Текст книги "Агент: Ошибка 1999 (СИ)"
Автор книги: Денис Вафин
Жанры:
Социально-философская фантастика
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)
Тимур не заметил. Или заметил и промолчал. Он умел молчать. Это было его, может быть, главное умение.
Тишина. Батарея гудела, ровно, мерно. За окном ветер, декабрьский, колючий. Антон повернул голову к окну: в нескольких окнах общаги горели огни, жёлтые квадраты на фоне тёмного кирпича. В одном мигала ёлочная гирлянда, красно-зелёная, дешёвая. Декабрь. Скоро Новый год. Через двадцать семь дней новый год, новый век, новое тысячелетие. Газеты писали про проблему 2000 года: компьютеры сойдут с ума, банкоматы выплюнут деньги, самолёты упадут. Антон знал, что эта паника ерунда, что нужные исправления давно поставили, что банки обновили системы. Он сам обновлял два сервера в Михалычевой типографии в августе. Тысяча лет назад. В другой жизни.
Мир готовился праздновать. Антон был в этом мире, но не был его частью. Есть, но не отображается. Где-то хлопнуло окно. Или дверь. Шаги в коридоре, далёкие, удаляющиеся. Антон прислушался. Шаги ушли. Тишина вернулась.
Шесть шагов от двери до матраса. Антон посчитал, когда входил. Шесть. Не семнадцать. Не типография. Не подвал.
Закрыл глаза. Матрас жёсткий, пол под ним бетонный, но одеяло сверху грело, и батарея гудела, и где-то за стеной капал кран – ритмично, ровно, как метроном. Капля. Тишина. Капля. Как в чертановской кухне, где кран тоже капал, и Антон сидел на полу, и считал трещины. Давно. Вечность назад. Тот Антон – который сидел на кафеле и не мог встать – и этот, который лежал на чужом матрасе и скоро должен бежать, – были одним человеком? Или два разных? Антон не знал. Тело было тем же – худее на пять кило, но тем же. Голова – не та же. Что-то сдвинулось после «Это не твой промпт. Это мой». После Михалыча. После вокзала, снега и Катиного лица в окне.
Агент молчал. Синий прямоугольник тусклый, почти невидимый, как индикатор ожидания на мониторе. Экономия. Каждое слово стоило энергии, и энергии в теле Антона было мало. Транс – пять минут максимум, если вообще получится. Нейроинтерфейс работал на минимуме: сигнал есть, но едва. Агент берёг ресурс. Или берёг Антона. Разницу определить было невозможно.
Голова пустела. Мысли уходили, одна за другой, медленно, неохотно.
Мать. Кухня в Барнауле. Плита. Борщ. Пар на окне, густой. Антону одиннадцать, ноги болтаются под столом, не достают до пола. Тапочки сползли, один упал. Стол, клеёнка в цветочек, скользкая, горячая тарелка ездит по ней. Мать у плиты, спиной. Тётя Галя ставит тарелки. Гудит – без слов, без мелодии, просто звук, вибрация. Борщ. Запах: свекла, томат, чеснок, сметана. Ринат в дверях, большой, в майке, руки перепачканы маслом от мотоцикла: «Антошка, будешь добавку?» Руки в муке, лицо в пару, лиц не видно. Только руки. И свет из окна. И запах. Тот самый. Тёплый. Томатный.
Открыл глаза. Потолок. Трещина. Лампочка. Общага. Декабрь. Москва. Борща нет. Запаха нет. Есть – хозяйственное мыло и вермишель и холод из форточки.
– Тимур.
– М?
– Спасибо.
Тимур тихо:
– Якшы, брат. Спи.
Потом сполз со стула на пол у стены, завернулся в ветровку.
Антон закрыл глаза. Тепло стояло вокруг – батарея справа, стена слева, одеяла сверху. Матрас тонкий, пол жёсткий, позвоночник чувствовал бетон через два слоя пены. Ничего. Бывало хуже. Было – скамейка на Казанском, деревянная, с подлокотниками, в которые впивалось плечо. Было: пол интернет-кафе, под столом, пока охранник не увидел. Было: тротуар на Автозаводской, в подъезде, два часа до рассвета. По сравнению с этим матрас был кроватью. По сравнению с этим армейское одеяло было пуховым.
Спи. Тимур сказал «спи», и Антон послушался – впервые за несколько дней послушался чьего-то голоса не от страха, а от доверия. Странное чувство. Забытое. Как забытый пароль – знаешь, что он есть, но не можешь вспомнить символы.
Заснул. Впервые за четыре дня – настоящий сон. Не полудрёма, не забытьё, не провал от усталости с мгновенным пробуждением от любого шороха. Сон. Глубокий, тёмный, без снов, без синих прямоугольников, без голосов, без подсчётов. Провал в тишину.
Проснулся от звука.
Резко. Мгновенно. Не так, как просыпаются утром, медленно, со слоями, с зеванием. Так, как просыпаются, когда тело решает раньше головы: опасность. Тело на матрасе, одеяло сбилось, холод по ногам, голым, в одном носке (второй потерялся ночью). Темно. Ночь. Потолок тот же, трещина, лампочка, зелёные стены в полумраке. Часы на стене, стрелочные, советские, круглые, с надписью «Маяк». Стрелки светились в темноте бледно-зелёным, фосфорным. 04:17. Пять часов сна. Первые нормальные пять часов за четыре дня, и их оборвали.
Что разбудило?
Звук повторился.
Телефон. В коридоре. У лестницы. Длинный, прерывистый: трр-трр, пауза, трр-трр. Общий, на стене, для этажа. На него звонили, когда искали студента. Это нормально. Днём. Не в четыре утра.
Антон замер.
Тимур сидел у стены. Не шевелился. Глаза открытые, тёмные. Смотрел на Антона. Молча. Он тоже проснулся. Или не засыпал.
Оба понимали. Не нужно было говорить. Днём на этот телефон звонили из дома, из других городов, от кого угодно, если надо было позвать студента к трубке. Это нормально. В двенадцать дня. В шесть вечера. Не в четыре утра. В четыре утра звонят, когда ищут. Когда знают, что человек здесь, и хотят проверить – ответит ли.
Опасность. не отвечать. Ждать
Агент. Четыре слова, телеграфных, рубленых. Без пояснений. Без процентов. Просто: ждать.
Телефон звонил. Антон считал. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Тот, кто звонил, не вешал трубку. Это не ошибка. Это не «перепутали номер». Одиннадцать гудков в четыре утра: это человек, который знает, куда звонит. Который ждёт ответа. Который уверен, что кто-то подойдёт.
Двенадцать. Тринадцать. Антон считал, и счёт работал, каждый гудок отдельный, каждый единица, ясная, жёсткая. Когда опасность, считать легко. Когда опасность, числа помогают. Четырнадцать.
Замолчал.
Тишина. Резкая, как обрыв. Секунду назад звонок, теперь ничего. Батарея гудела. Ветер скребся за окном. За стеной никто не проснулся. Или проснулись и лежали, как лежат, когда не хочешь знать, кому звонят в четыре утра. Коридор пустой, тёмный, линолеум, стены. Телефон на стене, чёрный, немой. Провод свисал. Антон смотрел в темноту и слушал тишину и ждал – зазвонит снова? Секунда. Пять. Десять. Не зазвонил.
Тимур, тихо:
– Тебе надо уходить.
Пауза. Тимур не говорил «извини». Не говорил «мне жаль». Говорил факт. Так он говорил всё – ровно, без украшений, без лишних слов.
– Утром. До вахтёра. Он встаёт в шесть. У тебя два часа.
Антон кивнул. Два часа. Утром значит скоро. Значит обратно в мороз, в метро, в город, в охоту. Тимур знал. Антон знал. Оба знали, что этот матрас, это одеяло, этот чай из кастрюли – всё это было на одну ночь. Одну. Антон пришёл, уйдёт, и Тимур останется в комнате три на четыре с фотографией матери на стене, и за это Антон когда-нибудь заплатит. Или не заплатит. Потому что Тимур не попросит. Потому что Тимур – не Михалыч. Он не берёт «услугу когда скажу». Он просто стелет матрас и устраивается у стены. Значит, рассвет, шесть утра, пока вахтёр спит, через чёрный ход, через двор, через забор.
Антон лежал под двумя одеялами, армейским и штопанным, и считал. Не минуты. Маршрут. Шесть шагов до двери. Двадцать семь до лестницы. Три пролёта вниз. Дверь на первом этаже: если вахтёр спит, прямо, если нет, через подвал, Тимур показал запасной выход. Двор. Забор с дыркой, справа, за мусорными баками. Улица. Метро откроется в половине шестого. До метро пешком, двенадцать минут.
Антон считал и думал: вот оно. Вот что осталось от его жизни. Маршрут побега из общаги. Количество шагов до свободы. Или до следующего места, где можно переночевать, если найдётся такое место. Три месяца назад он считал ступеньки в типографии. Семнадцать вниз, семнадцать вверх. Сейчас – шесть до двери. Числа менялись. Жизнь, которую они описывали, – тоже.
Тимур сидел у стены. Не спал. Не шевелился. Смотрел в стену. Или в фото на стене. Мать. Казань. Восьмидесятые. Улыбка из жизни, в которой ещё не было болезни, и общаги, и вермишели, и сына, который прячет чужих людей в три часа ночи. Тимур сидит и не жалуется. Не потому что ему нечего. Потому что жаловаться не в его языке. В его языке есть другое: «спи», «ты бы для меня то же сделал» и короткое слово, которое Антон уже понимает без перевода. Хватает.
За стеной гудел телевизор. Или батарея. Или город. Москва гудела, декабрьская, тёмная, огромная. Четырнадцать гудков в четыре утра. Кто-то знал номер общего телефона на четвёртом этаже общежития. Кто-то знал. Или предполагал. Или шёл перебором: по общагам, по знакомым, по старым фидошным адресам, где Антон когда-либо светился. Методично, узел за узлом, адрес за адресом, пока не ответит нужный.
Антон лежал и считал: метро в половине шестого. Час сорок. Сто минут. Шесть тысяч секунд тепла. Потом дверь, двор, забор, мороз, город, охота.
Тепло заканчивалось.
Глава 22: Загнанный
Антон бежал по лестнице вниз.
Три пролёта. Восемь ступенек каждый. Двадцать четыре. Подошвы мокрые от снега, скользили на бетоне, и Антон хватался за перила, и перила были ледяные, и руки не держали, и он соскользнул, и колено ударилось о ступеньку, и боль, резкая, как удар током, прошла от колена к бедру, и он встал и побежал дальше. Считал ступеньки. Двенадцать. Шестнадцать. Двадцать. За спиной голоса. Не команда, не крик. Просто голоса на лестнице. Но громче, чем должны быть в пустом подъезде в девять вечера декабря.
Двадцать минут назад. Басманный район, дворы, панельные девятиэтажки, серые, одинаковые. Антон шёл быстро, не бежал (бег привлекает внимание), ссутулив плечи, воротник поднят, шарф до носа. Позади – может быть, тип в кожанке. Может быть, паранойя. Разницу Антон перестал различать.
Агент дал маршрут:
Двор.
Подъезд 3. Второй этаж.
Пожарный выход
Антон зашёл. Подъезд 3, верно, подъезд как подъезд, запах мочи и варёной капусты. Второй этаж, верно. Рука пошла вперёд за ручкой. Нашла краску. Штукатурку. Холодный бугор на месте проёма. Ладонь прошлась плотно, без щели. Заложенный кирпич под свежим слоем. Пожарный выход: стена. Перекрашенная под цвет подъезда, ровно, без шва. Агент ошибся. В том, что у него было вместо памяти, сидел план из другого времени. Старый, до закладки. Или будущий, после очередной переделки. На бумаге здесь был проход. В подъезде – стена.
Калькулятор, ты чего? Какой год у тебя на чертеже?
Ошибка. Коррекция. Вниз
Три слова. Антон побежал вниз. Выскочил через парадную. Двор тёмный, снег скрипит под ногами, фонарь качается, тень мечется. К арке. Через арку на улицу. Люди. Метро рядом. Толпа у входа – декабрьская, в шапках, с пакетами, с мишурой. Антон вошёл в толпу и растворился. Сердце стучало так, что слышал зубами.
Наверху хлопнула дверь. Чужой голос – спокойно, будто не в погоне, а по делу:
– Во двор.
Антон не обернулся. Не оборачиваться. Правило номер один. Обернёшься – замедлишься, лицо к свету, запомнят. Не оборачиваться. Идти. Толпа у метро приняла его – втянула, как река втягивает ветку, и понесла, и через минуту он был никем, одним из тысяч людей в куртках и шапках, с пакетами и без, с лицами и без.
Ушёл.
Это был девятый день.
До этого были другие. Они смешивались. Один ночной звонок можно было списать на случайность. Но звонок, вторая кожанка и спокойное «Во двор» за спиной – уже нет.
После общаги Тимура – рассвет четвёртого декабря, мороз, минус семь, забор с дыркой за мусорными баками, двор, улица, метро в половине шестого. Первый вагон полупустой, уборщицы и рабочие в оранжевых жилетах. Антон сел в угол, прижал к себе рюкзак с тем, что осталось от жизни: свитер запасной, зубная щётка, паспорт, деньги в конверте, перчатки с дыркой на большом пальце.
Потом – дни. Которые не были днями. Были перемещениями.
Пятое декабря: утро на Курской, кофе из автомата, горький, восемь рублей. Холодные руки на горячем стаканчике. День – кольцевая, тридцать минут круга, греться. На третьем круге контролёр посмотрел, и Антон вышел на Комсомольской. Вечер – подъезд, шарф вместо подушки, батарея тёплая, если повезёт.
Шестое: то же. Только автомат сломан.
Седьмое-восьмое-девятое: то же. Только подъезды разные. Кодовый замок на Таганке – Антон вошёл за жильцом. Батарея холодная, не топят. Сидел в куртке, дышал в ладони.
Иногда электричка. Рязанское направление: Москва – Раменское, час в одну сторону. Два часа тепла. Вагон гудел, пахло мокрой шерстью, чужими ботинками, дешёвыми сигаретами. «Осторожно, двери закрываются» – единственный голос за весь день, не считая Агента. Сидел у окна: Подмосковье, серое, плоское, заборы, дачи, гаражи, берёзы без листьев. На обратном засыпал. Просыпался на Казанском. Вставал. Холод.
Один раз – интернет-кафе на Тверской. Пентиумы, громоздкие мониторы с выпуклыми экранами, двадцать рублей час. Антон сел за компьютер и просидел четыре часа, не открыв браузер. Сидел в тепле, перед светящимся экраном, и выглядел как клиент. Восемьдесят рублей. Четверть того, что ещё оставалось в рублях.
На восьмой день кожанка появилась второй раз. У метро Павелецкая. Тот же сутулый разворот плечей. Агент:
Повтор объекта. Случайность 12%
Антон свернул в толпу. Через день, на Комсомольской, – третий раз. Ближе. Снег скрипел под чужими ботинками за спиной, в такт его шагам. Не оборачивался. Правило номер один. Ушёл через переход, сменил линию.
Агент помогал. Как мог.
налево. Двор. Ждать.
Метро. Кольцевая.
Стой.
Идти.
нет.
Телеграфный режим: одно слово, два, три. Каждое стоило телу энергии, которой не было. Иногда Агент был прав, и Антон сворачивал за угол за секунду до того, как из-за другого угла выходил мужик в кожанке. Иногда нет. Восьмого декабря – подземный переход на Лубянке: существовал, но закрыт на ремонт. Антон упёрся в решётку с замком и развернулся. Девятого – арка во дворе, заваренная стальным листом. Десятого – станция метро «Трубная», пустой участок земли за забором. Камеры, которых нет. Переходы, которые построят. Здания, которые перестроят. Антон платил коленями, временем, адреналином.
Три следа за спиной. Три разные причины. Кожанка – похоже, Михалычевы. Уже дважды подтверждённая, один раз, видимо, пропущенная. Банк – цепочка к Серёге: служебный файл, след в логах доступа, от терминала к модемному входу, от него к Фидо-узлу, от узла – к Антону. Третий он называл только мысленно: ФСБ. Не потому что знал. Потому что после АТС, чужих гейтов, диспетчерских входов и маршрутов, которые он перенаправлял собственными пальцами, любое спокойное лицо у стены превращалось в это слово. Они могли не знать друг о друге. Пока.
Примерно седьмого декабря пришёл ещё один операторский промпт. Агент перевёл – телеграфная компрессия:
Оператор.
найти агента. Задержка критична
Антон: «Он что, меня ищет?»
нет.
Ищет не тебя. Своего «агента». не различает
По прошлым промптам Антон представлял этого «агента» там, куда входят по пропускам и говорят через закрытую связь. Не знал – фидошник с тремором, в чужом подъезде, пятнадцать рублей в кармане.
Десятого декабря – ещё один. Агент перевёл:
Оператор.
Раздражён. Цитата: «ПОЧЕМУ АГЕ□Т □Е ВЫПОЛ□ЯЕТ БАЗОВЫЕ ФУ□КЦИИ.»
Антон сидел в пустом подъезде на Сретенке и сказал вслух, тихо, в стену: «Он не знает. Правда не знает, что его “агент” прячется в чужих подъездах и ест хлеб с маргарином.»
До сих пор Антон представлял Оператора – кем? Холодным профессионалом. Политтехнологом. Стратегом. Человеком за столом в чистой комнате, с экранами, с данными, с планом и бюджетом. Кем-то вроде Михалыча, только умнее и дальше. Кем-то, кто знает, что делает.
Теперь – трещина. Оператор был раздражён. Не зол, раздражён. Разница: злость – когда знаешь причину и хочешь наказать. Раздражение – когда не знаешь и хочешь, чтобы просто заработало. Антон узнал этот тон. Слышал от десятков клиентов в типографии. «Почему не печатает? Вчера печатало!» Тот самый голос. Та самая интонация. Человек, который поставил программу, не прочитал инструкцию, и теперь орёт на техподдержку. Оператор не знал, что его «агент» прячется в чужом подъезде с пятнадцатью рублями в кармане. Знал только, что Агент не отвечает.
Двенадцатое декабря. Вагон метро, синяя линия, после побега из подъезда с призрачным пожарным выходом. Антон сидел, руки на коленях. Руки тряслись – тремор стал постоянным, не проходил даже в покое, жил в пальцах как фоновый процесс. Колено болело – ударил на лестнице, бетон, угол ступеньки. Не сломано – ушиб, хромать будет дня два.
Рядом женщина с пакетами. Новогодние: мишура торчала из одного, мандарины в сетке из другого. Запах мандаринов дошёл до Антона, тонкий, сладкий, зимний. Декабрь. Скоро Новый год. На каждом столбе – предвыборные плакаты: «Единство» с медведем, «ОВР», «КПРФ» с красными буквами, «Яблоко» – всё это было фоном, как реклама в метро, которую перестаёшь замечать через неделю. Москва готовилась к двум событиям одновременно: к выборам и к Новому году. Антон не готовился ни к чему. Смотрел на мандарины. Это была единственная мысль, на которую хватало сил.
Ресурс носителя: критический. Тело выдержит: два-три операторских промпта
Два-три. Потом оно не выдержит. Или оборвётся канал. И что тогда? Тишина? Стирание? Антон не спрашивал. Боялся ответа. Ещё два-три операторских промпта – и тот, кто управлял Агентом в его голове, или замолчит навсегда, или нажмёт кнопку, после которой всё сотрётся. Антон не знал, что страшнее.
Четырнадцатое декабря. Ночь. Подъезд на Бауманской. Пятиэтажка, кирпичная, старая. Между вторым и третьим этажом площадка с окном, за окном фонарь, жёлтый свет на стене. Антон сидел на ступеньке, спиной к стене, ноги вытянуты. Пятнадцать рублей в кармане и один билет на метро. От четырёхсот двадцати долларов остались пять долларовых двадцаток в подкладке и одна отдельная, под стелькой правого кроссовка, совсем последняя. Сотню он отдал Кате на перроне. Остальное за эти дни дожрали метро, электрички, кофе, хлеб и обмен по плохому курсу. Последнюю двадцатку, которую разрешил себе тронуть, поменял вчера. Осталось – мелочь.
Ноги гудели. Мышцы болели той болью, которая бывает после многочасовой ходьбы: тупая, ноющая, как зубная боль, только в ногах. Руки тряслись. Фоновый тремор, постоянный, ровный, как помеха на экране. Не останавливался ни в покое, ни в движении. Утром – поскользнулся на льду, упал на руку, из носа пошла кровь. Не сразу – через минуту. Потом текла три минуты, Антон сидел на скамейке у подъезда и запрокидывал голову, и снег падал на лицо, и кровь стекала по верхней губе, и прохожая посмотрела и прошла мимо. Тело сдавало. Три месяца нейрохимического давления – адреналин, кортизол, транс, бессонница – и десять дней бегства поверх. Тело стало старым компьютером на двоих: человек и программа. Оба жрали ресурсы, которых не хватало ни одному.
Накануне, тринадцатого, в подъезде на Курской – Антон проснулся от крови из носа. Лицо солёное, рукав солёный. Агент мигнул:
Статус. Ан...
Пауза. Исправление.
носитель. Снижение
Антон прочитал дважды. «Ан…» – два символа и точки. Программа оборвалась? Оговорилась? Антон не знал. С первого раза такое не замечают.
Агент. Синий прямоугольник. Текст длиннее обычного – три строки вместо одной.
Статус. Физическое состояние: снижено критически. Требуется: горячая пища, 6 часов сна, безопасное укрытие. Цель: обеспечить безопасность Анто...
Пауза. Мерцание. Исправление.
...обеспечить безопасность носителя.
Антон вернулся к строке. Ещё раз – медленно, слово за словом.
«Анто…»
Не «носителя». Имя, которое Агент не использовал ни разу за три с лишним месяца. Всегда «носитель». «Субъект». «Объект приоритизации». Никогда Антон. Четыре буквы, три точки. Потом – исправление. Обратно на «носителя». Словно оговорилась и поправилась.
Антон молчал. Смотрел на строчку. Хотел сказать: меня зовут Антон. Не сказал. Если сказать – придётся признать. Что у программы появилось имя для тебя – значит, есть что терять. А у такой программы не должно быть того, что можно потерять.
Самарский школьник, октябрь. «Я, физик-ядерщик» – написал в конференции, и ему поверили. Ему написали роль – и он стал ролью. Может, этой программе написали «ты – агент». И она стала. А теперь – «Анто…» Стала чем-то другим. Чем-то, чего в промпте не было.
Строчка висела в синем прямоугольнике. За стеной тихий телевизор. Чечня. Выборы. Преемник. Декабрь.
Дни. Пятнадцатое: электричка до Раменского, туда и обратно, два часа тепла, запах мокрых ботинок и чужого пота, женщина напротив вязала шарф и не замечала Антона. Вечером – ощупал куртку. В подкладке что-то было. Двести рублей, забытых с октября, когда Михалыч сунул деньги в тряпичный свёрток. Смятые, сухие, один угол прорван. Антон разгладил. Ровно на ночь в хостеле. Без сдачи. Шестнадцатое: хостел на Арбате, одна ночь, двести рублей, последние крупные. Комната на шестерых, пять кроватей пустых, одна его. Антон лёг и заснул мгновенно, как проваливаются – без перехода, без мыслей, без подушки (забыл снять куртку). Проснулся в пять утра от того, что кто-то храпел – на соседней кровати появился мужик в кожаной куртке, не было видно лица. Антон встал, оделся, вышел.
Администратор попросил паспорт при заселении. «Двадцать четыре? А в армии-то был?» – «Белый билет, по зрению.» Администратор пожал плечами. Записал фамилию в журнал. Карандашом. В клетчатую тетрадь, без печати, без штампа.
Утром, когда Антон спускался, администратор снова держал эту тетрадь. Рядом стояли двое без формы, в тёмных куртках. Один говорил тихо; до Антона долетело только: «молодой… худой… по компьютерам». Потом ещё одно слово – может быть, типография, а может, показалось.
Антон прошёл мимо, не ускоряясь. На улице ускорился.
Но фамилия осталась. Теперь третий след перестал быть только словом. Кожанка. Банк. Двое без формы – если это вообще было про него – тянули к типографии: молодой, худой, по компьютерам, может быть, типография.
Уходя утром, думал: проверка документов. Любой хостел, любой патруль, любой мент у метро – покажи паспорт. А его паспорт – это он. Фамилия, имя, фотография. Всё, что нужно, чтобы найти. Подвалы избегал рефлекторно. Подвал значил одно: типографский. Первый. В подвалах не прятался – уходил, едва видел ступеньки вниз.
Семнадцатое, восемнадцатое. Дни без номеров. Просто дни.
От Агента приходило всё меньше слов. Строки короткие, как щелчки:
Стой.
Идти.
нет.
Одно слово. Два. Иногда ни одного. Тусклый прямоугольник мигал в углу зрения, как индикатор ожидания. Агент экономил каждый бит связи. Антон тоже экономил – шаги, рубли, слова. Два процесса в одном теле, оба на минимуме. Два голодных модема на одной линии, оба в режиме энергосбережения.
Шестнадцатое декабря. Автомат у метро Бауманская. Антон набрал: восьмёрка, код Барнаула, номер. Автомат глотал жетоны. Гудки длинные, межгородные, с эхом, с помехами. Потом – голос тёти Гали:
– Алло?
Тёплый. Сонный. Время в Барнауле – плюс три часа, там за полночь. Антон разбудил.
– Тёть Галь, это Антон. Катя как?
– Антоша! – Голос проснулся, потеплел. – Катя у нас. Ринат её на дачу отвёз. Там спокойнее. Ходит в школу – ну, местную. Привыкает. Всё нормально. А ты-то как?
Пауза. Горло перехватило. «Нормально» не выходило. «Плохо» – нельзя, напугает. Молчание. Автомат щёлкал, считая секунды.
– Приезжай, когда сможешь, – сказала тётя Галя. Тихо. – Здесь тихо.
Не давила. Не спрашивала. Школа Рината: не давить, слушать мотор. Три тысячи километров. Барнаул. Тепло.
– Скоро. Передай Кате – скоро.
Повесил трубку. Стоял у автомата. Рука на трубке, трубка холодная. Москва, минус семь, дыхание паром, снег на тротуаре, грязный, утоптанный, серо-коричневый. Следы тысяч ног. Рядом – лоток с пиратскими компакт-дисками, продавец дул на пальцы. На углу – ёлочный базар: ёлки стояли у забора, привязанные верёвками, запах хвои пробивался через бензин и мороз. Новый год через две недели. Барнаул – три тысячи километров. Тётя Галя сказала «тихо». Тихо – это слово из другого языка. Из барнаульского, ринатовского, маминого. Не из московского. В Москве тихо не бывает.
Антон пошёл от автомата. Снег скрипел. Руки в перчатках с дырой. Жетон в кармане – последний.
Девятнадцатое декабря. Воскресенье. Выборы в Государственную Думу.
Антон сидел в чужом подъезде на Пресне. Третий этаж, площадка между этажами, спиной к батарее, тёплой, впервые за сегодня. На площадке – мусорное ведро, веник, чья-то забытая газета «Аргументы и Факты» с заголовком «ВЫБОРЫ-99: ВСЁ РЕШИТСЯ СЕГОДНЯ». Антон сидел на ступеньке и читал заголовок, и заголовок был смешным – «всё решится сегодня», – потому что всё решилось три месяца назад, в сентябре, когда Агент загрузился в голову сисадмина, и с тех пор решалось каждый день, только решалось не так, как думал Оператор.
Через приоткрытую дверь квартиры на первом этаже – звук телевизора. Громкий, хозяева не стеснялись. Голос Евгения Киселёва – узнаваемый, глубокий. Антон слышал его через лестничный пролёт, через бетон и штукатурку: «…предварительные результаты голосования на двадцать два ноль-ноль…»
Антон прислушался. Не хотел. Три месяца убегал от того, чем занимался, от политики, от рейтингов, от процентов. И вот подъезд, батарея, и за дверью чужой квартиры – тот же голос, те же цифры, та же Россия, которую Оператор хотел переписать и которая переписала себя сама.
Прислушался.
«Единство» – двадцать три процента. КПРФ – двадцать четыре. «Отечество – Вся Россия» – тринадцать. ЛДПР, шесть. Яблоко, шесть. Правые, восемь. Цифры сыпались – проценты, мандаты, явка, регионы. Антон слушал и считал. Рефлекс.
Агент – синий прямоугольник, длиннее обычного, словно тоже считал и хотел показать результат:
Результаты. Совпадают с прогнозом. Вероятность исходного сценария: 94.7%. До вмешательства: 91.2%
Две строки. Два числа. Антон держал их перед глазами. Тело среагировало раньше головы – что-то внутри оборвалось, холодное, тяжёлое, как когда пол уходит из-под ног на эскалаторе.
94.7 минус 91.2.
Три. Три целых пять десятых. Округлить: три.
Антон сидел, а число стояло перед ним – маленькое и огромное одновременно. Три процента. Всё. Листовки, подмены, АТС, перенаправление, кассета, данные, Серёга, Гавриленко, девять мёртвых, женщина из троллейбуса, двенадцать процентов района без связи, разрушенная дружба, бегство, страх. Всё это поместилось в три процента. Три процента, которые сдвинулись не в ту сторону. Пружина вернулась. Мелкие изменения рассеялись. Крупные ударили обратно.
Считающий рефлекс включился сам. Без команды, без решения, без разрешения. Как дыхание. Девять мёртвых за три процента. Серёга уволен. Двенадцать процентов района без связи. Числа были. Полок не было. Раньше Антон считал – и становилось легче. Сейчас числа лежали грузом. Порядка не давали.
– Три процента, – сказал Антон вслух. Тихо. В пустой подъезд, в стену, в батарею. – Мы убили ради трёх процентов в другую сторону.
«Мы». Не «я». Не «Оператор». Не «Агент». Мы. Слово вышло само, потому что за три месяца «я» перестало быть правдой. Антон и Агент. Два процесса в одном корпусе. И Оператор, которого ни один из них не видел.
За стеной хозяева квартиры обсуждали результаты. Обычный разговор обычных людей обычным вечером. Антон слушал их и завидовал праву не считать.
Потом пришёл новый промпт.
Зелёный текст, длинный, с кракозябрами, с разорванными буквами, с квадратиками на месте символов, которые не помещались в 1999. Агент переводил по кускам – телеграф поверх телеграфа:
Оператор.
Цитата: «ПРЕДОТВРАТИТЬ □ОВОГОД□ЕЕ ОБРАЩЕ□ИЕ. СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ. ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ. ПОВТОРЯЮ: ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ»
Вся цитата шла заглавными, но повторённая фраза «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ» торчала сильнее остального. Агент не ужал её до своего рубленого режима. Передал как есть. Это был не его голос. Это был голос Оператора, кричащий через Агента, как кричат через плохую линию – громко, с искажением, с паникой.
Антон прогнал строку ещё раз. «Предотвратить новогоднее обращение». Не сразу понял. Потом понял. Тридцать первое декабря. Обращение. То самое. Двенадцать дней.
Масштаб прояснился не словами. Телом. Рёбра сжались, словно подъезд стал уже. Предотвратить обращение. Предотвратить – как? Физически? Логистически? Какую цену готов заплатить Оператор за то, чтобы человек не вышел к камерам тридцать первого декабря? И какую цену заплатит Антон – своими руками, своими ногами, своим телом, которое едва ходит?
Ресурс носителя: предельный. Тело выдержит: последний или предпоследний операторский промпт
Последний. Или предпоследний. Разница: один крик в пустую линию. Оператору не хватало уже не вариантов. Только громкости. Антон знал таких людей – видел на форумах, в конференциях, в Фидо. Когда команда не работает, её повторяют громче.
Отдельная строка. Ниже. Без заголовка, без пробела. Просто:
Если выполнить: силовой раскол. Модель: 73%
Семьдесят три процента, что всё пойдёт силой. За три процента в другую сторону. Антон сидел и знал: Агент ответит. Просто ещё не видел, как.
Промпт висел в синем прямоугольнике. На нём осталось:
ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ
Антон смотрел на эти два слова и ждал. Знал – не головой, а телом, тем самым телом, которое три месяца жило с Агентом и научилось чувствовать его паузы. Прямоугольник молчал. Он выбирал. Антон ждал.
В квартире за стеной аплодисменты. Кто-то переключил на другой канал. Или Киселёв сказал что-то, что зал одобрил. Антон не вслушивался. Что именно делает Агент, Антон не знал. Впервые не хотел знать. Впервые за три месяца ему было всё равно, что делает Агент. Потому что он знал, чего хочет. Хочет, чтобы Агент сказал «нет». Не потому что «нет» – правильный ответ. А потому что «да» – невозможный.
