444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Денис Старый » Солдат Отечества 4 (СИ) » Текст книги (страница 12)
Солдат Отечества 4 (СИ)
  • Текст добавлен: 22 ноября 2026, 21:00

Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"


Автор книги: Денис Старый


Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17

Западнее Смоленска.

5 августа 1812 года

Я с трудом открыл глаза. Надо мной склонился один из егерей последнего пополнения. Усатый, крепкий, с лицом, удивительно напоминавшим погибшего Захара. Толковый, между прочим, боец, вполне способный со временем заменить опытного товарища. Вот только имя его я никак не мог вспомнить. Неприятная особенность командования большим количеством людей: всех нужно знать, а память упорно отказывается работать с необходимой скоростью.

Я поднялся, выбрался из телеги и невольно вдохнул полной грудью. Пока спал, прошёл дождь. Лес наполнился ароматами мокрой хвои, прелой листвы, сырой земли и каких-то пряных трав. С ветвей ещё падали крупные капли, а между деревьями тянулись тонкие полосы тумана. Воздух казался настолько свежим, что я невольно подумал: будь у меня насморк или больное горло, такая природная ингаляция наверняка пошла бы на пользу. Хотя, конечно, лечить простуду сыростью – удовольствие сомнительное.

Совещание ещё не началось, но офицеры уже собирались возле большого навеса. Между деревьями натянули плотную шерстяную ткань размером приблизительно четыре на семь метров, под которой установили длинный стол. Его сбили из грубо отёсанных брёвен, даже не досок, однако конструкция получилась основательной. И ведь всего за несколько часов! Здесь почти каждый второй солдат мог не слишком хорошо обращаться с оружием, зато с топором, пилой и ножом для работы по дереву управлялся так, словно родился с ними в руках.

– Платон, побратушка, лихой ты человек! – окликнул меня есаул Авсей, заметив моё приближение.

Он даже сделал несколько шагов навстречу, широко улыбаясь в усы. Похоже, известие о захвате французского майора уже обошло весь лагерь.

– И я рад тебя видеть, казак, – ответил я, пожимая протянутую руку. – Рыло-то когда тебе чистить буду? Или забыл о нашем споре?

– Всё не дождёшься! – рассмеялся Авсей, довольно хлопнув меня по плечу. – Я сам жду не дождусь, когда кулаки о тебя почешу. А то выискался, понимаешь, лихой да быстрый. Только быстрее казака только ветер!

Не знаешь ты о сверхзвуковых самолётах и ракетах!

Последние слова он произнёс заговорщически, наклонившись к самому моему уху. И правильно сделал. Услышь подобное кто-нибудь из гусар, и у есаула немедленно появились бы новые противники. А уж спор о том, кто лучше владеет конём и саблей, мог затянуться до следующего утра, особенно если под рукой окажется вино.

Остальные собиравшиеся на совет смотрели на меня с различным выражением лиц. Кто-то одобрительно кивал, кто-то разглядывал с любопытством, а некоторые откровенно недолюбливали. Наверное, считали выскочкой.

Что ж, их мнение меня интересовало мало. Я прекрасно понимал, что, если стану действовать пассивно, ничем не выделяясь среди остальных, то так и останусь фельдфебелем. А мне требовалось совсем другое. Не только ради собственного самолюбия, но и потому, что без офицерского чина возможности влиять на происходящее оставались весьма ограниченными.

Пусть завидуют, если хочется. Главное, чтобы Давыдов оценил мои действия и составил необходимые бумаги по итогам рейда. Причём желательно, чтобы фамилия Белявин встречалась в них как можно чаще. Без этого никакие подвиги не помогут. В нынешней армии можно совершить десяток геройских поступков, но если о них не доложат начальству, то для начальства их словно и не существовало.

Давыдов появился хмурый, как осенняя туча. Быстро оглядел собравшихся, махнул рукой, разрешая садиться, и сам опустился на грубо сколоченную скамью. Все взгляды немедленно обратились к нему. Видеть этого импульсивного, постоянно находившегося в движении человека настолько мрачным было непривычно. Даже Авсей перестал улыбаться и поправил пояс, приготовившись слушать.

– Белявин, тебе и твоим егерям благодарность, – начал подполковник, однако произнёс это таким тоном, словно собирался объявить взыскание. – Ну надо же вам было такого французского петуха притащить! Нет бы какую курицу поймать. Ничего говорить не желает, только о своём достоинстве толкует. Но ничего… Скажет. Я его солёной кашей накормил, а воды приказал не давать. Но если и того мало будет… заговорит. Знает он, чёрт длинный, многое.

Экий злодей-садист! Впрочем… и такой метод может быть действенным.

Я позволил себе выразительный взгляд. Дескать, предупреждал ведь. Однако вслух ничего не сказал. Давыдов заметил мою реакцию, недовольно повёл бровью, но продолжил.

– Завтра нам предстоит решить, как начать собственную боевую историю, – произнёс он, положив ладони на стол. – А пока проверьте людей. Доложите, кто захворал, кто поранился, кому требуется помощь. Вот список караулов и время смены постов. Ознакомиться всем.

Он бросил на стол исписанный лист бумаги. Один из офицеров немедленно придвинул его к себе, остальные потянулись следом.

– Первыми заступают егеря, не участвовавшие в сегодняшнем рейде, – добавил Давыдов, посмотрев на меня. – А теперь, господа офицеры и младшие чины, есть у меня и повод вас поздравить. Первая неприятельская кровь уже пролилась. Егеря Белявина сделали своё дело, и теперь пора нам всем показать, чего стоит русский мститель за поругание Отечества!

Прям заголовок фильма: «Лесной мститель. Начало».

Слова прозвучали несколько пафосно, но присутствующие встретили их одобрительным гулом. Кто-то даже ударил ладонью по столу. Давыдов, однако, не улыбнулся. Видимо, неудача с допросом француза продолжала портить ему настроение. Он помолчал, оглядывая собравшихся, и я заметил, насколько внимательно все следят за его реакцией. Авторитет подполковника был несомненным. Возможно, пока меня не было, он сумел установить с людьми более тесные отношения, а может, сказалась его известность среди гусар и казаков. Во всяком случае, постепенно у нас действительно начинал складываться единый отряд.

Вот только для окончательного сплочения людей не хватало чего-нибудь общего, не связанного непосредственно с военной службой. Небольшого праздника, что ли. В прежней жизни подобное называли корпоративом, хотя здесь слово это прозвучало бы совершенно дико. Но сама идея оставалась правильной: люди должны не только вместе воевать, но и чувствовать себя товарищами.

– Сегодня вечером приглашаю всех вас к себе в шатёр, – неожиданно объявил Давыдов, словно прочитав мои мысли. – Офицеров и… младших чинов при командовании тоже. Если кто-нибудь считает подобное общество недостойным своего положения, волен не являться.

Последние слова сопровождались коротким взглядом в сторону Шадрина. Поручик сделал вид, что ничего не заметил, хотя по тому, как напряглась его челюсть, я понял: замечание попало в цель.

– А теперь ознакомьтесь с караульным расписанием и завтра утром будьте готовы к службе, – закончил подполковник, поднимаясь. – Господа, на сегодня всё.

Он коротко кивнул и направился к своему шатру. Офицеры принялись обсуждать распоряжения, Авсей о чём-то заспорил с гусарским ротмистром, а я остался возле стола, размышляя, стоит ли вновь проявлять инициативу.

Неудача с допросом майора беспокоила меня куда сильнее, чем хотелось признавать. Что значит «ничего не сказал»? Значит, мы ничего не узнали о движении французских обозов, численности охранения, местах расположения фуражирских команд и деревнях, куда они направляются за продовольствием. А ведь именно ради этих сведений я рисковал своими людьми. Без разведывательной информации партизанский отряд превращался в вооружённую компанию, которая вынуждена действовать почти наугад.

С другой стороны, существовали правила, нарушать которые мне было опасно. Вспомнить хотя бы историю бывшего корнета Линара, которого обвинили в действиях, совершенно обычных для разведки и диверсионной войны, включая переодевание в неприятельскую форму. Если уж офицера могли привлечь к ответственности за подобное, то что ожидало меня, фельдфебеля, вздумай я самостоятельно распорядиться пленным французским майором? Поэтому следовало получить разрешение Давыдова. Пусть он сам принимает решение и несёт за него ответственность. Меня, если что, заденет лишь по касательной.

В конце концов я махнул рукой. Делай что должно, и будь что будет. Оставалось надеяться, что подполковник хотя бы выслушает.

– Ваше высокоблагородие, разрешите войти? – спросил я, остановившись у входа в его шатёр.

– Что ещё, Белявин? – недовольно отозвался Давыдов. – Ты у меня слишком вольнодумен. Словно Вольтера начитался. Проходи уж, раз пришёл.

Подполковник сидел на походном стуле, держа на коленях гитару. К моему немалому удивлению и даже радости, шестиструнную. На грифе красовался широкий яркий бант, совершенно не сочетавшийся с военной обстановкой. В обычной дворовой компании из моей прежней жизни за подобное украшательство могли бы и руку не подать, посчитав владельца инструмента человеком недостаточно серьёзным. Хотя здесь, разумеется, существовали совершенно иные представления о красоте.

– Прошу простить меня за настойчивость, ваше высокоблагородие, – начал я, стараясь говорить спокойно. – Но сведения, которыми располагает француз, могут оказаться необходимыми уже завтра. Не хотелось бы, чтобы сегодняшние усилия пропали напрасно.

Давыдов провёл пальцами по струнам, прислушался к звуку и только после этого посмотрел на меня.

– Опять за своё? – спросил он, устало покачав головой. – Упрям ты, Белявин. Однако в одном прав: француз нам нужен не для украшения лагеря. Завтра ещё раз поговорю с ним, созреет, как яблоко. А нынче оставь это дело. Ты и без того заслужил отдых. Но коли что… отпустим его, а ты… Но это коли что.

Вот и хорошо. Правда, времени теряем много с этими «коли что». Но, по крайней мере, уже понятно, что без ответов Давыдов оставаться не хочет. И даже готов на «кое-что». А неплохо было бы повязаться с подполковником… Нет, я не в смысле, как собак вяжут, боже упаси. Но вот этим «кое-чем» вполне себе.

Я поклонился, но уходить не спешил. Взгляд невольно задержался на гитаре, и подполковник, заметив это, усмехнулся.

– Что, музыкой интересуешься? – спросил он, поправляя бант на грифе. – Или удивился, что гусарский офицер способен не только саблей махать? Чай, никогда и не видал гитары. Куда тебе!

– Нисколько, ваше высокоблагородие, – ответил я. – Просто давно не слышал хорошей музыки. Давно… меня учили, господин подполковник.

– Да как? – удивился он в очередной раз.

– Разжалованного офицера в рядовые батюшка мой приводил, тот и учил. Ну и батюшка не цеплялся к рядовому.

– Рука руку моет… Но тут хоть сына обучил, пусть и несправедливо поступил твой батюшка, – произнёс Давыдов.

Он выдал мелодию перебором, показывая, мол, вот так я умею.

– Так приходи вечером, – неожиданно предложил Давыдов, уже заметно смягчившись. – Посмотрим, что ты скажешь. А теперь ступай.

Я вышел из шатра с гораздо лучшим настроением, чем входил. Француз пока оставался неразговорчивым, но зато мне удалось добиться другого: командир начал воспринимать мои замечания всерьёз. И если всё пойдёт как надо, сегодняшний вечер мог помочь этому ещё больше.

К вечеру лагерь заметно преобразился. Там, где ещё днём валялись свежесрубленные деревья, теперь стояли первые землянки, а между ними тянулись узкие проходы, посыпанные хвоей.

У костров сушились промокшие рубахи, пахло дымом, кашей и варёной солониной и салом. Солдаты, освободившиеся от работы, сидели небольшими компаниями, негромко переговариваясь. Изредка раздавался смех, где-то казак затянул протяжную песню, но быстро умолк. Люди устали, и большинство уже готовилось ко сну. Только возле командирского шатра горело несколько фонарей, а часовой то и дело отступал в сторону, пропуская очередного приглашённого.

Я пришёл одним из последних. Внутри уже было довольно тесно, но уютно. На походном столе стояли бутылки вина, несколько оловянных кубков, тарелки с хлебом, сыром и холодным мясом.

В углу потрескивала небольшая жаровня, от которой шло приятное тепло. Пусть и лето было. Но вечерами случалось и прохладно. Особенно тут, где болота и низина.

Офицеры расположились на складных стульях, сундуках и даже прямо на ковре, расстеленном поверх земли. Авсей устроился поближе к выходу, вытянув ноги. Шадрин сидел особняком, всем своим видом показывая, что присутствует исключительно из уважения к командиру.

Его глаза метались из стороны в сторону, словно бы в них была встроена видеокамера и он транслировал картинку своим кураторам. Если бы в такой обстановке я очнулся в этом мире, то мог так и подумать. Но не сейчас, когда я полностью уверился, что мир реальный. И что я в 1812 году, а не на арендованной шутниками киношной площадке.

Давыдов, успевший переодеться в чистую рубаху и мундир, выглядел значительно лучше. Перед ним стоял кубок вина, а на коленях лежала та самая гитара с нелепым бантом. Подполковник негромко перебирал струны, временами останавливаясь, чтобы поправить настройку. Затем поднял голову, оглядел собравшихся и улыбнулся.

– Ну что, господа, – произнёс он, удобнее устраивая инструмент. – Раз уж сегодня у нас случилась первая удача, позволительно немного отдохнуть от забот. Только предупреждаю: напиваться никому не позволю. Завтра нам предстоит служба.

Он взял несколько аккордов и запел собственные стихи, посвящённые Бурцову, своему старому гусарскому товарищу. Я узнал знаменитое «Бурцову. Призывание на пунш», написанное ещё в 1804 году.

Не сказать, что я был поклонником творчества Давыдова. Но когда-то в молодости, скорее даже в подростковом возрасте, когда ещё в каждом дворе звучали гитары и это было модным, посмотрел фильм про Давыдова. Впечатлился. Для позднего СССР кино неплохое. Ну и появилось стремление узнать, что это за персонаж такой – лихой гусар и партизан Давыдов.

Правда, Давыдов исполнял эту песню на какой-то собственной, незамысловатой и даже примитивной мелодии, больше напоминавшей весёлую застольную песню. Получалось задорно, с той особенной гусарской бесшабашностью, которой он и прославился. Офицеры улыбались. Ахтырцы почти поголовно подхватывали знакомые слова, а Авсей, не слишком разбиравший литературные тонкости, одобрительно покачивал головой в такт. Ещё и ногой притоптывал. Если бы не офицерское собрание, наверняка бы вскочил и давай вприсядку выплясывать.

Когда Давыдов закончил, раздались аплодисменты и требования продолжать. Подполковник раскланялся с преувеличенной важностью, словно находился не в лесном лагере, а в столичном салоне, ну или на сцене Большого театра на своём бенефисе.

Он посматривал на меня. И когда играл, и до, и после. С интересом. Сказано же было, что я знаком с инструментом.

Давыдов неожиданно прищурился.

– Что, Белявин, на гитару смотришь? – спросил он, усмехаясь и поглаживая струны. – Желание есть сыграть?

Все засмеялись, словно бы прозвучала издёвка в мой адрес. Ну как же! Над младшим чином сама атмосфера благородного собрания велит поиздеваться. Вот только Давыдов спросил не с целью уязвить, надеюсь на это.

– Желания нет, господин подполковник, – ответил я, выпрямляясь. – Но знакомство с инструментом имел. О том докладывал вам. И об учителе своём тоже. Даже немного играть умею.

– Вот как? – Чеченский, заместитель отряда, друг Давыдова, удивлённо поднял брови. – И где же сын солдата подобному научился? Неужели в полковой казарме?

Вопрос был вполне закономерным. Гитара в России уже пользовалась известностью, но среди простых солдат встречалась нечасто. Да никогда! Особенно если речь шла не о бренчании трёх аккордов, а о полноценном исполнении.

Я молчал.

– Разжалованный из офицеров обучил его. А взамен того дворянина оступившегося к службе не привлекали. Вот так… как оно везде – мздоимство, – сказал Давыдов.

– Ещё что узнать об этом… так выяснится, что ублюдок какого охочего до сералек помещика, – сказал поручик.

Я тут же вскинулся, встал и грозно посмотрел на него.

– Я не дворянин, чтобы вызвать вас на дуэль, но поносить родителей моих не дозволю! – сказал я.

– Сядь! Солдат! Выпороть его! – закричал благим матом Шадрин.

Он боялся меня. Не всегда, но и в прошлой жизни я чувствовал это, страх, в других людях и даже видел его. Нет, не того боялся, что я на саблях его уделал бы, что всё же вряд ли. И не потому, что на кулаках замесил, как тесто, что наверняка.

Он боялся, что я начну говорить правду, как эта скотина подставила корнета Линара.

Поднялся и Давыдов, держа в правой руке за гриф гитару, словно бы захотел ею сделать «испанский галстук» – надеть инструмент. И явно на голову поручика, так как на Шадрина был направлен взгляд подполковника.

– Его сечь нельзя. Он кавалер солдатского знака отличия. И он командир отряда. Так что… господин Шадрин…

– Позвольте покинуть сие собрание, дабы не порушать его, не испортить господам настрой, – сказал я.

Молчание и игра взглядов затягивались. Я уступать не желал. Но это патовая ситуация: я не могу вызвать на дуэль Шадрина, он не может то же самое сделать. Он злится, так получается, от бессилия. Я? Не злюсь. Я мотаю на ус, которого у меня нет, но который думал отрастить.

– Нет. Пока я не услышу твою игру на гитаре, нет!

– Вы предлагаете, чтобы Я покинул собрание? – удивился Шадрин, даже руку к сердцу приложил, так он выделил «Я».

Молчание… Все молчат. Не любит тут Шадрина никто. Да ладно любить – его презирают. Ведь ещё ранее Давыдов, при первом нашем с ним знакомстве у егерского костра, намекал, что понимает, кто и как подставил Линара. Но вот сделать с этим ничего не может.

А тут, я уверен, подполковник с собой в отряд забрал тех, с кем он на одной волне и кто недоволен засильем Васильчиковых в Ахтырском полку. Ну и таких вот Шадриных, которые и служат хлебно благодаря протекции шефа полка, князя Васильчикова.

– Я устал и намерен раньше спать лечь, – нехотя, стараясь, но явно недостаточно, выглядеть достойно, говорил Шадрин. – Господа… прошу простить меня.

– Мы всё понимаем… Сладких снов без комаров вам. Поутру много дел, и без вас никак не справиться, – серьёзным тоном, но всё равно, как мне показалось, с сарказмом сказал хозяин шатра.

Поручик поклонился и быстро вышел. Вздох облегчения пронёсся вдоль светлой ткани шатра.

– Белявин? Жду, когда ты станешь офицером. Гляди-ка! Не могу вызвать на дуэль… Орёл, никак не воробышек, – сказал Чеченский, подойдя ко мне и приобнимая, словно бы представлял своего лучшего друга-собутыльника, ещё и кулаком слабо ударил мне в грудь.

– Ни слова боле, господа. И чтобы о Шадрине не слышал я дурного, – предупредил Давыдов.

Офицеры пожали плечами, а казак Авсей всё сидел с приоткрытым ртом. Наверное, в шоке от увиденного. Это же я, по сути, вынудил офицера уйти. Ну а как известно, чья армия покидает поле боя – та чаще всего и проиграла сражение.

– Сыграть? – решил я усилить эффект.

Я почувствовал, что наступил нужный момент.

Вся эта затея была вовсе не случайной. Я давно размышлял, каким образом добиться полного доверия Давыдова. Одних боевых успехов недостаточно. Да, командир оценит смелость, находчивость, умение руководить людьми, но всё равно будет видеть во мне прежде всего фельдфебеля.

Мне же требовалось стать человеком, к мнению которого прислушиваются независимо от погон. Ведь хороший поэт, пусть и песенник, не обязательно же должен быть в чинах. Его уважают.

А Давыдов был не просто военным. Он был поэтом, романтиком, человеком чрезвычайно эмоциональным, способным искренне восхищаться красивым поступком, удачным словом или хорошей песней. И я собирался воспользоваться именно этой особенностью его характера. Цинично? Возможно. Но война вообще не самое подходящее место для излишней щепетильности. Тем более что мои намерения не противоречили интересам отряда. Наоборот, чем больше влияния я получу, тем легче будет добиваться разумных решений.

– Если позволите, ваше высокоблагородие, – произнёс я, протягивая руку к инструменту.

Давыдов передал гитару с явным любопытством. Я устроился поудобнее, проверил строй и осторожно провёл пальцами по струнам. Инструмент оказался неплохим, хотя звучал несколько иначе, чем привычные мне гитары из прежней жизни. Пришлось немного приноровиться. Несколько пробных аккордов, короткий перебор – и пальцы начали вспоминать движения, которые, казалось, давно уже забылись.

Первой я выбрал «Песенку кавалергарда» из фильма «Звезда пленительного счастья».

Песня удивительно соответствовала эпохе: офицерская честь, молодость, любовь, неизбежность расставания и смерть, которая всегда находится где-то рядом. И главное – мелодия, способная тронуть даже человека, совершенно равнодушного к поэзии.

А я ещё пою. Не Карузо, конечно, но и медведь пожалел, не наступал на ухо, прошёл мимо.

– Не обещайте деве юной любовь и счастье на земле…

Я начал негромко, почти вполголоса. Сначала несколько аккордов, затем первые слова о кавалергардском веке, который оказался недолог. И уже через несколько мгновений заметил, как изменились лица слушателей. Давыдов перестал улыбаться, наклонился вперёд и внимательно смотрел на мои руки. Один из гусар медленно опустил кубок, так и не сделав глотка. Даже Большой, который прекрасно знал, откуда я взял эту песню, неожиданно притих.

Я старался не переигрывать. Не изображал профессионального певца, не пытался брать особенно сложные ноты. Да и не получилось бы. Просто пел так, как когда-то пели в хорошей компании под гитару, когда никто не оценивает исполнительское мастерство, а важны только слова и чувство, вложенное в них. И, кажется, именно это произвело наибольшее впечатление. Когда я закончил, в шатре несколько секунд стояла полная тишина.

– Господи боже мой… – первым произнёс Давыдов, медленно выпрямляясь. – Белявин, откуда ты это взял? Это же рвёт душу! А-а!

Он закружился и ударил по столу, опрокидывая несколько бокалов, которые стояли на нём.

– Сам сочинил, ваше высокоблагородие, – ответил я, выждав нечто похожее на истерику Давыдова, стараясь выглядеть несколько смущённым. – Вернее, слова и мелодию придумал в разное время. Теперь вот вместе сложилось.

– Да ты понимаешь, что сейчас исполнил? – Подполковник вскочил, едва не опрокинув стул. – Это же настоящий романс! И какой! Тут и чувство, и мысль, и сама музыка… Да кто тебя учил сочинять подобное? Я не верю!

Я пожал плечами…

– Нет, верю, верю тебе, – он говорил и тряс меня за плечи. – Коли не ты… кто иной, то такой романс быстро, как ветер и быстрее, улетел бы во все дома Москвы и Петербурга. Да чего там… в Париже пели бы. Как чувственно, как…

Мне казалось, что он сейчас вытрясет из меня нутро. Уже кружилась голова.

– Как? – звучал коллективный вопрос.

Все были в шоке. Да и я тоже от такой реакции. Да, не избалован нынче человек музыкой. Впрочем, а ведь так и было. Вроде как и знаменитый романс «Соловушка» должен появиться позже. Но тут я бы не стал рисковать.

– Никто меня нарочно не учил слагать. Но стихи читал. И Сумарокова, и Ломоносова, Державина, конечно, – пояснил я, опуская глаза. – Стихи читать люблю. Когда служба позволяет, пробую складывать собственные. А музыка… Она иной раз сама в голову приходит.

– Сама, говоришь? – Давыдов недоверчиво покачал головой, но в голосе его уже слышалось неподдельное восхищение. – Вот уж не ожидал от тебя, фельдфебель. Совсем не ожидал. Но почему не про егеря?

– Да! – в унисон поддержали Давыдова сразу два офицера.

– А вот подумаю и об егере… Но служба у каждого различна. И своя кажется сложной, а ваша, да казацкая, – лёгкой, быстрой, вольной. Вот так… о тягле не пишут, о воле – поют, – сказал я.

– Ты, Белявин, это брось… а то как революционер-якобинец говоришь, – сказал Чеченский.

– Я не верю… – сказал Давыдов, которого, видимо, никак не отпускало.

Поверит. Будет искать, кто бы мог написать такую песню. И не найдёт, если иной не присвоит себе авторство. Но в этом времени, пусть авторское право, скорее всего, не развито, не думаю, что творчество могут присвоить. Но… я ведь не думал, что мой доклад капитан присвоит.

Но что бы такое ещё исполнить, чтобы закрепить результат и уже завтра все офицеры, пусть без Шадрина, сами протягивали мне руку для приветствия? Нужно нечто сильное, по эпохе и событиям…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю