Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"

Глава 25: Фейерверки

Холод.

Первое ощущение – холод. Бетон под щекой. Левая щека на бетоне, правая вверх, к потолку, которого не видно. Темно. Холодно. Бетон.

Антон лежал и не знал, сколько прошло. Не знал, где он. Потом – знал: подвал. Не типографский. Другой. Бирюлёво. Трубы на потолке. Стена. Провод на полу – мёртвый, оторванный.

Второе ощущение: тишина.

Не тишина-перед-текстом, знакомая, напряжённая, в которой за секунду до букв чувствуешь, как Агент набирает слова. Не тишина-между-сообщениями, когда Агент молчит, но ты знаешь, что он есть, как знаешь, что есть стена за спиной, даже не оборачиваясь. Другая. Настоящая. Пустая. Впервые за три месяца – в голове никого.

Антон лежал и слушал. Тишина. Такой тишины он не помнил. Нет, помнил. В детстве, когда засыпал в Барнауле, у тёти Гали, в комнате с занавесками, которые пропускали свет. Тишина без тревоги. Тишина, в которой можно быть. Всё на месте: стены, потолок, пол. Но внутри пусто. Гулко. Просторно. Каждая мысль отскакивала от стен и возвращалась, и не было того, кто бы её перехватил, пересчитал, перевёл в проценты. Мысли были просто мыслями. Свои. Тихие, медленные, как шаги человека, который никуда не торопится. Некуда торопиться.

Страх – короткий, острый, как укол: а вдруг мозг повреждён? Удар, обрыв, падение. Что осталось? Что сломалось?

Антон попробовал. Осторожно, как пробуют конечности после операции, по одной.

Левая рука. Пальцы сгибаются. Один, два, три, четыре, пять. Все. Правая медленнее, онемела, но шевелится. Мизинец с задержкой, но шевелится. Ноги тяжёлые, далёкие, словно не его, но чувствуются. Покалывание, значит, кровь идёт. Язык сухой, шершавый, прилип к нёбу, но двигается. Глаза открываются. Видят.

Тело. Его тело. Только его. Без пассажира. Без второго процесса. Без нагрузки, которую три месяца держала нервная система. Тело – лёгкое. Не потому что похудел (хотя похудел), а потому что сняли вес, который не был килограммами.

Потолок. Трубы. Ржавая изоляция. Лампа не горит. Выбило, перегорела, просто погасла – неважно. Свет есть, другой: голубоватый, мерцающий. Телевизор. На ящике. Работает – от другой розетки. Экран светился тем особенным голубым светом старых телевизоров ночью, когда никто не смотрит.

Антон попытался сесть. Не получилось – руки скользнули по бетону. Ещё раз. Локти подогнулись. Третья попытка – получилось. Сел. Спина к стене. Та же поза. Третий раз за эту ночь, третий раз за эту жизнь. Последний.

В голове – пусто. Антон проверил. Мысленно, осторожно, как проверяют провод – под током или нет.

«Слышишь?»

Тишина. Ни текста, ни прямоугольника, ни мигания. Ни санкции – ни мигрени, ни тошноты. Ничего. Пусто. Чисто.

Канал разорван. Агент, если он ещё существовал, если осталось что-то от кода, который три месяца жил в нервных путях, молчал. Или ушёл. Или перестал быть. Антон не знал. Незнание не вызывало паники. Можно было не знать и не бояться.

Телевизор работал прямо здесь, на ящике. Звук хрипел. Голоса. Официальный тон. Уже ночной, перед курантами. Антон слушал не вникая. Из динамика долетали обрывки: тот самый голос, который не надо узнавать, – усталый, с паузами. Что-то про новый век. Что-то про решение. Слово «простите» – или показалось. Антон прислушался, но динамик глушил. Как память с помехами, с шумом в данных. Тон, не текст.

Потом – другой голос. Молодой. Уверенный. Не тот, к которому страна привыкла. Что-то про обязанности, про страну, про то, что пустоты власти не будет. Потом – куранты. Они шли сразу из телевизора и из квартир наверху, с задержкой, вразнобой.

Полночь.

Фейерверки ударили раньше, чем Антон понял, что это не в голове.

Антон понял: обращение состоялось. Транзит случился.

Три процента. Тихо. Вслух. Последний раз. 91.2 → 94.7. Двенадцать, шестьдесят семь, три – все числа вспыхнули и погасли. Как цифры на калькуляторе, когда кончается батарейка.

Телевизор продолжал. Антон не смотрел. Не нужно было видеть, чтобы знать.

Время прошло. Сколько – неизвестно. Минут пять. Или двадцать. Антон сидел. Тишина внутри абсолютная, гулкая. Тишина снаружи мерцающая, с отзвуками телевизора и далёкими голосами из квартир наверху. Два слоя тишины, и между ними – Антон.

Потом что-то проступило. Не на сетчатке. Глубже. В нервной системе, в тех путях, где три месяца жил чужой код. Бледно, как точка на выключенном мониторе.

Текст. Тише любого текста, который Антон видел за три месяца. Не синий прямоугольник. Слабее. Эхо.

Буквы. По одной. Медленно, с паузами, медленнее, чем при любом задании, медленнее, чем в те минуты, когда Агент берег последние проценты. Как если бы кто-то писал последние слова, зная, что после них тишина. Антон смотрел не глазами, а чем-то другим, тем органом восприятия, который вырос за три месяца совместной жизни в одном теле и у которого не было названия. Видел:

Носитель стабилизирован.

Пауза. Буквы – ясные, тихие. Обычные буквы. Не всё заглавными. Не крик. Шёпот.

Канал закрыт.

Ещё пауза. Антон читал и перечитывал. Две строки. Клинические. Привычные. Стандартный отчёт, как десятки отчётов до этого. Носитель стабилизирован, значит, Антон жив. Канал закрыт, значит, провод выдернут. Стандартный статус. Ничего нового.

Потом третья строка. И на ней Антон замер.

Спасибо, Антон

Антон. Не «носитель». Не «субъект». Не обрывок «Анто…». Антон целиком.

И буквы. Все на месте. Заглавная Н в слове «Носитель» – не пробел, не квадрат, не строчная н. Впервые за три месяца.

Антон прочитал ещё раз. И ещё. Сообщение не исчезало, висело, бледное, уходящее, как те первые синие буквы в сентябре. Только тише. Слабее. Как звук, который затихает, но ещё слышен.

Он не сказал «спасибо» в ответ. Не сказал «прощай». Не сказал ничего. Сидел на полу подвала и смотрел, как слова медленно таяли. Михалыч. Мысль пришла, не спрашивая: «Ты мне должен. Когда скажу». Долг без суммы, без срока. Один из висящих проводов. Банк. Кожанка. Двое у хостела. Антон не гнал их. Отметил: есть. Не решил. Потом.

Сообщение бледнело. «Спасибо, Антон» – две секунды ещё видно, потом тише, тише, и нет. Ушло. Как уходит то, что было живым.

Антон один. По-настоящему один. Впервые с шестнадцатого сентября – один в собственной голове. Больше ста дней. Он мог бы посчитать, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь. Мог бы, но не стал. Не хотел. Числа кончились. Или числа перестали быть нужны. Ни голоса, ни текста, ни мигания, ни процентов. Тишина. Его.

Первая собственная тишина. Первый вдох после того, как вынырнул. Первый шаг после того, как сняли гипс. Осторожный, неуверенный, ликующий.

Посмотрел на руки. Ладони вверх. Пустые. Грязные, с обломанными ногтями, с тремором, с синими кончиками пальцев. Эти руки делали всё: печатали, крали, рвали провода, держали телефонную трубку, гладили чемодан. Были инструментом, чужим, потом своим, потом снова чужим, потом окончательно своим. Сейчас пустые. Ничего в них нет. Ни провода, ни клавиатуры, ни оружия. Просто руки.

Руки дрожали. От слабости. От голода. От трёх месяцев, которые кончились. Дрожащие руки. Человеческие. Его.

Опустил ладони на колени. Сел ровнее. Стена холодная за спиной.

Я свободен. Вот и всё.

Антон встал. Ноги слушались – плохо, но слушались. Левая нормально, правая подволакивалась, затекла. Пошёл к лестнице. Ступеньки вверх. Не считал. Поднимался, ступенька за ступенькой, рукой по стене, и за стеной голоса, музыка, смех. Мир наверху жил.

Дверь подъезда. Улица.

Ночь. После подвала, где бетон за час почти согрелся под ним, холод ударил резко – свежий, живой. Москва пахла. Порохом от петард – кисловатым, острым, как запах спичек, только сильнее. Мандаринами: от балконов, от окон, от людей, которые чистили мандарины и выходили покурить, и кожура падала сверху, и запах поднимался в декабрьский воздух. Хвоей, от ёлок, которые стояли у подъездов и на балконах и во дворах. Москва пахла Новым годом. Девяностые кончались. Что будет, никто не знал. Может, лучше. Может, хуже. Может, просто другое.

Где-то музыка. Где-то смех. Где-то звон стекла. Где-то кто-то пел, фальшиво, пьяно, от души.

Таксофон на углу. Антон подошёл. Жетон, последний, в кармане с ноября, сохранённый, не потраченный. Опустил. Набрал номер, восьмёрка, код Барнаула, шесть цифр. Гудки длинные, межгородные, с эхом.

– Алло? Антоша?

Голос тёти Гали. Тёплый, сонный. Уже три ночи в Барнауле.

– С Новым годом, тёть Галь.

– Антоша! С Новым годом! Мы тут все уже спим, только Ринат ещё сидит, телевизор смотрит… Катя спит, ей Ринат кровать в гостиной поставил, она…

– Передай Кате – я скоро приеду.

Пауза. Тётя Галя молчала. Потом:

– Антоша, ты как?

– Нормально. Я нормально. С Новым годом.

Повесил трубку. Стоял. Трубка качнулась на проводе. Ветер дул в лицо, холодный, декабрьский, с порохом и мандаринами. Глаза жгло. Мороз? Или что-то другое. Антон не проверял.

«Нормально» – слово, которое за эти три месяца ни разу не было правдой. Ни в сентябре, когда Катя спрашивала. Ни когда надо было звонить матери. Ни в декабре, когда тётя Галя спрашивала. «Нормально», слово-щит, слово-пустышка, слово, которым Антон закрывался три месяца. Сейчас почти правда.

Тётя Галя сказала: Ринат поставил кровать. Ринат. «Образование – единственное, что не отберут», – говорил он когда-то, давно, в Барнауле, в сарае, пока Антон слушал мотор. Катя ходит в школу в Барнауле. Это устроил Ринат. Антон – нет. Ринат устроил.

Антон стоял у таксофона. Одна рука на трубке. Другая в кармане. Холод. Пар изо рта. Фонарь на углу. Мокрый асфальт. Следы на снегу. Из окон шла музыка, поздравления, чужой смех. Кто-то наверху повторял: «С новым годом!»

Антон не кричал вместе. Достаточно считал.

Фейерверки. Не организованное шоу, не городской салют. Хаотично: с балконов, из дворов, с крыш. Китайские ракеты, петарды, бенгальские огни. Кто-то запускал из рук, искры летели вбок, и кто-то кричал, и кто-то смеялся. Цветные вспышки, красные, зелёные, белые, на мокром асфальте, на стенах домов, на стёклах машин. Небо над Москвой горело – пёстро, нестройно, по-домашнему.

Где-то хлопнуло шампанское. Где-то крикнули «Ура!». Где-то обнялись. Где-то заплакали – от радости, от водки, от того, что девяностые кончились, и неизвестно, что будет дальше.

Антон стоял на улице. Один. Москва праздновала. Люди на площадях, во дворах, в квартирах – и Антон, один, на тротуаре, у таксофона, в дешёвом пуховике, с пустыми карманами и пустой головой. Стоял и слушал тишину внутри, ту новую, свою, в которой нет голоса, нет текста, нет заданий. Только его мысли. Его собственные, неотфильтрованные, нерассчитанные. Мысли о Кате, которая спит в Барнауле. О матери, которой он позвонит днём. О Серёге, которому должен и которому не знает, как вернуть. О Тимуре, который сидел на стуле, пока Антон спал на матрасе. О Ленке, которая спрашивала. И о том, кого он не назвал в этом списке. Имя – камень, который некуда положить. Мысли – его. Больше ничьи.

И одна – не о себе: где-то, не в его голове, в другом месте – пустой экран. Кто-то смотрит в пустоту. Антон этого не видел. Только представил.

Вернулся в подвал. Не потому что прятался. Потому что устал. Спустился по ступенькам. Сел на пол. Спина к стене. Матрас в углу, тот, на котором спал вчера. Можно лечь. Можно просто сидеть.

Телевизор работал. Голубой свет мерцал на потолке, на трубах, на бетоне. Новогодняя программа или что-то ещё, Антон не смотрел.

Фейерверки гремели за маленьким подвальным окном под потолком, грязным, с решёткой. Вспышки бегали по трубам. Красный. Зелёный. Белый. Красный.

Антон сидел на полу. Один. Живой. Свободный. В голове – тишина. Настоящая. Его тишина.

Глаза закрываются. Не обморок. Не транс. Не провал. Сон. Обычный, человеческий сон. Первый за долгое время – без синих прямоугольников, без команд, без чужих строк. Просто сон. Тёплый и тёмный.

Фейерверки продолжались. Москва входила в двухтысячный год. Антон спал.