Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"

Глава 4: Транс

Стук клавиш.

Ровный. Без пауз. Без возвратов.

Кто-то печатал. Не он. Или он, но не совсем. Антон слышал далёкое, как из-под воды, размеренное постукивание пластмассы и знал: так живые руки не работают. Пальцы спотыкаются, догоняют опечатку, возвращаются, стирают. Эти не возвращались. Ни одного исправления.

И всё же это были его руки. Он чувствовал каждое движение. До самых кончиков. Безымянные и мизинцы, которыми он в жизни почти не пользовался, сейчас работали ровно, как указательные. Обе руки превратились в один инструмент.

Антон попытался открыть глаза шире. Веки не слушались. Как после заморозки у стоматолога.

Стук продолжался.

Где-то за стеной вздохнул мотор. Короткий пуск, ровный гул. Антон знал этот звук так же, как знал голос сестры. Ротапринт пошёл.

Не сам. Его руки. Мышка кликнула правильные пункты, команда сработала, вал начал своё дело – всё это через него, без него. Он был внутри собственного тела и не имел к нему отношения.

Из носа пошла кровь. Он почувствовал тёплое на верхней губе. Пальцы продолжали стучать.

И тут – впервые за длинные чёрные минуты – Антон испугался не того, что не может открыть глаза как следует.

Он испугался того, что не хочет.

Началось с холода.

Бетон. Спина. Подвал. Антон лежал на полу, щекой к линолеуму, и сверху, через лестницу и щель под дверью, сочилось радио. Тётя Зина всегда засыпала под «Маяк». Новости шли сквозь шум:

«…до выборов в Государственную Думу остаётся девяносто четыре дня…»

Девяносто четыре. Декабрь. Сентябрь ещё не кончился, а страна уже жила декабрём, Чечнёй, взрывами, преемником и разговорами у метро. Антон сел не сразу. Шея затекла, рот был сухой, на языке – вчерашний кофе. Часы на стене – семь пятьдесят. Значит, проспал час с лишним.

Радио наверху зашуршало и опять выдало тот же сентябрь: рубль к доллару, войска в горах, выборы. Чужие большие слова доходили до подвала только обрывками, как через плохую линию.

Где-то между этими обрывками Антон вспомнил звук соединения. Пятая минута, ровный гул несущей. Две недели назад ему уже снилось, будто в подвале снова подал голос его сгоревший модем, и он проснулся счастливый на полсекунды, пока не понял, что это сон. Сейчас счастья не было. Только тот же самый гул в памяти и лампа над головой, которая светила одинаково в три ночи и в восемь утра.

Подвал вообще жил без времени: наверху уже, наверное, открывали ларьки и чайники, а здесь всё ещё тянулась та же ночь. И штука в голове жила именно по этому подземному времени, где нет ни утра, ни передышки.

До восьми оставалось десять минут, но ровно к восьми Михалыч почти никогда не приезжал. Где-то в Раменском у него были серьёзные люди и ночь без сна. То есть пока не пожар.

Антон перевернулся на спину, подтянул колени и встал на четвереньки. Как больная собака. Колено хрустнуло. В двадцать четыре такие звуки раздражают сильнее, чем в шестьдесят, потому что понимаешь: рано ещё.

Он добрался до раковины в углу, открыл ржавый кран, сунул голову под ледяную воду. В затылок кольнуло там, где вчера приложился о стеллаж. Он зашипел, вытерся рукавом и только тогда заметил в углу зрения синий прямоугольник.

ВнИМАнИЕ: СУБЪЕКТ ПРОСнУЛСЯ

ВРЕМЯ ПОТЕРЯнО: БОЛЕЕ ЧАСА

ОСТАВШИЙСЯ СРОК: МЕнЕЕ 47 ЧАСОВ

нЕМЕДЛЕннО ПРИСТУПИТЬ К ВЫПОЛнЕнИЮ

– Подожди, – сказал Антон. – Что значит «потеряно»?

Пауза у штуки была длиннее обычной.

УТОЧнЕнИЕ: СОСТОЯнИЕ нОСИТЕЛЯ ИнТЕРПРЕТИРОВАЛОСЬ

КАК «ОБРАБОТКА ЗАДАнИЯ».

– Я спал.

Ещё пауза.

МОДЕЛЬ УТОЧнЕнА.

ПОВТОР ИСКЛЮЧЁн.

– То есть если я ещё раз усну мордой в пол, ты опять решишь, что я молодец и выполняю задачу?

МОДЕЛЬ УТОЧнЕнА.

Антон коротко хмыкнул. Почти смешно. Уснул мордой в бетон, очнулся в крови, а это, выходит, тоже считается работой. Полежал. Подумал. Выполнил.

Ничего из этого он не выбирал. Ни страну с её новостями. Ни подвал с его бетоном. Ни синий прямоугольник перед глазами.

Наверху скрипнул стул. Радио приглушённо запело что-то про любовь, а потом снова полезло в новости. Этот шум был из нормальной жизни. Тётя Зина, сентябрь, выборы, утро, люди наверху. Антон вытер лицо ещё раз и сказал:

– Напомни задание. Только тише. От твоих заглавных башка трещит.

ЗАДАнИЕ:

РАДИКАЛИЗИРОВАТЬ ОППОЗИЦИОннЫЕ СМИ.

МЕТОД: ТИПОГРАФСКИЕ нОСИТЕЛИ.

СРОК: МЕнЕЕ 47 ЧАСОВ.

– Это я помню. Дальше что?

Ночью всё это уже казалось бредом. Утром бред почему-то стал плотнее.

С конкретными страницами, конкретной бумагой и этим подвалом, из которого некуда деться.

УТОЧнЕнИЕ:

ОТКРЫТЬ ВОССТАнОВЛЕннЫЙ ФАЙЛ ВЁРСТКИ.

ВСТАВИТЬ ДОПОЛнИТЕЛЬнЫЙ МАТЕРИАЛ В РЕКЛАМнЫЙ БЛОК

нА СТРАнИЦЕ 27.

СОХРАнИТЬ КАК ОТДЕЛЬнЫЙ ФАЙЛ.

ИСХОДнАЯ ВЁРСТКА ОСТАнЕТСЯ нЕТРОнУТОЙ.

Два файла. Один – Михалычу. Второй – этой дряни.

– И по-человечески нельзя?

ВнИМАнИЕ: Режим вывода скорректирован.

Заголовки – прежний формат. Текст – нормальный регистр.

Это приемлемо?

– Приемлемо, – сказал Антон.

Заголовки всё равно кричали, но остальной текст хотя бы читался не как ор на стадионе. Маленькая «н» на месте большой никуда не делась, но теперь это выглядело не как поломка, а как уродливая заплатка.

– Теперь бумага. Я не могу просто так взять её со склада.

Запрос памяти: бумажные запасы, места хранения, учёт.

В голове будто быстро перелистнули чужой каталог. Стеллаж у задней стены. Пачки по пятьсот. Выцветшая дешёвая бумага, которую никто толком не считает. Три рулона у лестницы, мимо журнала, михалычев левак. Вспышка исчезла.

Анализ: достаточно неучтённого запаса.

– Не лезь туда без спроса.

Принято к сведению.

При необходимости запрос повторится.

Антон оглянулся на перегородку. За ней стоял ротапринт – старый, бежевый, пахнущий краской. Не большой офсет, а рабочая лошадь для срочных мелочей. От файла до бумаги – считанные минуты. Штука это знала, потому что уже рылась у него в памяти.

Он знал и сам: пластину ставишь вручную, экспозиция короткая, вал капризный, зато всё делается на коленке. Для ведомостей, бланков, листовок – идеально. Для тихой маленькой катастрофы тоже.

– Ладно, – сказал Антон. – Диктуй.

Он сел за компьютер. На экране была открыта вчерашняя вёрстка. В углу экрана висела иконка свёрнутых Героев. Ночью, между правкой файла и звонком Кате, он ткнул «быстрый бой», посмотрел, как игра провела раунд за него, и отвлёкся. Иконка так и висела.

Остальное было до смешного обычным. Курсор мигал на вёрстке. Файл был на месте. Страница двадцать седьмая пустовала там, где у Михалыча всегда запаздывали рекламодатели. Компьютер привычно гудел, как все последние годы. Самый нормальный экран в самом ненормальном утре.

На столе стояла кружка с вчерашним кофе и плёнкой сверху. Клавиатура была тёплая от постоянных рук. Дешёвая, китайская, с буквой «Й», которая иногда заедала. Он никогда не считал себя быстрым наборщиком. Надёжным – да. На скорость – нет. Он был тем, кто чинит, а не тем, кто отбивает текст как машинистка.

Он почему-то подумал, что будет особенно смешно, если именно сейчас эта клятая «Й» залипнет посреди самого незаконного слова в его жизни.

Голова не болела. Это тоже был знак.

Антон нашёл нужный рекламный блок. Белое поле между скучной молодёжной программой и ещё более унылой торговлей.

Оригинальный файл для Михалыча лежал тут же, нетронутый, как и обещала штука. Вот это бесило отдельно: она всё выстроила аккуратно. Не ломай работу хозяину, просто сделай рядом вторую, плохую реальность.

– Курсор на месте.

Первое предложение появилось в прямоугольнике:

Граждане России, настало время взглянуть правде в глаза.

Он набрал. Медленно, как всегда, четырьмя-пятью пальцами. Потом второе. Следом третье. Обычная кислота про реформы, хаос, украденное будущее. Так писали сотни газет. Ничего уголовного. Пока.

Он печатал примерно сорок слов в минуту, если не торопили. Не слепым методом. Не особенно красиво. Достаточно, чтобы делать работу. Набор никогда не был его сильной стороной. Оттого происходящее казалось ещё подозрительнее: штука полезла туда, где он был слабее всего.

Любая оппозиционная газета девяносто девятого так умела: сначала тоска по обещаниям, потом слово «народ», потом лёгкий яд в сторону власти. Если бы всё ограничилось этим, можно было бы даже назвать это работой.

Четвёртое предложение было уже жёстче.

Пятое – хуже.

– Стой, – сказал Антон.

Прямоугольник замер.

– Это уже не «усиливает». Это меня под статью, а Михалыча – на серьёзный разговор. Ты понимаешь, что такое призыв?

Уточнение термина «призыв» запрашивается?

– Я понимаю. Это ты не понимаешь. У нас за такие бумажки не спорят – приходят.

Команда получена от Оператора.

Вариативность ограничена.

Риторика должна выйти за рамки допустимого.

– Для кого допустимого? Для вас там? Меня здесь сажать будут.

Он и статьи-то не помнил толком. Двести восемьдесят? Двести восемьдесят вторая? Какая разница. Он знал только простое правило девяносто девятого: некоторые бумажки лучше не печатать, если хочешь потом вернуться домой.

Оператор классифицирует риск как приемлемый.

– Оператор не сидит в подвале на Бауманской. Оператор не объясняет моей сестре, куда я делся.

Если дело пойдёт плохо, Михалыча сначала вызовут на разговор. Потом вспомнят, кто в ту ночь сидел за машиной. Потом всё это дойдёт до Кати – не через официальную бумагу, а через пустую квартиру и чужие голоса у двери.

– Оператор не может зайти со мной в камеру. Не может сидеть рядом в СИЗО и рассказывать, что риск был приемлемый.

Он сам удивился, что сказал это вслух так ровно. Обычно такие мысли живут где-то под грудной клеткой, вместе с мусором, и наружу не выходят. Но штука говорила о риске как о расходнике, и от этого хотелось отвечать грубо и точно.

Прямоугольник промолчал.

– Давай я напишу помягче. Скучно, легально, но сработает. «Честные выборы». «Власть должна услышать народ». Газеты так делают каждый день.

Предложение зарегистрировано.

Передача в обратный канал невозможна.

Оператор не принимает коррекций от носителя.

– А если я просто откажусь?

Последствия:

1. отказ носителя будет зарегистрирован.

2. возможна смена параметров симбиоза.

3. возможны вспомогательные методы.

– Вспомогательные методы – это боль.

Подтверждаю.

– А если я сам сделаю так, чтобы не мог печатать?

После этого в основании черепа что-то щёлкнуло. Не больно. Хуже.

носитель находится в нестабильном эмоциональном состоянии.

Рекомендация: стимуляция.

И сразу стало тепло.

Сначала – просто тепло, будто кто-то подул в затылок.

Потом сердце пошло быстрее. Кровь ударила в виски и пальцы. Усталость, бетон, недосып, пустой желудок – всё осталось, но ушло на второй план, как мебель в тёмной комнате. Клавиатура приблизилась. Лампа над столом стала резче. Радио сверху провалилось куда-то далеко.

Он ухватился за Катю, как за поручень. Чертаново. Шестнадцать лет. Пылесос вчера. Лёша в очках. Образ всплыл и тут же ушёл в сторону. Не потому, что стало всё равно. Потому, что мозгу велели заниматься не этим.

Он заставил себя повторить – нарочно. Катя, мать, Барнаул, виза, Калифорния. Всё было на месте – но словно по ту сторону стекла. Не исчезло. Просто перестало иметь право голоса.

Ладони, только что холодные после воды, стали тёплыми и влажными. Мышцы плеч и рук налились готовностью, которой Антон за собой не знал. Его потянуло что-то делать. Всё равно что. Хоть печатать, хоть таскать бумагу, хоть крутить вал. Лишь бы не сидеть неподвижно.

Зрение сузилось. Боковое поле расплылось, центр стал острее. Клавиатура лежала перед ним так ясно, будто её подвинули ближе. Даже прямоугольник в углу стал чётче. Всё остальное отступило.

Шум сверху – радио, шаги, скрип стула – не исчез, но потерял вес. Слышно было всё, важным осталось одно. Антон вдруг понял: ему оставили только узкий проход вперёд. Всё по сторонам никуда не делось. Просто перестало иметь значение.

– Ты мне что сделал?

Усиление симпатического тонуса.

Плюс дофаминовый сдвиг приоритетов.

Плюс лёгкое сужение внимания.

– Три штуки сразу?

Три гарантируют результат.

– Убери.

Естественный спад через 30-90 минут.

– Сейчас убери.

не подлежит отмене.

Антон встал. Даже сделал шаг от стола. И вернулся обратно. Ноги слушались. Просто команда «уйти от клавиатуры» вдруг стала слабее любой другой. Сесть было важнее. Печатать – важнее всего.

Он сделал второй заход. Переставил ногу, выровнял плечо, уже почти повернулся к двери – и опять сел. Не как марионетка, которую дёрнули. Хуже. Как человек, который сам внезапно решил, что так разумнее.

Вот этого Антон и не умел объяснить. Если бы штука дёрнула мышцы напрямую, было бы легче. А тут его просто перенастроили.

Руки лежали над клавишами тёплые, ровные, готовые. Плечи налились чужой собранностью, которой у него не бывало даже после трёх кружек кофе. В голове появилась ясность. Не своя. Взятая взаймы. И где-то внутри, под ужасом, сидело ещё кое-что постыднее: это было удобно.

Антон попытался подумать о другом. О том, чтобы просто сесть на пол. О том, чтобы разбить клавиатуру. О том, чтобы выбежать наверх и закричать тёте Зине. Все эти мысли приходили, как слабые рекомендации, и тут же тонули. А слово «печатать» оставалось единственным приказом в системе.

Боль понятна. Хуже было другое: штука давала ему версию самого себя, которая работала лучше. И часть его сразу захочет именно этого обратно.

– Ладно, зараза, – сказал Антон тихо. – Ладно. Но если ещё раз полезешь мне в кровь без спроса, я язык себе откушу.

Приемлемо.

– Диктуй.

Шестое предложение появилось в окне. Потом седьмое. Пальцы шли всё ровнее, будто давно умели именно так. Веки тяжелели. Адреналин держал тело, но не мог отменить бессонную ночь.

Он ещё успел подумать, что это самая паскудная комбинация из возможных: ясная голова, послушные пальцы и тело, которое уже валится. Потом думать стало не о чем.

Антон моргнул раз. Ещё раз. На третий не открыл глаза.

Сначала было мягко. Словно провалился в подушку, которой здесь не было.

Потом снова этот звук – идеальный стук клавиш. Не быстрый, а правильный. Как в Героях, когда жмёшь «быстрый бой» и твоя армия вдруг начинает играть лучше тебя. Первый клик ты сделал сам. Дальше игра считает без тебя.

Вот и здесь так. Первый клик был, когда он сказал «ладно». Дальше всё пошло само.

И страшно было не только потому, что тело работало без него. Страшно было потому, что работало оно лучше. Без дрожи. Без промахов. Без той старой мелкой кривизны, которая жила у Антона в пальцах с первого класса. Ему дали попробовать исправленную версию самого себя, и это было почти приятно.

От этого ужас делался хуже.

Он не хотел, чтобы это кончалось, и в ту же секунду хотел, чтобы кончилось немедленно. Две мысли жили рядом и не мешали друг другу. Вот это было уже совсем не по-человечески.

Где-то вдалеке щёлкнула мышь. Раз. Два. Пауза. Каталог. Файл. Ввод.

Запах краски.

Пуск мотора.

Где-то в глубине этой чёрной воды было ещё одно знание, от которого хотелось выть: ему нравилось. Не задание. Не текст. Сама точность. То, как пальцы наконец слушались, будто всегда были для этого сделаны.

И время внутри транса шло не как снаружи. Там не было шестнадцати минут. Там был один длинный ровный процесс, без пауз, без сомнений, без поправок. Именно так, наверное, и работает Агент, когда у него нет ни сна, ни страха, ни сестры в Чертанове.

Когда он начал всплывать обратно, первое, что увидел сквозь полуоткрытый глаз, было слово посреди строки:

…вооружённое восстание…

Щёлк.

Транс оборвался сразу. Тело вернулось всем весом. Голова стучала за правым глазом. Под носом было мокро. Антон провёл пальцем и увидел кровь на коже, потом на клавише «Р», потом на пробеле.

Руки были горячие, как после бега. В запястьях ныло. Во рту пересохло. Он сидел за тем же столом, на том же стуле, но промежуток между «сейчас» и предыдущим «сейчас» был пустой, как битый сектор на жёстком диске.

Часы на стене – восемь двадцать. Значит, спор, стимуляция, транс, набор и запуск заняли минут шестнадцать. Шестнадцать минут, которых у него не было.

На экране текст занимал две полосы с лишним. Первые фразы он ещё помнил по звуку. Дальше начиналась чёрная дыра.

Антон начал читать.

Первый абзац был обычной оппозиционной нудятиной. Второй нагревался. На третьем текст уже шёл вразнос:

«…выборы – ложь…»

На следующем стало хуже:

«…режим должен быть свергнут всеми доступными средствами, включая вооружённое сопротивление…»

Потом ещё:

«…создавайте ячейки сопротивления…»

И совсем в лоб:

«…каждый, кто множит это слово, – наше оружие…»

Там были и другие строчки, хуже тем, что звучали почти деловито: про районы, предприятия, организованное неподчинение. Текст шёл не как истерика, а как инструкция. Из-за этого ему верилось сильнее.

Хватит, сказал он себе. Прочитал ещё строчку.

«…кто сегодня молчит – тот завтра соучастник; соучастие обязывает…»

Антон понял, почему эта бумага опаснее обычного психа с ксероксом. Здесь всё было выстроено по нарастающей. Сначала обида. Потом ложь. Потом обязанность. Потом оружие. Текст вёл читателя туда, куда хотел, и делал это профессионально.

Дальше шли адреса и телефоны. Вот это пугало сильнее лозунгов. Если выдуманные – дурь. Если настоящие – откуда эта дрянь их взяла. Антон перестал читать. Руки дрожали. Во рту пересохло так, что сглатывать было нечем.

За стеной гудел ротапринт.

Он медленно повернул голову. Дверь в печатный цех была приоткрыта. Через щель шёл жёлтый рабочий свет и ровный гул. На экране поверх вёрстки висела файловая оболочка. Курсор стоял на строке запуска печати.

Значит, пока он сидел с полуприкрытыми глазами, тело успело не только набрать текст, но и прогнать его в печать.

Антон встал. Ноги были чужие, как после наркоза. Дошёл до двери, толкнул.

В печатном цехе пахло краской и горячим металлом. Вал крутился. Листы один за другим ложились в карман. Антон взял верхний.

Настоящая типографская работа. Его бумага, его шрифт, его станок. С «Граждане России» в заголовке и прямым призывом валить строй ниже. Фамилии, адреса, телефоны. Поддельные, настоящие – неважно. За одно такое Михалыч устроит конец света. За стопку – не только Михалыч.

Девяносто девятый. После взрывов домов. После всего. За такую бумагу могли не объяснять ничего. Менты – если повезёт. Если не повезёт, вообще никто не станет объяснять.

Лист дрожал у него в руках. Это была самая страшная часть: всё выглядело профессионально. Не как бред сумасшедшего, а как настоящая маленькая газета. Жирная краска, ровный шрифт, нормальная вёрстка. Ужас, которому легко поверить.

Он успел подумать ещё одну дрянную мысль: если бы эта листовка попалась ему в метро или в почтовом ящике, он бы тоже сначала поверил, что её делали люди, которые знают, что делают. Не безумие. Организация.

Если бы её увидел Михалыч, он бы не стал читать до конца. Ему хватило бы первого абзаца, шрифта и бумаги. Он сразу понял бы главное: это вышло из его цеха. А дальше уже неважно, чьи были руки.

А если бы бумага ушла наружу, всё стало бы ещё хуже. Тут уже не спрячешься за словами «я только печатал». В таких делах не бывает «только». Есть цех, лист, краска и человек, который стоял у машины.

Никакой абстракции. Не «информационное поле». Не «эффект». Бауманская. Подвал. Пальцы в крови.

Антон повернулся к красному рубильнику на стене. Прямоугольник мигнул:

ВнИМАнИЕ: Остановка производства снизит эффективность на 34%.

Продолжить.

Антон дёрнул ручку вниз.

Ротапринт крякнул и замолчал. Последний лист застрял на полпути: наполовину призыв к восстанию, наполовину белое поле.

Антон посчитал стопку. Не с первого раза. Сорок три.

Сорок три листа с его кровью, его шрифтом и его тюрьмой.

Прямоугольник терпеливо ждал:

ВнИМАнИЕ: Задание выполнено на 12%.

Тираж недостаточен. необходимо продолжить.

Двенадцать процентов. Значит, штуке было мало сорока трёх. Ей нужно было ещё около трёхсот пятидесяти листовок. По подъездам, почтовым ящикам, газетным кипам. Маленькие заряды под обычный московский день.

По одной – мусор под ногами. Все вместе – совсем другой разговор.

– Нет, – сказал Антон. – Нет, калькулятор. Мы так не договаривались.

Пауза затянулась.

– Первые шесть предложений я видел. С ними я спорил. Это были мои руки и моё решение. А потом ты меня выключил. И писал сам. Через меня. Это уже не помощь.

Транс-режим не был согласован явно.

Принимается к сведению.

Однако задание продолжается.

Оставшиеся 88% должны быть выполнены.

– Тебе нужны не восемьдесят восемь процентов. Тебе нужна вся моя оставшаяся жизнь.

Он сказал это и вдруг понял, что не преувеличил. Одно такое утро, и дальше всё уже будет считаться от него. Сестра. Мать. Виза. Калифорния. Даже Ленка на фидопойке. Всё.

Вычисление риска для носителя: 43-67%.

Вычисление риска для задания: 100% в случае отказа.

Приоритет: задание.

– У тебя.

Антон аккуратно положил лист в стопку. Сорок три штуки. Сжечь – дым услышат. Выбросить – найдут. Смыть в туалет – бумага плотная, не уйдёт. Спрятать в сыром углу – не исчезнут. Нормальная, прикладная, мерзкая задача. Не метафизика. Бумага, краска, кровь, время.

С этим хотя бы можно было работать. Отчаяние пачками по сорок три штуки не складывают.

Он даже автоматически начал считать варианты. Сколько времени у него до Михалыча. Сколько листов можно унести за раз. Где в подвале сыро, а где сухо. Куда сначала смотреть, если придётся врать. Вот это Антон умел. Не геройство. Не восстание. Учёт.

Тело ещё дрожало, но голова уже вернулась в знакомый режим: сортировка, порядок действий, оценка ущерба. Не спасти мир. Спасти это утро. Для начала хватит.

Наверху тётя Зина жила своим обычным утром и не знала, что под ней уже успели напечатать сорок три преступления. Это тоже помогало. Пока наверху жизнь шла как всегда, и внизу тоже можно было попытаться остаться обычным.

Сначала убрать бумагу. Потом придумать остальное.

Наверху кашлянула тётя Зина. Радио снова полезло в обычную жизнь. Москва просыпалась. До подвала ещё не дошло, что здесь уже лежит стопка того, за что потом не объясняют ничего.

Антон посмотрел на стопку ещё раз.

Он не знал плана. Но знал первое действие: ещё триста семнадцать он не напечатает.

– Слышь, калькулятор, – сказал он тихо. – Теперь считать будем по-моему.

Прямоугольник мигнул. Наверху заскрипел стул тёти Зины.