Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"

Глава 7: Калькулятор без калькулятора

Запах краски.

Не типографской – обычной, малярной, из подъезда, где Ильич с четвёртого этажа третий месяц красил стены цвета больничного коридора. Запах тёк из-под щели входной двери, поднимался по углу комнаты, пропитывал подушку. Антон проснулся от этого запаха, как просыпаются от головной боли.

Будильник. Бабушкин, механический, с винтом, который заело ещё в прошлом году. Стрелки показывали час двадцать. День. Антон лежал на раскладном диване, в той же одежде, в которой пришёл из типографии – свитер, джинсы, носки, один из которых съехал на пятку, – и смотрел в потолок. Потолок тот же. Трещина у лампы в форме буквы У. Обои: узор с ромбиками, который был, когда мать ещё жила тут, когда Катя ходила в школу по утрам, и когда у него ещё были проблемы, которые решались перезагрузкой.

Три часа сна. Может, четыре – будильник стоял неточно. Словно и не спал. Тело чугунное, в голове тупая, ровная боль – обычная, усталостная, знакомая по ночным дозвонам и растворимому кофе на пустой желудок. Язык сухой, шершавый, как кусок картона. Глаза открывались с трудом, словно кто-то намазал веки клеем. Нормальное состояние для человека, который добрался домой поздним утром после ночи в типографии, лёг не раздеваясь, заснул мгновенно и проснулся с ощущением, что где-то внутри забыл выключить процесс, который ест ресурсы.

Синий прямоугольник в углу зрения – был. Пустая служебная рамка поверх зелёного прямоугольника с крыльца, который Антон так и не открыл. Будто одно окно насадили на другое.

Он лежал и смотрел на эту накладку секунд десять, пятнадцать, двадцать. Ничего. Агент молчал. Не спал – системы не спят, – но держал непрочитанное под собой, не разворачивая. После утренней камеры, которой не было, это молчание казалось Антону чем-то вроде пересборки. Что-то внутри калькулятора сверялось, перестраивалось. Или просто висело, занимая память и ничего не делая.

Пауза. Не настоящая – отложенная. От такой не отдыхаешь, потому что знаешь: она кончится ровно в тот момент, когда ты снова сможешь читать.

Он встал. Ноги отозвались не сразу – пришлось подождать, пока колени согласятся нести вес. Добрёл до ванной. Вода из крана была ржавой первые несколько секунд – так всегда в этом доме, трубам сорок лет, и никто не чинит. Умылся. Зеркало показало лицо, которое он не стал разглядывать, потому что изучать собственное лицо – занятие для людей, которым есть дело до того, как они выглядят, а ему сейчас было дело только до того, в каком он состоянии. Состояние – на троечку. Сойдёт.

Прошёл на кухню. Школьного рюкзака на спинке стула не было, значит, уже в школе. Куртка её осенняя, синяя, висела в коридоре, значит, надела ту, зелёную, тонкую, не по погоде. На кухонном столе, придавленная солонкой, записка её ровным крупным почерком: «Блинчики в холодильнике. Разогрей, если будешь дома. К.»

Антон достал блинчики. Творожные, Катя научилась у тёти Гали в Барнауле прошлым летом. Положил на сковороду – газ чиркнул спичкой, щелчок, синее пламя, шипение масла. Ел стоя, над плитой, обжигая пальцы о край блинчика. Рефлекс человека, который не садится за стол, потому что за столом ешь полчаса, а стоя – три минуты, и три минуты – всё, что ты себе разрешаешь. Масло капнуло на запястье. Слизнул. Блинчики были хорошие. Он отметил это мимоходом, как отмечают, что линия взялась с первой попытки. Факт, не эмоция.

Синяя рамка дрогнула. Из-под неё развернулось зелёное.

То самое, непрочитанное. Не новое – отложенное на несколько часов. С завитушками транслитерации, которые Антон уже узнавал автоматически: Оператор. Из будущего. Через канал, через Агента, через тот же сбившийся каталог мира, который утром пририсовал двору камеру. Задание, пришедшее ещё на крыльце. Антон стоял над сковородой с блинчиком в руке и смотрел, как зелёные буквы снова расправляются в его зрении – быстро, чётко, безразлично к тому, что он только что проснулся, что у него болит голова, что он ещё не допил воды.

Под зелёным снова проступил синий – Агентов перевод:

ЗАДАнИЕ: ПОЛУЧЕнИЕ ФИЗИЧЕСКОГО нОСИТЕЛЯ ИнФОРМАЦИИ.

МЕТОД: СОЦИАЛЬнЫЙ КОнТАКТ ИЛИ ФИЗИЧЕСКИЙ ПЕРЕХВАТ В ТРАнЗИТнОЙ СРЕДЕ.

ЦЕЛЬ: КУРЬЕР ОППОЗИЦИОннОГО ШТАБА.

нОСИТЕЛЬ: ВИДЕОКАССЕТА.

ВРЕМЯ: СЕГОДнЯ ДО 15:00.

Антон отложил блинчик на край сковороды. Вытер пальцы о полотенце – серое, с вышитым петухом, ещё мамино. Перечитал.

Транзитная среда. Ни запаха, ни жетона, ни липкого поручня – только точка на схеме. Антон сразу перевёл: украсть кассету в метро.

– Хорошо, – сказал он вслух. – Ладно. А теперь дай мне… дай то, что он прислал. Не пересказ. Оригинал.

Пауза. Прямоугольник мигнул.

Исходный текст оператора содержит нечитаемые сегменты.

Фрагменты: ████████ █████████ ██████.

Воспроизведение невозможно.

Чёрные прямоугольники вместо текста. Не цензура – кодировка сдохла по дороге. Антон такое видел каждый день: письмо приходит, а вместо «до свидания» вываливается каша.

– Ладно, – Антон потёр лоб. – Что конкретно от меня надо? По-человечески.

Курьер – мужчина, возраст от 20 до 40, точнее не установить. Перемещается – предположительно от штаба (район Комсомольской, вероятность средняя) до редакции (район Лубянки / Кузнецкий Мост, адрес не зафиксирован). носитель: вероятно видеокассета, по косвенным визуальным признакам. Окно времени: сегодня, вторая половина дня. Цвет одежды – данных нет. Источник: фрагментарная реконструкция из периферийной памяти носителя. Точность низкая.

– Из моей памяти. – Антон поставил сковороду на холодную конфорку. – Ты копался в моей голове. Когда?

ночью. Во время сна носителя. Косвенные данные: разговоры, адреса, визуальные фрагменты. Реконструкция маршрута по совокупности. Точность неполная.

Антон стоял и переваривал. Пока он спал – единственные три с половиной часа нормального сна за всё это время, которые вроде бы принадлежали только ему, – Агент работал. Рылся в памяти без спроса: разговор у Михалыча, визитка на столе, чужие обрывки фраз. Склеил из мусора маршрут. По точности – как утренняя камера, которой не было.

Значит, всё это он не выдумал с нуля. Взял реальный сор, который Антон сам бы никогда не поднял: чьё-то «штаб на Комсомольской», адрес редакции, мелькнувший на полях, лицо парня, которого Антон видел краем глаза и тут же забыл. Всё, что мозг пишет в фоновые логи и не считает важным. Агент полез в этот мусорный буфер и собрал из него маршрут.

Удобная схема. Для всех, кроме носителя.

– Ты не спишь.

Оптимизация ресурсов. Сон носителя – окно обработки данных.

– Спасибо. Очень по-человечески.

Антон выключил плиту. Тарелку не убрал – Катя придёт, уберёт или не тронет, и тарелка простоит до утра, и это тоже будет нормально. Записка. «Буду поздно. Позвони, если что. Блинчики супер. А.» Положил туда же, где была её, на стол, под солонку. Два человека, живущих в одной квартире, общались через записки на кухонном столе, как через почтовый протокол. Запрос – ответ. Подтверждение доставки – пустое место, где была записка. Всё на бумаге, всё асинхронно.

Куртка. Сумка матерчатая, серая. Советская спортивная – не новая, не старая, такие есть у каждого и ни у кого одновременно. В карман пятьсот рублей. Проверил доллары, открыл боковую стенку 386-го, посмотрел: конверт на месте, между кулером и блоком питания, четыреста двадцать долларов, нетронутые. Аварийный запас на несколько месяцев, если совсем прижмёт. Закрыл стенку.

Вышел.

Чертаново в час дня было мокрым и серым. У остановки бензиновая плёнка, троллейбусные провода гудели тонко, как зуммер на АТС. Антон сел у окна. Талон сунул в карман. За стеклом поплыли панельные дома, ларьки, гастроном, женщина с ребёнком у подъезда, мужик в трениках с мусорным ведром. Нормальная жизнь. Троллейбус подошёл не сразу; расписание на жёлтом столбе обещало одно, часы – другое, и в Москве это считалось порядком вещей.

Синий прямоугольник молчал уже почти привычно. Антон поймал себя на том, что проверяет его как шум в серверной: сначала слышишь каждый вентилятор, потом пугаешься только тишины. Контролёрша проверила талон и пошла дальше, а бабка с клетчатой тележкой начала объяснять соседке, что новый премьер хоть и молодой, но серьёзный. Политика ехала рядом, как запах мокрой куртки: отделаться нельзя, вслушиваться бессмысленно. Информация входила, не обрабатывалась, оседала где-то сбоку – как запись, которую потом, может быть, кто-нибудь прочитает.

Антон и не знал, сколько всего вокруг проходит через него именно так – мимо, краем, без разрешения. И после ночи с Агентом это уже не казалось безопасным.

На прямом участке троллейбус перестал раскачиваться. Антон закрыл глаза на секунду. За веками прямоугольник был на месте. Синий. Пустой. Ждущий. Открыл – и ничего не изменилось, только за стеклом деревья уже пошли сплошной полосой, без рывков и без поворотов.

На Чертановской стало только хуже: разовый билет за четыре рубля, тонкий, с магнитной полосой; турникет толкнул в бедро, станция загудела знакомо, подземно.

Эскалатор вниз. Длинный, советский, с резиновыми поручнями, которые двигались чуть быстрее ступенек, и ладонь медленно уползала вперёд, если не перехватывать. Антон положил руку – и пальцы начали считать.

Не ступеньки – ребристые линии на поручне, те канавки, которые проходят под ладонью одна за другой, равномерно, как тактовый сигнал. Одна. Две. Три. На тринадцатой Антон заметил, что считает. Попытался остановиться. Четырнадцать. Пятнадцать. Не получилось. Тело в режиме: пальцы двигаются, мозг послушно нумерует движения, и Антон ничего не может с этим сделать, потому что это не привычка, а рефлекс, а рефлексы не отключаются по запросу. Он читал когда-то, что навязчивый счёт – это способ мозга справляться с тревогой. Возможно. Или просто привычка человека, который почти всю жизнь считает всё подряд: байты, пакеты, строки кода, ступеньки до подвала типографии – семнадцать штук, – и теперь уже не может перестать.

Двадцать. Двадцать один.

Запах бензина и махорки. Сарай под Барнаулом, восемьдесят шестой год, доски в щелях, полоска света на масляном полу. Большие ладони дяди Рината, тёмные, в мазуте, с обломанными ногтями, обхватывают Антоновы детские руки, кладут на корпус карбюратора. Железо тёплое, вибрирует под пальцами, и вибрация идёт по рукам вверх, в плечи, в грудь. «Понимаешь, Антошка, – голос негромкий, с алтайским растяжением на гласных, спокойный, как голос человека, который привык разговаривать с машинами больше, чем с людьми, – мотор – штука, которая не врёт. Если внимательно слушать. Трещинка на свече – свеча просит замены. А вот этот свист – не мотор свистит, это воздух просачивается мимо прокладки. Слушай. И не лей воду на карбюратор».

Ринат в восемьдесят шестом – инженер на заводе, руки всегда в масле, рубашка в клетку, голос ровный. Ринат в девяносто девятом – завод встал, пенсии нет, сердце барахлит, тётя Галя работает за двоих. Мотор, который не врёт. Завод, который соврал.

Двадцать шесть. Антон моргнул. Барнаул пропал. Эскалатор ехал вниз, гудел на своих пятидесяти герцах, нёс людей. Москва. Сентябрь. Метро. Резиновый поручень под ладонью. Чья-то спина впереди – мужчина в куртке читал газету, сложенную вчетверо.

Ринат учил слушать технику. Антон слушал прямоугольник. Тот врал.

Переход на Серпуховскую. Потом Кольцевая. Давка не сильная – середина дня, не час пик, – но люди были, и Антон лавировал между ними автоматически, как человек, который ездит в метро каждый день и давно перестал думать о том, куда ставить ноги. Тело знает. Оно всегда знает раньше, чем голова.

В руке газета «Московский комсомолец» за три рубля, купленная у лотка рядом с троллейбусной остановкой. На первой полосе фотография нового премьер-министра, чью фамилию вся страна выучила ещё в августе и которая до сих пор не успела затереться до обычности. Моложавый, с острым взглядом – из тех лиц, которые смотрят с газетной страницы так, будто знают что-то, чего ты не знаешь. Рядом заголовок про Чечню крупным шрифтом, и Антон скользнул глазами мимо, потому что Чечня в газетах осенью девяносто девятого была как погода – везде, всегда, неотменяемая, и единственный способ жить рядом с ней – не вчитываться.

В углу зрения – рябь. Агент что-то делал: прямоугольник мерцал тонкой полоской, как модем в фазе рукопожатия. Антон чувствовал это как лёгкое давление в висках – не боль, а присутствие. Как если бы кто-то стоял за плечом и дышал в затылок.

Маршрут подтверждён: станция Красносельская, ожидаемое время 14:23.

Антон остановился посреди перехода. Кто-то сзади ткнулся ему в спину – «Куда встал!» – и обошёл.

– Калькулятор. – Антон сложил газету пополам, прижал к бедру. Губы почти не двигались. – Красносельская – это Сокольническая линия. Следующая после Комсомольской. А курьер, ты сказал, идёт с Комсомольской. Куда мы едем?

Пауза. Давление в висках усилилось – Агент перезапрашивал. Антон чувствовал это как вспышку – яркую, чёткую – схема метро, красная линия, стрелка, надпись «Комсомольская». Его собственная память, извлечённая чужой логикой, прокрученная через чужой фильтр и выданная обратно с ошибками.

Коррекция. Точка перехвата – Комсомольская.

Штука, которая называет себя оптимизатором, путает станции на карте, которую вытащила из его же головы. Берёт данные из Антоновой памяти – и перемешивает. Не врёт – хуже. Заполняет пустоты приближением. Подставляет похожее вместо точного. Словно кто-то взял карту метро, перетасовал названия и повесил обратно, и сам не заметил. Красносельская похожа на Комсомольскую: обе на красной ветке, обе на слух начинаются с «К», обе по пять слогов. Для человека, который ни разу не стоял на этих станциях, – одно и то же. Для Антона, который ездил по этой ветке с пятнадцати лет, – разница в два перегона.

Вот тебе и оптимизатор.

Антон дошёл до Кольцевой. Поднялся по переходу – счёт дёрнулся по привычке, но не завёлся: ступеньки кончились раньше, чем мозг поймал ритм.

У выхода к вестибюлю – ларёк. Московский, стихийный, как у каждого метро, – стекло мутное, картонка от руки: «Всё по 10 и по 40». Внутри, за стеклом, сигареты россыпью, жвачка, дезодоранты, шоколадки поштучно, и водка. Три вида: одна подешевле, одна подороже и одна совсем безымянная, в прозрачной бутылке, без этикетки, о качестве которой лучше не думать.

Антон взял ту, что была с нормальной этикеткой. Пол-литра. Сорок рублей. Мятая купюра из кармана. Тётка за стеклом, с химической завивкой и сигаретой в углу рта, бросила монету сдачи на прилавок, не глядя. Сдача для неё не деньги, а ритуальный мусор, который положено отдать. Антон подобрал, сунул в карман. Бутылка легла в сумку – тяжелее, чем ожидаешь, пятьсот граммов стекла и жидкости, которые оттягивают ремень и давят на плечо.

Зачем водка, Антон не формулировал. Где-то на одной сисопке Ленка бросила в общий разговор: «Водка из морозилки – лучшее снотворное для тех, кто в три ночи не может выключить голову». Она тогда сидела на подоконнике в чужой кухне, бутылку пива держала двумя руками, как кружку с чаем, и говорила это как давно проверенный бытовой факт. Голос низкий, с хрипотцой, от сигарет или от природы – Антон не знал и спрашивать бы не стал. Он запомнил, кивнул и посмотрел в сторону, потому что на Ленку лучше было не смотреть долго. Можно привыкнуть.

Сейчас просто купил бутылку. Связи не выстраивал. Не сказал бы и под пыткой, что помнил эту фразу именно из-за неё. И уж точно не признался бы, что тогда, на той кухне, едва не сказал ей в ответ правду: что сам тоже лежит в три ночи и считает всякую ерунду, лишь бы не слушать голову и щелчки труб в стене. Чужие беды в голову не звал: своих хватало.

И всё-таки память подкинула самое липкое: не то, что нужно, а то, что однажды сказали правильным голосом в правильной кухне.

Платформа Кольцевой. 14:05 на часах, тех самых электронных «Монтана», которые Антон носил с девяносто седьмого и которые отставали на минуту в неделю, но Антон эту минуту учитывал и не поправлял, потому что иначе пришлось бы признать, что часы врут, а Антону нравилось думать, что они просто идут в своём времени.

Встал у колонны. Облокотился. Развернул газету – не читать, а держать. Ширма. Над бумагой – глаза. Правая рука под ней свободна. Левая держит «Московский комсомолец» с лицом нового премьера и заголовком про Чечню. В сумке бутылка водки и ничего больше. В голове – синий прямоугольник, и в прямоугольнике время, которое тикало.

Курьер по плану в 14:23. Восемнадцать минут.

Антон считал людей на платформе – автоматически, как дышал. Восемь. Девять. Одиннадцать – двое вышли из перехода, мужчина и женщина, она в берете, он в кожанке. Тринадцать. Потом перестал, потому что людей стало слишком много, а слишком много – шум, не число.

У автомата с газированной водой, пустого, неработающего, с табличкой от руки «Нет воды», Антон остановился. Достал бутылку. Отвинтил крышку – сухой хруст. Сделал глоток. Маленький. Как лекарство – глотнул и закрыл. Водка обожгла горло, кислым теплом потекла вниз, и где-то за грудиной разлилось неправильное тепло – резкое, как ожог изнутри.

Прямоугольник – синий, привычный, ровный – мигнул.

И пропал.

Исчез. Как если бы кто-то выдернул кабель питания из монитора – щёлк, и экран чёрный. Антон успел подумать: «Ого». И всё.

Тишина.

Настоящая.

Не обычная пауза Агента – та всегда что-то весила, как присутствие человека, который стоит за спиной и смотрит в твой монитор. Это было другое. Отсутствие. Пусто. Ничего. Как комната, из которой вынесли мебель, и ты стоишь и слышишь, как звучат стены.

Гул эскалатора вдалеке. Шаги, каблуки по мрамору. Пара рядом – женский смех, что-то про «нет, ну ты серьёзно?» Где-то на другом конце платформы музыка из чьего-то кармана, «Руки Вверх», «Он тебя целует», или что-то из них, неразборчивое на расстоянии, с мелким шипением динамика. Гудение ламп – жёлтых, дневных, ртутных. Воздух метро тёплый, тяжёлый, с привкусом металла и озона.

Голова Антона была его.

Впервые с ночи в подвале типографии. С того момента, когда синий прямоугольник появился, Антон ни разу не оставался один в собственной голове. Всегда – кто-то. Присутствие. Давление в висках. Мерцание на периферии зрения. Текст, который выводился или готовился быть выведенным. Даже когда Агент молчал, он был там. Фоновый процесс. Резидент в памяти. Занимает ресурсы, даже когда ничего не выводит.

А сейчас – никого.

Антон слышал собственное дыхание. Слышал, как кровь стучит в ушах – ровно, глухо, без ритма. Слышал, как далеко, очень далеко гудит эскалатор, и этот гул был чистым, незамутнённым, как звук, когда снимаешь наушники после долгого сеанса.

Двадцать секунд.

Глаза защипало. Глупо. Двадцатичетырёхлетний парень стоит на платформе метро, с газетой и бутылкой водки, и у него щиплет глаза, потому что в голове тихо. Кто-то у соседней колонны обернулся – женщина в берете, та самая, посмотрела. Антон закашлялся. В кулак. Водка. Крепкая. Не в то горло.

Женщина не отвернулась. Смотрела ещё секунду – лишнюю, от которой хочется стать прозрачным. Потом отвернулась.

Двадцать секунд – самое дорогое, что у него было с ночи. Голова – его, и больше никого. Дороже пятисот рублей от Михалыча. Дороже трёх часов сна. Дороже Катиных блинчиков. Тишина после починенной сигнализации в подъезде.

И мысль – нелепая, детская: а что если выпить ещё. Залить. Всю бутылку. Пол-литра водки – и может, он пропадёт совсем, может, канал разорвётся, может, Агент не сможет переподключиться. Мысль прожила полсекунды. Система адаптировалась, водка больше не козырь. Не вариант.

Потом – щелчок. Не звуковой. Внутренний. Реле.

Прямоугольник мигнул и появился – чуть другой, чуть ярче, словно перезагрузился с заводскими настройками:

Биохимическая аномалия обнаружена. Тип: этанол.

нейрональная блокада снята. Адаптация применена.

– Я тебе не давал согласия, – сказал Антон. Тихо. В газету.

Согласие не требовалось. Анализ нейрохимии показал временную деградацию интерфейса. Решение автоматическое.

Водка выбила Агента из связи на двадцать секунд. Двадцать секунд Агент не мог подключиться. Потом он пересобрался. Адаптировался под этанол. Теперь водка больше не сработает. Один раз. Двадцать секунд.

Антон убрал бутылку, завинтил крышку. Водка больше не имела смысла – ни как снотворное, ни как лекарство, ни как способ побыть одному. Сунул обратно в сумку.

Ладно.

Посмотрел на часы – 14:15. Восемь минут до курьера. Двинулся к центру платформы, туда, где по расчёту Агента должен войти человек с кассетой в сумке.

Людей стало больше. Антон считал и бросал: четырнадцать, пятнадцать – много, достаточно, толпа. Фокусировался на силуэтах: рост, плечи, сумки через плечо.

Курьер прибудет в 14:23. Интервал до точки перехвата – 14 минут. Расчётное время действия: 14:44.

Антон замер.

Цифры. Четырнадцать двадцать три плюс четырнадцать минут. Тридцать семь.

Не четырнадцать сорок четыре.

Антон проверил ещё раз. Агент ошибся на семь минут. В сложении. Самых обычных двузначных чисел.

– Калькулятор. – Пальцы сжали край газеты. – Двадцать три плюс четырнадцать – тридцать семь.

Пауза. Секунда. Две. Три. За эти три секунды Антон успел подумать только плохое: не услышал; услышал и молчит; услышал и сейчас решает, чем ответить.

Подтверждаю. Коррекция применена. Расчёт пересмотрен.

Ожидаемое время действия: 14:37.

Антон смотрел на текст. Коррекция применена. И всё.

Камеру ещё можно было списать на ошибку. Красносельскую – на карту, вытащенную из его головы. Но двадцать три плюс четырнадцать – это уже простейшая математика. Трещина сидела глубже.

Антон понимал принцип. Любой софт живёт на модулях: один правит текст, другой считает, третий рисует. Текстовый редактор сам не складывает, для этого есть отдельная утилита. А здесь модуля нет. Значит, и все эти его «вероятность 73%» или «эффективность выше на 26 пунктов» могут быть не числами, а правдоподобием в числовой форме.

Извиняться он тоже не умел. У него вместо «обсчитался» было «коррекция применена».

И это било сильнее самой ошибки. Ошибка бывает у любого. Но внутри у него не было даже нормального слова для сбоя – никакого «не знаю», никакого «проверь ещё раз». Сразу готовый деловой тон.

Ему что-то написали – команду, то, что он сам называет «промпт»; пустили работать. А дальше он жил тем, что находил в голове носителя: карта, адреса, факты, вычисления без отдельного модуля. Полезный софт с багом глубже, чем хотелось бы. Не чудо. Не кара. Система с провалом там, где его быть не должно.

Антон смотрел на это уже почти по-рабочему. Чужая система, где догадка и знание звучат одинаково уверенно. Три ошибки подряд: факт, география, математика. Каждая следующая хуже предыдущей. Как когда лезешь в чужой код ночью, злой и уставший, и понимаешь, что дело не в одной функции – оно так написано с самого начала.

И это было страшнее утренней камеры. С камерой ещё можно было сказать: ошибся. Про систему так уже не скажешь. Система была так устроена.

До этого Агент был либо инструментом, либо надзирателем. Теперь в нём впервые проступила поломка как свойство. Не разовый глюк. Устройство со своим характером сбоя.

– Калькулятор без калькулятора, – сказал Антон.

Фраза легла точно.

– Запомню.

Прямоугольник помолчал.

Антон сложил газету. Сунул в сумку, поверх бутылки. Посмотрел на часы – 14:19. Четыре минуты.