Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)
Тем самым он подтвердил, что прекрасно понял и мои слова, и то, о чём я лишь намекал.
– Я не хочу, господин поручик, чтобы вместо вас сюда прислали кого-нибудь другого. Вы хорошо относитесь к егерям, позволяете им учиться, совершенствоваться, находить новые способы бить неприятеля. Вы многое уже знаете, господин поручик. Зачем нам другая метла, которая непременно станет мести по-своему? А ведь если вы уйдёте, сюда обязательно назначат нового офицера. – сказал я. – Прошу простить за дерзость.
Неожиданно для нас обоих Потапыч поднял руку. И мы, словно подчинённые старика, тут же замолчали, предоставляя ему слово.
Если бы этот разговор услышал кто-нибудь из командования, если бы увидел, как мы, по существу, уговариваем и почти направляем собственного офицера, Линару пришлось бы несладко. Его наверняка сочли бы человеком, неспособным поддерживать дисциплину, а может, и вовсе высмеяли. Надо же, фельдфебели указывают поручику.
– Господин поручик, Платон прав, – сказал Потапыч. – Если вы уйдёте, сюда пришлют другого. А мы к вам прикипели. И кто сказал, что мы не будем воевать? Будем делать всё, что делали прежде. Новыми пулями разживёмся, людей обучим лучше. А если выпросите какое-нибудь боевое задание, разве мы неприятеля не побьём?
Старик говорил спокойно, без нажима, но я прекрасно понимал, что он думает и о себе.
В рейдовом отряде ему делать практически нечего. По физическому состоянию старикам там не место, особенно тем, кого при желании уже можно было бы списать со службы по инвалидности.
– Да иди ты к чёрту, Платон! – неожиданно произнёс Линар, резко поднимаясь со скамьи.
Он несколько секунд смотрел на меня, затем махнул рукой.
– Пусть будет так. Но моя совесть чиста. А за своё повышение я ещё рассчитался с тобой сполна. Смотри, как бы не пришлось пожалеть, что рядом не окажется офицера и командовать егерями придётся самому. Может, подполковник пришлёт тебе кого-нибудь из своих приятелей. А то и того самого подлеца, который меня подставил!
Вот про подлеца я, признаться, даже позабыл. Он же тоже был ахтырцем. Но и это мало что меняло.
Все решения я собирался принимать самостоятельно. А уж как сумею поставить себя перед Давыдовым, так и пойдёт дальнейшая служба. Сумею.
* * *
Хотелось сказать, что нищему собраться – только подпоясаться. Но мы, та половина егерей, которую очень быстро отобрали для рейда, нищими точно не были.
Забирали значительную часть наших обозов. Более того, я настаивал, чтобы вместе с нами отправился и кузнец Кузьма.
Вот только здесь рогом упёрлись и Линар, и Потапыч. Оба считали, что если нам выдадут все уже изготовленные пули, а кузнец с помощниками поработает ещё целую ночь, боеприпасов вполне хватит на три-четыре недели.
Или сколько там потребуется, чтобы выполнить поставленную задачу?
Пришлось уступить.
Аглаю я, конечно, тоже не хотел оставлять. Но прекрасно понимал, что места ей в нашем рейдовом отряде нет. Можно было бы заявить, что нам просто необходим медик, однако подвергать сестру опасности из-за собственного нежелания расставаться с ней было бы настоящей глупостью.
– Береги себя, – плакала она у меня на плече, обнимая так крепко, словно боялась, что больше никогда не увидит. – Я молиться за тебя буду денно и ночно.
– Тебе серебра оставить? А то свечки в походных церквах нынче дороги, – попытался пошутить я.
– Береги себя, – повторила сестрёнка, даже не обратив внимания на мои слова.
– Держись Кузьмы и Потапыча. Я уже всех предупредил, чтобы волос с твоей головы не упал. И с Линара слово взял, что он защитит твою честь и достоинство. Но и ты сама не лезь куда не следует, не выпячивайся. Девка ты пригожая, а тут сколько мужей… – наставлял я человека, который, пожалуй, был мне ближе всех остальных.
Даже к Потапычу не испытывал таких нежных, по-настоящему родственных чувств, как к Аглае.
С трудом разорвав объятия, я довольно ловко вскочил в седло. В последние дни немало тренировался и теперь уже мог садиться на коня без посторонней помощи, да и в целом значительно увереннее держался верхом.
Буян нетерпеливо перебирал ногами, чувствуя моё настроение.
– Долгие проводы – лишние слёзы! – сказал я.
И тут же слегка тронул коня шенкелями. Буян рванул с места.
– Платон! Кто здесь Платон? – услышал я крик позади.
Пришлось остановиться и развернуть коня. Кричал незнакомец. Я спокойно подъехал к нему. Не военный… чего от меня нужно. Даже подумал, что стоило зарядить пистолеты, но саблю поправил.
Мужик был одет не по-крестьянски. Скорее так могли выглядеть мещане средней руки. Добротная одежда, картуз, приличные сапоги, причём явно не трофейные. А такие недешевые. Лицо обветренное, усы коротко подстрижены, а на плече висела дорожная сумка.
– Письмо тебе! Велено в руки отдать! – сообщил он, демонстрируя бумажный свёрток с восковой печатью. – Сказано, что ещё заплатишь мне золотой. И не меньше! Потому и согласился.
Кто вообще мог мне писать? Да ещё требовать целый золотой за возможность прочитать послание?
Первой пришла мысль, что это какой-то способ мошенничества. Телефонов здесь нет, но обманывать людей хочется во все времена. Такая вот схема обмана.
– Сперва прочту, что там написано. Если письмо действительно важное, получишь свой золотой, – ответил я.
К нам подошла Аглая. Она уже успела вытереть слёзы платком и теперь серьёзно смотрела то на меня, то на человека, который сумел отыскать меня буквально в последнюю минуту перед отбытием.
Немного поколебавшись, посыльный всё-таки протянул свёрток. Сделал это с таким видом, словно уже окончательно решил, что его собираются обмануть.
– Да ведь сколько я сюда скакал! – забурчал он. – Мне за дорогу заплачено было не так уж много. Ежели ты человек чести, то по справедливости…
– Давай сюда, там посмотрим! – раздражённо перебил я, забирая письмо.
Сломал печать, развернул бумагу.
«Дорогой Платон! Я виновата перед вами. И сейчас пишу, переполненная чувством вины и воспоминаниями о вас…»
У меня мгновенно пересохло во рту.
Анна. Это писала она.
Значит, прав был старик Потапыч, когда утверждал, что девушка ко мне неравнодушна. И я тоже был прав, замечая её взгляды, то, как она украдкой наблюдала за мной, как менялось выражение её лица, когда мы оказывались рядом. Когда я умывался, нарочно стараясь, чтобы она меня видела. Когда признался ей в своих чувствах…
Может, девушка и надумала себе что-то лишнее. Может, и мне сейчас не следовало обо всём этом размышлять. Впереди боевое задание, отменить которое я не мог, да и не хотел.
Долбанная сословность! Два человека, симпатичные друг другу, не могут даже объясниться, поговорить.
Но что же дальше?
Я заставил себя успокоиться, показал Аглае жестом, что всё в порядке, хотя она, кажется, прекрасно понимала обратное, и продолжил читать.
'Батюшка мой, ничего не сказав мне, посчитал, что может сгинуть на войне, написал тётушке, что поручает ей заботу о моём замужестве и предоставляет право всё устроить по её разумению.
Вот она и устраивает. Я не то что не люблю человека, которого мне прочат в мужья. Я презираю его. Презираю и саму мысль о таком браке, но обратиться за помощью мне не к кому.
Мы находимся недалеко от Смоленска, в его имении, по дороге на Вязьму. Тётушка встретила нас и почти сразу привезла сюда. Жених уверяет, что французов скоро разобьют, после чего мы непременно обвенчаемся.
Я не хочу этой свадьбы. Молю вас о помощи.
Я должна была ответить вам тогда, когда вы столь дерзким образом ворвались в нашу ни к чему не обязывавшую беседу с господином Давыдовым. Должна была, но растерялась.
Между нами пропасть. Однако, стоя на одном её краю, я смотрю на вас, находящегося на другом, и чувствую, что вы мне тоже не безразличны.
Ваша Анна'.
Я опустил письмо.
Дышать стало тяжело. Пришлось приложить немало усилий, чтобы слёзы не выступили на глазах. В этом молодом теле, которое порой слишком бурно реагировало на подобные вещи, совладать с чувствами оказалось куда сложнее, чем хотелось бы.
Буян словно почувствовал моё состояние, повернул голову и попытался ткнуться мордой мне в колено.
– Что случилось? Отчего ты сам не свой? – всполошилась Аглая.
– Письмо от Анны. На, прочитай… – Я протянул ей лист. – И что мне теперь делать?
Вопрос прозвучал совершенно искренне.
Хотя даже если бы у меня имелся выбор, я, скорее всего, поступил бы так, как считал необходимым.
А выбора у меня сейчас не было. Или был?
Глава 13
Деревня Мольково.
4 августа 1812 года.
«Прочь из головы!» – гнал я посторонние мысли.
Что мог я сделать? Сорваться, бросить всех, службу, наплевав на товарищей, рвануть спасать свою… А кого свою? Признания не было. Оно может и не решило в пользу безрассудного поступка и по сути дезертирства. Но так хотя бы я мог предполагать свои действия после того, как вернусь с задания. Вернусь же?
Но Потапыча… задев его за больное – отцовство по отношению ко мне, я попросил по возможности что-нибудь узнать. Через ту дамочку, что воспитательница или мучительница Анны, или еще через кого…
Но пока мне нужно думать о другом. Чтобы соответствовать и не столько Анне и ее статусе, не в ней единой дело.
Мы отправились еще затемно, загибая сильно на север, чтобы с гарантией обойти основные силы неприятеля. Двигались быстро. Не было ни одного человека, который был бы вынужден передвигаться пешком. Квартирмейстерство выделило двадцать пять лошадей, так что все егеря конные, ну и еще в двух телегах сидели.
В бою добудем коней. Если уж командование не сподобилось обеспечить всем нужным. Но это будут уже точно НАШИ кони.
К полдню, преодолев никак не меньше двадцати верст, мы остановились. Название деревушки
– Вот это у меня воинство! Так воинство! – приговаривал Денис Васильевич Давыдов, расхаживая по небольшому помещению в приземистой, почти разваливающейся избе.
Уже то хорошо, что я присутствовал на этом своеобразном военном совете отряда, который с полным правом мог носить имя своего командира.
И, несмотря на то что в последнее время всё чаще замечал в себе проявления не самых приятных эгоистических качеств, был этим обстоятельством вполне удовлетворён.
Хотя некоторые личности из присутствующих меня не просто раздражали. Одного человека я с огромным удовольствием отправил бы обратно в расположение Ахтырского полка, лишь бы не маячил перед глазами и не доводил до греха. Иначе рука сама тянулась то к эфесу сабли, то к рукоятке пистолета.
Речь, разумеется, шла о поручике Петре Леонтьевиче Шандрине.
Радовало лишь то, что мы находились в одном отряде всего сколько-то часов. И что ахтырцы держались несколько в стороне.
Сразу после присоединения наших егерей к ахтырцам, уже готовым к выступлению, двинулись севернее большой дороги. Теперь расположились в небольшой деревушке, верстах в шести-семи от Смоленска.
И даже за это короткое время стало понятно, что сам Давыдов поглядывает на поручика таким образом, что тот заметно теряется под его взглядом. И если бы волки выбрали прямо сейчас Шандрина и сожрали его, то подполковник – я бы не удивился – достал бы гитару и сыграл бы что-нибудь веселенькое.
Уж не засланный ли это казачок?
Ни на грош не поверю, что Васильчиковы, которые воспринимали Ахтырский полк едва ли не как собственную вотчину, отпустили целую сотню гусар во главе с подполковником Давыдовым и при этом не позаботились о том, чтобы иметь среди них собственные уши и глаза. Похоже, что среди гусар еще те интриги и войны.
А значит, за Шандриным следовало присматривать. И очень внимательно. Если что, то волкам не мешать.
А в целом отряд подобрался словно по моему заказу. Впрочем, возможно, так оно и было. Бумагу, в которой я изложил своё видение организации небольшого подвижного соединения, я передал командованию ещё раньше.
И теперь, глядя на собравшихся людей, невольно находил в устройстве отряда немало знакомого. Того, что о чем я писал. Тут и малая артиллерия. Пушки, маленькие такие. Которые перевозили на телегах. Тут и мобильность, обязательное присутствие прикрытия из стрелков-дальников, ну или – если в мыслях, что можно и так – снайперов.
Да и не своё это было видение, если разобраться. Скорее, я попытался приспособить к нынешним реалиям опыт действий малых и средних боевых групп, выстраданный кровью, потом и лишениями во время Второй мировой войны и последующих конфликтов, которые в моей прежней жизни принято было называть локальными.
Разумеется, перенести всё это в кальке в девятнадцатый век невозможно. Ни тебе радиосвязи, ни автоматического оружия, ни транспорта, способного за несколько часов перебросить людей на сотни километров. Зато оставались внезапность, разведка, манёвр, умение сосредоточить силы там, где противник меньше всего ожидает удара. И, пожалуй, главное – способность командира думать, прежде чем бросать людей в бой.
Давыдов же думает? Была надежда. Учитывая уже то, что он собрал свой Совет и я на нем, – в моих глазах мудро.
Основу отряда составила сотня ахтырских гусар. Ровно сто человек, включая офицерский состав и самого Дениса Васильевича Давыдова. Ещё придали казачью сотню, которой командовал есаул Авсей. Ну и наш егерский отряд, в котором под моим непосредственным началом оставалось шестьдесят четыре человека. Итого двести шестьдесят четыре бойца и офицера – сила для партизанской войны весьма внушительная, особенно если пользоваться ею с умом.
Вот только, глядя на Авсея, я невольно задумался: а не податься ли мне в казаки? Где тут записываться в донские? Интересно, имеется ли вообще возможность человеку моего происхождения войти в это своеобразное воинское сообщество?
Судя по тому, как продвигался по служебной лестнице мой знакомец, дело могло оказаться весьма выгодным. Ещё недавно он командовал казаками, приданными моему отряду, а теперь вот есаул, начальник целой сотни. По сути, офицер, пусть казачьи чины и имели свои особенности. А я? Командую шестью десятками егерей, которые успели повоевать так, что иным полкам за целую кампанию подобного не доводилось, а сам всё ещё фельдфебель. Ни на грамм не офицер.
Нет, я прекрасно понимал, что Авсей получил своё повышение не за красивые глаза. Он действительно отличился, причём неоднократно. Правда, большая часть этих подвигов совершалась либо с моим непосредственным участием, либо благодаря предложенным мною решениям.
Но были у казака и самостоятельные заслуги. Слышал я, например, что он со своими людьми перехватил большой отряд польских улан, сумевших обойти расположение русских войск. Поляки двигались с порохом, и, судя по всему, намерения имели самые скверные. До Второй армии Багратиона им оставалось каких-нибудь три-четыре часа ходу.
Меня особенно насторожили бочки с порохом, о которых говорил Авсей, замки от французских ружей.
Неужели я открыл этот самый ящик Пандоры? Показал неприятелю оружие и способы его применения, которые теперь могли обернуться против нас самих? Ведь французские инженеры ничуть не глупее русских, а уж Наполеон прекрасно умел перенимать всё полезное, особенно если речь шла об уничтожении противника.
Если так, значит, придётся совершенствоваться ещё быстрее. Раз уж мы ввязались в своеобразную гонку вооружений, останавливаться нельзя. Иначе однажды обнаружишь собственное изобретение под ногами, причём в самый неподходящий момент.
И эту мысль нужно обязательно донести до ушей командования. Это они могут быстро масштабировать производство даже в условиях армии. Я обеспечил отряд, егерскую его часть, новыми пулями. Но ведь можно было всех егерей снабдить таким оружием.
Сам Давыдов сейчас сидел без привычного парадного великолепия, в одежде, представлявшей собой странную смесь гражданского платья и гусарского обмундирования. Доломан оставался, но всё остальное скорее напоминало наряд небогатого мещанина, собравшегося в дорогу.
Похоже, Денис Васильевич давно мечтал избавиться от всего, что делало его похожим на обычного армейского офицера. И теперь, вырвавшись из полковых порядков, пользовался этой возможностью с явным удовольствием.
Совещались мы в большой избе на краю деревни. Дверь держали открытой, поскольку внутри было душно, пахло табачным дымом, сырой древесиной и лошадиным потом, въевшимся в одежду. За окнами слышались удары топоров, ржание коней и ругань солдат, которым поручили устраивать временную стоянку. Люди ещё только осваивались на новом месте, а командиры уже решали, каким образом отправить их воевать.
– Братцы, великие дела нас ждут! – провозгласил Давыдов, обведя собравшихся оживлённым взглядом. – Но прежде надобно обустроиться. У кого имеются предложения, как сделать это лучше, выслушаю каждого. Ну и где? Нынче поговорим, да в путь. День и завтра идем. Но после все… стоим.
И вот тут я даже не знал, как относиться к подобной демократии. С одной стороны, похвально, что командир готов прислушиваться к подчинённым. С другой – выглядело всё так, словно Денис Васильевич вырвался наконец на оперативный простор, а что делать дальше, пока представлял весьма приблизительно.
Впрочем, выпячиваться я не спешил. На меня и без того посматривали трое ахтырских офицеров, которым явно не нравилось присутствие фельдфебеля на совете. К Авсею они относились терпимее. Есаул всё-таки командовал сотней и принадлежал к казачьей старшине. А я для них оставался нижним чином, которому по всем правилам следовало стоять у дверей и ждать приказаний.
– Да чего тут долго думать, ваше высокоблагородие? – заговорил Авсей, когда большинство присутствующих уже высказалось. – Место нам надобно выбрать у старой дороги. Верстах в четырёх или пяти от неё. Станем в лесу, посты выставим на подходах – и всякого незваного гостя заранее приметим. А самим на промысел ходить сподручно. С утра вышли, к полудню уже можно и трофеи собирать.
Он говорил обстоятельно, но при этом то и дело поглядывал на меня, словно ожидал одобрения. Или, наоборот, боялся, что я сейчас начну возражать.
– Всё вам, казакам, трофеи собирать, – пробурчал один из ахтырских офицеров, недовольно покосившись на есаула.
Тот самый поручик, Шадрин. Вот уж кого я совершенно не желал видеть в нашем отряде! Как этот человек вообще находился среди людей, большая часть которых считала его трусом, лжецом и откровенной сволочью, оставалось для меня загадкой?
Причём некоторые, насколько я понимал, не ограничивались мысленным осуждением. Взгляды на поручика бросали такие, что будь они материальны, беднягу давно пришлось бы хоронить.
Авсей на этот выпад поручика промолчал. И правильно сделал. Сейчас устраивать ссору не имело никакого смысла. А вот мне стоило подумать, каким образом разобраться с господином Шадриным. Пока на ум приходило только одно – прибить его где-нибудь по-тихому.
Но решение слишком радикальное, да и совершенно не соответствующее моим представлениям о справедливости. Гораздо красивее было бы поймать поручика на очередной подлости, желательно такой, после которой никакие Васильчиковы не сумели бы его выгородить. Впрочем, подставлять подобную мразь, скорее всего, даже не понадобится. Он и сам обязательно что-нибудь учудит. Главное – оказаться рядом в нужный момент.
– Ну а чего же фельдфебель егерский помалкивает? – неожиданно обратился ко мне Давыдов, чуть подавшись вперёд. – Мне тут говаривали, дабы я тебя оттираю, а иной раз и послушать полезно. Так что скажешь?
В его голосе послышалась насмешка. Не злая, скорее снисходительная, но оттого не менее неприятная. Я уже замечал, что Денис Васильевич смотрел на меня как на мальчишку, которому иногда позволительно совершать забавные выходки.
Даже историю с Анной он, похоже, воспринял именно так: взрослый человек наблюдает за детскими сердечными переживаниями и снисходительно улыбается. Что ж, возможно, придётся заново доказывать собственную состоятельность. Личного дела, которое можно было бы положить перед Давыдовым, у меня не имелось. Зато слухов и рассказов о наших похождениях ходило достаточно. Но одно дело слышать о чьих-то подвигах, другое – самому убедиться, что человек способен не только хорошо стрелять, но и соображать.
– Нельзя нам сейчас всей силой обрушиваться на французов, ваше высокоблагородие, – начал я, стараясь говорить спокойно, хотя уже по первым недоумённым взглядам понял, что вступление выбрал не самое удачное.
Авсей даже голову повернул, словно хотел спросить: «Ты чего, брат, несёшь? Мы ведь для того сюда и пришли, чтобы французов бить!» Да и остальные выглядели не намного понятливее.
– Представим, что завтра мы нападём на фуражирную команду, – продолжил я. – Разобьём её, возьмём обоз, несколько пленных. Замечательно. А что дальше? Мы не знаем ни порядка движения неприятельских обозов, ни времени выхода фуражиров, ни того, как часто по дорогам проходят пополнения и какие силы их сопровождают. Между тем порядок в армии Бонапарта налажен весьма основательно. Если мы сумеем его установить, то сможем наносить удары не наугад, а там, где это принесёт наибольшую пользу. Нужны сведения.
Я сделал небольшую паузу, посмотрел на Давыдова и продолжил:
– Сейчас мы можем потратить силы двух сотен бойцов на уничтожение одного небольшого отряда. А потом неприятель усилит охрану, изменит маршруты, начнёт высылать разведку. И всё – удобного случая больше не представится. Потому предлагаю сперва узнать, как устроено движение неприятеля, а уже после выбирать, кого именно и где бить. Причём так, чтобы французам пришлось гадать, откуда мы появимся в следующий раз.
В избе стало тише. Даже за окном словно перестали стучать топорами, хотя, конечно, это только показалось. Я понимал, что говорю несколько непривычные для собравшихся вещи. Здесь находились люди храбрые, инициативные, умеющие рубиться и вести за собой солдат. Они мечтали вырваться из-под власти армейских штабов и наконец-то воевать по собственному разумению. Но свобода действий не означала необходимости бросаться на первого встречного француза.
– Пока разведаем, пока выясним, кто чего стоит, да установим порядок движения неприятеля, время и пройдёт, – возразил Давыдов, уже без прежней насмешки. – Нам три седмицы дали, чтобы показать, на что способны.
– Как будет угодно вашему высокоблагородию, – спокойно ответил я, чуть склонив голову, но не отводя взгляда.
И, признаюсь, получил некоторое удовольствие от произведённого впечатления. Не знаю, насколько успешно мне удалось воспользоваться своим природным артистизмом, но сейчас я всем видом старался показать: если хотите действовать по-взрослому, то и решения принимать следует соответствующие. Кто тут ребенок? К кому нужно снисхождение?
Давыдов провёл ладонью по усам, бросил взгляд на разложенную перед ним карту и задумался.
– Тогда надобно всё это узнать, – наконец произнёс он. – Причём как можно скорее.
Вот оно. Инициатива, как известно, всегда находит своего исполнителя. Я и сам понимал, что после такого разговора отмолчаться уже не получится. И прежде чем будет произнесен приказ, более выгодно, чтобы я сам выдал рвение…
– Я добуду языка, ваше высокоблагородие, – сказал я. – Во всяком случае, постараюсь.
– Кого? – переспросил Давыдов, удивлённо приподняв брови.
– Языка. Человека, который сможет рассказать о расположении неприятельских частей и порядке их передвижения. Желательно офицера. Хотя опытный сержант, давно служащий в армии, тоже подойдёт. Такой иногда знает больше, чем молодой лейтенант.
– Занятно… Фельдфебель, ты понимаешь, что, захватив пленного, мы тем самым уже начнём боевые действия? – вмешался поручик, явно обрадовавшись возможности вставить своё слово. – Ты себе же перечишь.
Вот сидел бы и молчал. Мне даже пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать вслух всё, что я о нём думаю. Впрочем, довод был не совсем бессмысленным. Исчезновение французского солдата или офицера могло вызвать поиски, а те – насторожить неприятеля.
– В неприятельской армии дезертиров хватает, – ответил я. – Один человек может исчезнуть по множеству причин. Если взять его тихо, не поднимая тревоги, никто сразу не узнает, что произошло. А если даже узнают, то ещё не скоро поймут, кто именно это сделал. Тут, ваше высокоблагородие, либо пробовать, либо прикажите егерям спать отправляться. И если брать его с шумом, то это не будет нападение на фуражиров. Неприятель сочтет действия разведывательного характера. И будет думать в этом понимании.
Последние слова прозвучали резче, чем следовало. Почти как ультиматум. Давыдов прищурился, но не рассердился. Он ещё некоторое время разглядывал меня, словно решал, действительно ли я понимаю, на что вызываюсь, а затем коротко кивнул.
– Хорошо, фельдфебель. Попробуй, – произнёс он. – Только людей зря не клади. И чтобы к утру знать, чего ты добился.




























