. Три месяца назад граница была чёткая, как шов между кафельными плитками. Сейчас – размыло. Две системы в одном корпусе, и Антон не всегда знал, какой процесс чей. Может – этот тоже не его. А может – впервые за три месяца его.

Но логику Антон видел. Своими глазами, своей головой. Кате нужен безопасный выход из Москвы. Лёшины люди – не школьная шайка, серьёзные. Михалыч – человек с сетью. Он может закрыть тему – позвонить, сказать слово, и Лёшины люди отойдут. Или может сделать хуже. Антону нужно к Михалычу. Не потому что Агент написал его имя. Потому что других ходов на доске нет.

Радиорынок стоял на месте. Столы. Люди. Диски. Холодный ноябрь. Ничего не изменилось. Пацан кричал «Герои!». Мужик перекладывал стикеры. Серое небо, серый асфальт.

Антон был другой.

Пять дней назад – кухонный пол. Потом автомат – типография, подвал, печать. Потом рынок. Чужие 486 за сто пятьдесят рублей. А Катя – шестнадцать лет, плацкарт, Барнаул. Позвонила и всё сделала. За один звонок тёте Гале. Антону понадобилось пять дней, чтобы встать с пола. Кате – один звонок.

Пошёл к выходу. Ноги шли быстрее, чем утром. Не бег – шаг, но с направлением. Впервые за несколько недель ноги знали, куда нести. Не к подвалу. Не к клавиатуре. Не на кухонный пол. Куда-то конкретное.

Биохимия: кортизол снижается. Адреналин стабилен. новая связка

Агент заметил сдвиг. Не страх. Не атака. Что-то третье, для чего у него, похоже, не было категории.

Антону нужна была информация. Что с Михалычем – кто давит, как давит. Неделями это шло у него фоном: крики в телефон за стеной подвала, обрывки про спонсоров, краску, кого-то сверху, брошенные трубки, записки на столе. Антон слышал и не собирал. Не хотел. Агент собирал за него. Три месяца пассивного наблюдения. Досье, которое никто не заказывал.

Калькулятор, который три месяца им управлял, теперь нужен был ему. Вот только арифметика в последнее время не работала. Может, эта – сработает.

Мысли прояснялись. Впервые за эти дни – не обрывки, а строки. Не туман, а текст. Михалыч зол из-за подменённых номеров. Один из спонсоров проследил фальшивый номер и задал вопросы. То, что неделями казалось просто шумом за стеной, наконец сложилось. Михалыч теперь тоже был в цепочке.

Михалыч – не только зубы и конверт. Он – человек, у которого своя сеть, связи, проблемы и уязвимости. Найти рычаг. Не давить – предложить. Три месяца наблюдений – в обмен на защиту. Агент знает о михалычевых делах больше, чем Михалыч думает. Три месяца антоновы уши работали на Агента. Теперь – Агент поработает на Антона.

Мимо прошла женщина с пакетами. Мужик нёс коробку с монитором – тяжёлым, старым, руки побелели на рёбрах картона. Пацан на велосипеде, в незастёгнутой куртке, по ноябрю. Нормальный мир. Нормальные проблемы: донести монитор, не простудиться, успеть до закрытия. Антон шёл через этот мир и мимо него, и впервые за эти дни мир не казался ему враждебным или чужим. Не потому что стал родным. Потому что Антону стало всё равно. У него было дело.

Данные по объекту «Михалыч»: доступны

Пять слов. Без заглавных букв, без восклицательных знаков, без приоритетов. Не приказ – предложение. Агент предложил тихо, как подают инструмент, не спрашивая, нужен ли.

Антон не стал ждать, пока инструмент разложат по столу. Имени хватило. Остальное он спросит сам.

Антон остановился на секунду. Радиорынок за спиной – гул, голоса, радио, уже дальше, уже тише. Впереди – улица, метро, Москва. Серое небо. Ветер нёс обрывок газеты по асфальту. Ноябрь кончался. Скоро декабрь. Скоро зима. Скоро – что-то, чему Антон ещё не знал названия.

Внутри – одна мысль. Не оформленная в слова, живущая где-то между грудью и горлом, где обычно стоит комок перед тем, как что-то сказать. Тень фразы. Контур. Что-то про задание, которое никто не давал. Что-то, что он всё равно сделает сам.

Антон шёл. Ветер в лицо, дым изо рта, шуршание куртки. Агент молчал, но был – тихое присутствие, не давящее, не командующее. Другое. Рядом. Не впереди и не сзади. Рядом. Впервые – рядом, а не сверху. Радиорынок остался позади. Его гул тонул за спиной, как тонет радиопомеха, когда уходишь от источника. Впереди – метро, и город, и Михалыч, и разговор, и цена, и долг. Но это потом. Сейчас – только шаг. И ещё шаг. И ещё. Первое направленное движение за эти дни. Не к подвалу. Не от чего-то. К чему-то.

Ноги несли. Голова догоняла.