Текст книги "Солдат Отечества 4 (СИ)"
Автор книги: Денис Старый
Соавторы: Валерий Гуров
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц)
– Более того, Михаил Степанович, я считаю, что если устроить взрывы на дороге, а также использовать, как вы уже заметили, новые средства поражения, можно полк разгромить. А как известно, подкрепления к Наполеону несколько запаздывают, и есть немало полков, которые до сих пор ещё двигаются в районе Орши и только подходят к Могилёву, в то время как французы уже встали на путь преследования нас.
– Занятно, занятно… Я прекрасно знаю, что передвижение идёт полками, а фуражиры, по последним сведениям от пленных, усилились, но их команды редко бывают более полусотни человек. И вы пишете, что можно такие отряды даже разделять на две-три части, чтобы одновременно ударить по трём командам фуражиров. Что будет ещё более предпочтительно, так как уже после первых столкновений французы должны будут усилить свои фуражирные команды…
– Так и есть, Михаил Степанович, – с совершенно невинным видом подтвердил капитан.
Хотя внутри у него присутствовала определённая тревога. А вдруг выяснится, что столь основательная записка, действительно достойная перспективного офицера квартирмейстерства, написана на самом деле не им, не капитаном Вержбицким, а фельдфебелем Белявиным?
С другой стороны, капитан ничего такого предосудительного не делал, чего не делали бы другие. В конце концов, если он офицер, командующий этим отрядом, пусть никогда им непосредственно и не командовал, но мог отдать распоряжение или приказ, то всё, что происходит внутри отряда, является заслугой непосредственно капитана. Уже в чуть меньшей степени поручика Линара.
И пока окончательно не пошёл на поправку, не выздоровел настолько, чтобы можно было, пусть даже через недомогание, но командовать этим отрядом другой капитан, почему бы не извлечь для себя особую пользу?
Должен ли он что-нибудь Белявину? Удивительно, но к этому простолюдину… Ну ладно, конечно, солдату, капитан чувствовал благодарность и даже собирался во многом ему помогать. Вот только чего стоило при помощи, конечно же, генерала выбить для отряда своего кузнеца! Кузнец Козьма был весьма знатной и колоритной фигурой, и даже в какой-то степени его можно было считать знаменитым.
Все считали, что если обратиться к этому кузнецу, то он непременно сделает абсолютно всё, о чём только попросишь. В том числе Козьма прекрасно разбирался в оружии, поэтому к оружейникам могли обращаться с починкой куда реже, чем к кузнецу.
А теперь тот днём и ночью работает скорее даже не на отряд, а, как казалось капитану, на самого Белявина. Так что ничего Вержбицкий этому фельдфебелю не должен.
«И нечего даже думать об этом», – вынес окончательный вердикт всем своим сомнениям капитан.
– Я полагаю, что это обоснование нужно будет подать князю Багратиону. Но, думаю, и вы в этом будете со мной согласны и поможете мне: подобные выкладки необходимо показать в том числе и Барклаю-де-Толли. Не мне… Найти человека, который показал бы ему, но так, чтобы это не шло от меня или от вас. Справитесь? – говорил генерал.
– Справлюсь, Михаил Степанович. Только бы подобное не ушло дальше русской армии. Всё же, может, лучше напрямую?
Генерал задумался. Он взял чашку, но пить не стал, некоторое время разглядывая тёмную поверхность кофе, словно именно там мог обнаружить правильное решение.
– Вы верно полагаете, что тот шпион, о котором вы почему-то догадались, таких сведений о нём не имея, действительно существует. И что о наших переходах французы вновь знают больше, чем может предоставить им армейская разведка. Я полагаю, что толика бдительности в нашей работе – необходимое качество. Но мнительность не особо способствует успеху.
А сейчас генерал намекнул капитану, что, конечно, он благоприятствует Вержбицкому, но если тот будет перечить хоть в чём-нибудь, то уж точно найдётся на что гневаться и из-за чего отлучать капитана от службы.
– Пройдёмся дальше… Мне не совсем понятно, что вы желаете сделать с этими телегами, – сказал генерал и протянул лист бумаги, на котором было написано про очередное новшество.
А именно: это должна была быть крепкая повозка, запряжённая для скорости и манёвренности двумя парами лошадей. Внутри неё устанавливались одна или две небольшие пушки. Ровно такие, откат которых не сильно повреждал или вовсе не вредил телеге, но которые могли извергнуть из себя достаточное количество картечи.
– Что вас смущает, Михаил Степанович? Подобных малых пушек у интендантов полно. Я уже уточнял и узнавал, что они с удовольствием бы, наверное, даже приплатили, только бы избавиться от такого груза. Особенно тяжело дело с телегами после наших сокрушительных побед над французами под Тишковкой. Трофеи, конечно, забрали далеко не все, но свободных телег ныне нет вовсе.
– Вы явно преувеличиваете, чтобы интенданты ещё кому-то приплачивали… – усмехнулся генерал.
А потом уже серьёзно добавил:
– Ну, вы понимаете, пока я не увижу это в деле, я не могу даже одобрения дать, чтобы использовать подобные новшества. И то это благодаря тому, что вы поняли и не ошиблись: предложение фельдфебеля Белявина о создании новой пули будет способствовать успеху.
– Михаил Степанович, я понимаю это. Потому лишь только прошу вашего дозволения подписать бумаги, приказав выдать подобные малые пушки, чтобы испробовать их.
Генерал кивнул.
После этого они ещё более двух часов разговаривали о том, как должны действовать, по сути, партизанские отряды и диверсионные группы, хотя подобных слов в докладе не звучало. И только один фельдфебель Платон Афанасьевич Белявин знал, чего ему стоило обходить такие формулировки.
За время беседы Степан успел дважды сменить кофейник, убрать нетронутые сладости и принести новую свечу для подсвечника, хотя дневного света, пробивавшегося сквозь полотно шатра, вполне хватало. Генерал то и дело вставал, прохаживался между столом и ширмой, возвращался к карте, отмечая карандашом предполагаемые направления рейдов. Капитан же постепенно освоился настолько, что уже не вскакивал при каждом обращении начальника, а позволял себе наклоняться над бумагами и даже спорить, когда речь заходила о численности отдельных команд.
– Мне весьма по душе пришлось и то, что вы думаете о быте… Да, это несколько утяжеляет подобные быстрые отряды. Но когда предусмотрены даже временные жилища, описано, как их обустроить в лесу… Похвально. Я не думал, что вы ещё и плотничаете. Или спрашивали у кого? – говорил генерал.
– Без опорных магазинов и жилищ действие подобного отряда просто невозможно. При взаимодействии с местным населением, если взять кого из толковых и определить его в отряд, да следить за тем, чтобы он никуда не вышел и не выдал местонахождения, можно выбрать такое место, куда неприятель ни разу не сунется. Ну а как срубить полуземлянку, это уж да, это я спрашивал, и не у одного солдата, а у многих.
– Я восхищён. Вот правда, не думайте, что это какая-либо лесть. Мне нет никакого смысла и повода льстить вам. Но если бы кто-то осудил то, как вы служите и что спрашиваете даже совета у простых солдат, то я этого делать ни в коем разе не стану. Чему-то нас, дворян, всё же гувернёры и учебные классы не учат, – говорил генерал.
– Премного благодарен, – отвечал ему капитан.
– Я сделаю всё, чтобы сделать вас майором в ближайшее время. А пока даю разрешение на рейд по ближайшим тылам. Хотя нет, подобное разрешение я могу дать только на особый отряд при квартирмейстерстве… Ждите, сразу после нашего разговора я отправляюсь с докладом к князю Багратиону.
Вержбицкий подумал о том, что если генерал Михаил Степанович Вистицкий наконец окажется не против того, чтобы создать партизанский отряд и отправить его в тыл врага, то дело тогда сладится.
Ведь именно он, генерал-майор от квартирмейстерства, и настаивал, чтобы ни Давыдов, ни кто-то другой, кто, кроме Давыдова, хотел бы иметь больше самостоятельности и шалить на занятых врагом территориях, не покидали армию. Ибо это словно бы казачья вольность, да не та, которая сейчас, а которая была лет так двести назад. А вольности Вистицкий не любил.
Капитан ушёл.
Генерал некоторое время смотрел на закрывшийся полог шатра. Потом медленно вернулся к столику, поправил одну из фарфоровых чашек, оказавшуюся не совсем на своём месте, и наконец позволил себе улыбнуться.
– Что, старый сыч? – спросил явно уже находясь в приподнятом настроении генерал своего слугу.
– Барин, вы же сейчас кофий в меня плеснёте, коли я скажу то, что скажу…
– Скажу-скажу… Ведь скажешь же ты, Степан. Знаю я тебя, и ты знаешь, что пороть тебя не буду. Говори!
– А лучше бы вы, Михаил Степанович, пороли меня, чем когда ваша немилость падает на мои старые плечи… – сказал не такой уж чтобы и старик.
Однако был тут ещё один психологический момент. Генерал-майор Вистицкий вдруг осознал, что начинает стареть. Ему это сильно не понравилось. И поэтому он решил, что старик как раз-таки рядом с ним – слуга. Стал воспринимать его чуть ли не дряхлым старичком, чтобы на этом фоне не думать о собственных годах.
– Писал эти бумаги не Вержбицкий, – сказал Степан.
– Вот как! Ты с чего взял? – удивился Михаил Степанович. – И кто тогда?
– Нечто похожее уже при мне писал один служивый юноша… Тот, что чином оказался недовольный, а вы изволили ещё после этого сокрушаться, что простили герою его коварство и неблагодарность. Что выпороть надо было, даже не глядя на то, что он кавалер солдатского знака отличия…
– Белявин? Тот фельдфебель? – недоверчиво спросил Михаил Степанович. – С чего ты наговариваешь на капитана? Сам же, поди, не уверен?
– Барин, ну моё же дело сказать, что я заметил, – пожал плечами Степан, прикинувшись, будто он тупой валенок.
– Это ничего не меняет. Ты понимаешь, что я должен был бы дать ему офицера, того, что он требовал, уже за те подвиги, которые совершил этот фельдфебель… Да уже за то, что я знаю его фамилию… Дожился, фельдфебелей знаю…
– Ведаю я, барин, что не желаете вы быть тем, кто офицерские чины налево и направо раздавать станет. Но вы того и не можете, попроситесь лишний раз у командующего, да ещё за какого-то фельдфебеля… Да чтобы выпячиваться среди других, которые тоже могут сказать, что у них героических хватает, и даже тех, кто уже выслугу имеет более двенадцати годков…
Генерал посмотрел на Степана с выражением, в котором смешались раздражение и невольное уважение. Старый слуга стоял у столика, невозмутимо протирая мягкой тряпицей фарфоровую чашку, словно только что не высказал своему господину то, о чём тот и сам прекрасно знал, но предпочитал не думать.
– Нет, я бы поставил тебя своим товарищем, чтобы замещал ты меня во всём, а я бы только кофе и пил, – усмехнулся Вистицкий.
Глава 10
Западнее Смоленска.
30 июля 1812 года.
Козьма работал в расстёгнутой у горла рубахе. Рукава закатаны, на предплечьях серела пыль, по виску стекал пот. Заметив меня, он не бросил молот, только коротко кивнул и закончил начатое. Я оставался чуть в стороне, не мешая, и несколько мгновений просто смотрел, как человек делает то, что действительно умеет.
Работает? Это не то слово. Он живет вот всем этим: напильниками, клещами, огнем и молотом. И смотреть на эту жизнь хотелось долго, бесконечно.
– Сегодня не уходим в переход, – сказал я, когда Козьма отложил инструмент. – До утра здесь стоим. Значит, время есть сделать больше. Я помогу?
– Да с чего твоя помощь? Руки добрые, да мы и сами справимся. Ты мне Тихона, да Ефима дай в помощь, а не тебя. Не серчай только на слова мои, – сказал Козьма.
Я было и почувствовал обиду. Что? Мои руки и умения хуже, чем у других? Но… Тут же ощутил благодарность. Если меня освободят от этой работы, но при этом дело будет спориться и отряд скоро не станет ощущать недостатка новых пуль и разных приспособ для уничтожения врага… Только…
– Спаси Христос, Козьма. Коли ты все сам ладить будешь, да разве ж я в обиде? Только в радости пребывать стану, – сказал я.
– И тебе Спаси Христос и Аглае, сестре твоей названной. Детишки мои столько ласки не получали никогда, – глаза кузнеца казалось, что наполнятся влагой.
Но он словно бы смахнул с себя наваждение и грусть.
– Ну, коли время есть, есть что показать, и что доработать, – ответил он, вытирая лоб предплечьем. – Только сперва ругаться погоди. Я тут кое-что переделал. Не по твоему… Тут заходил еще и товарищ мой, оружейник, я ему часто помогаю…
– Это хорошо, но Козьма… – я покачал в сожалении головой. – Нельзя же говорить о том, что мы тут делаем.
– Так это ж Дмитрок… он мой друже, – удивился Козьма.
Ну и как тут можно соблюдать дисциплину? А тайну? Никак. Если только командование не озаботилось бы. Но командиры и сами налево и направо… Но все равно, хоть какие-то меры нужны. Правда полагаться, что противник в скором времени не узнает о нашей пуле, можно только с русским искрометным «Авось».
Не нужно портить настроение пока ни себе, ни кузнецу. А то презентации не получится, мозговой штурм по улучшению наших средств поражения не случится. Потом еще раз, уже строже, поговорю о неразглашении того, что будет твориться под этим навесом. Даже если и подсмотреть нужно.
«Пост нужно тут организовать», – подумал я.
К работе мы вернулись не сразу. Козьма сперва умыл детей, сам плеснул водой на лицо и долго тёр шею куском мокрого холста. Потом проверил, где мальчишки, и только после этого подошёл ко мне. Глаза у него покраснели, борода слиплась возле подбородка, но объясняться он не собирался, а я не собирался спрашивать.
– Ну что, Платон Афанасьевич, поглядим? – произнёс он хрипловато.
– Поглядим, Козьма, – ответил я и пошёл следом.
Походная кузня встала на краю поляны, подальше от сухой травы и нависших ветвей. С телеги сняли самое необходимое, остальное оставили под рогожей, чтобы не разносить хозяйство по всему лесу. Возле горна лежали мешки с углём, на невысокой колоде стояла наковальня, рядом устроили запас воды. Мехи занимали чуть ли не больше места, чем всё прочее, и Козьма всякий раз ворчал, когда их при перевозке зажимали каким-нибудь железом.
Рабочий стол заменяли две доски на козлах. В одном конце разместили тиски, в другом кузнец разложил инструмент: молотки, клещи, зубила, напильники, пробойники. Рукояти потемнели от пота и копоти, кое-где были стянуты кожей. Всё имело своё место, и достаточно было подвинуть одну вещь, чтобы Козьма потом несколько минут искал её с таким выражением лица, будто у него украли половину имущества.
Отдельно стоял ящик с мелкими деталями. Крышку кузнец придерживал обрубком железа, чтобы случайно не захлопнулась. На внутренней стороне белели мои карандашные пометки, рядом шли его собственные чёрточки и значки. Письму Козьма доверял меньше, чем памяти, но после нескольких споров согласился хотя бы отделять законченные вещи от тех, которые ещё предстояло переделывать.
На стол он положил плоский деревянный образец. Невзрачная штука: грубые доски, потемневшее железо, следы подгонки. Если не знать, для чего делается, можно принять за часть хозяйственного приспособления. Только хозяйственного назначения у нашей затеи не было.
Мы пытались получить мину, которая сработает под ногой человека. Без натянутой поперёк тропы верёвки, которую можно заметить, без необходимости сидеть рядом и выбирать подходящий миг. Я придумал это ещё тогда, когда представлял исключительно французские сапоги. Теперь перед глазами почему-то упорно стояли босые ноги маленькой девочки.
– Этот пока пустой, – сказал Козьма, заметив, как я задержал руку. – Для примерки только. Как велел.
– Хорошо, – ответил я и взял образец.
Дерево оказалось ещё влажным на ощупь. На краю торчала заусеница, в одном месте доска уже пошла мелкой трещиной. Я провёл по ней ногтем и нахмурился. В мастерской с хорошим запасом сухого материала подобное отправили бы в отбракованное, а здесь Козьме приходилось выбирать из того, что удавалось найти в деревне и обозе.
– Другого не было? – спросил я, показывая трещину.
– Было бы – взял бы, – ответил кузнец без раздражения. – Ты от меня одинаковые вещи просишь. А я из трёх деревяшек четвёртую складываю, чтоб хоть одна годная вышла.
Он пододвинул ближе ещё два образца. Они отличались сильнее, чем мне хотелось. Я помнил собственные разговоры о простоте, о возможности делать всё быстро и без сложного оборудования. Сейчас эта простота лежала на столе и требовала работы, времени, хорошего материала и человека, который умеет заметить недостаток раньше, чем тот кого-нибудь убьёт.
Козьма показал, где дерево начало коробить после сырой ночи, где железная деталь получилась грубее нужного, где пришлось переделать крепление. Говорил спокойно, без желания оправдаться. Несколько раз повторил, что одинаковых заготовок у него нет, а значит, каждую приходится подгонять отдельно. Для меня это были лишние часы, для него – совершенно очевидная часть ремесла, которую я почему-то упорно забывал учитывать.
– Ты говоришь: попроще сделай, – заметил он, перекладывая образцы. – А простое тоже сперва выдумать надо. Чтобы потом не сидеть над каждой штукой.
– Знаю, – ответил я и тут же поправился: – Теперь вижу.
Кузнец хмыкнул. От леса потянуло ветерком, под рогожей шевельнулся край мешка, и на стол посыпалась угольная пыль. Я прикрыл ладонью рисунки, пока Козьма прижимал холст железкой. Даже здесь всё мешало: ветер, сырость, неровная земля, чужая спешка. А ведь потом от сделанного нами потребуют работать безотказно.
– Француз наступит и не успеет ничего понять? – спросил Козьма, глядя на образец.
– Для того и делаем, – ответил я. – Наступает, оттого замок высекает искру… бах…
Он помолчал, провёл широкой ладонью по затылку. На коже остался тёмный след. Потом кузнец посмотрел туда, где Аглая усадила девочку возле телеги и осторожно осматривала её ступню. Я понял, о чём он спросит, прежде чем он открыл рот.
– А наш человек? – произнёс Козьма. – Этот ящик его от француза отличит?
– Нет, – ответил я.
Заряды предполагалось делать малые. Иначе нужно бочонки с порохом использовать, а это уже совсем иное оружие. Так… наступил, потерял стопу, или конь получил такие повреждения копыта, что окажется бесполезным.
Страшное оружие, на самом деле, может использоваться очень ограничено. И желательно, чтобы после применения иметь возможность собрать те, кто не сработали. Но… если идет колона, а такие подарки под ногами в ряды стоят. Ходят же построениями в ряды.
– Прости нас Боже, – сказал Козьма, перекрестясь.
После этого некоторое время слышно было только лес и далёкие голоса с бивака. Я смотрел на собственные рисунки, вспоминал, с каким удовольствием объяснял идею, как торопил мастера, как радовался, когда он говорил, что кое-что получается. Сейчас радость никуда не делась окончательно, и именно это было особенно мерзко. Я всё ещё хотел получить работающее оружие.
– Значит, бросать где попало нельзя, – сказал Козьма. – Ты побожись, что не станешь бросать там, где после кто…
– Не стану божиться. Но обещаю использовать так, чтобы было опасно для врага, – подтвердил я. – И оставлять после себя, если не сможем потом убрать, тоже нельзя.
– А ежели уходить придётся быстро? – спросил он, не отводя взгляда.
Вот на это красивого ответа у меня не нашлось. На войне почти всё однажды приходится делать быстро, в темноте, под огнём и вопреки собственным разумным правилам. Я мог сейчас пообещать порядок, записи, ответственность. Но не мог честно пообещать, что никогда не случится отступления, после которого никто не вернётся проверить оставленное.
– Будем решать до того, как поставим, – сказал я наконец. – Не тогда, когда уже бежать надо. И будет уже об этом. Война… врага нужно истреблять.
Козьма кивнул, хотя по лицу было видно: вопрос для него не закончился. Для меня тоже. Я снова взял деревянный образец, взвесил на ладони и вдруг ясно представил его в грязи возле дороги, присыпанный прошлогодней листвой. Войска пройдут, уйдут дальше, а потом сюда вернётся человек, которому требуется всего лишь добраться до собственного дома.
– Сегодня только пустые образцы, – сказал я. – Проверим, что переживёт перевозку, что после сырости поведёт. С остальным торопиться не станем. Ну и подумать нужно: как лучше, может и в глиняном исполнении? Горшков набрать?
– Ну, это верно, – отозвался кузнец с заметным облегчением. – Мне самому ещё переделать кое-что надо. Пробовать можно и так и по разному.
Мы подвинули стол глубже под навес из рогожи. Я принёс с телеги сухой холст, Козьма убрал инструмент, которому вредила сырость, и заново разложил работу. Никакой чудесной мастерской у нас не было: три воза, уголь, несколько хороших рук и постоянная необходимость выбирать, на что потратить время. Но именно здесь моя выдумка переставала быть выдумкой, и оттого каждый недостаток становился важным.
Из-за телеги вдруг донёсся детский смешок. Короткий, неожиданный, словно девочка сама испугалась, что сумела засмеяться. Козьма замер с напильником в руке, потом посмотрел на меня. Я сделал вид, что занят пометками, давая ему возможность спокойно отвернуться и вытереть лицо.
Работу мы продолжили. Только теперь я уже не торопил его и внимательнее слушал каждое возражение. Французы никуда не делись, война тоже, и завтра от нас снова могли потребовать всё сразу. Но сегодня на краю лесной поляны у меня ещё оставалось время подумать, что именно мы собираемся после себя оставить.
* * *
Смоленск.
2 августа 1812 года.
Михаил Богданович Барклай-де-Толли стоял прямо, демонстрируя подчинённым такую военную выправку, какой многие офицеры не приобретали даже за десятилетия безупречной службы.
Говорят, подобное должно быть в крови: армейская дисциплина, осанка, особенный взгляд, неизменно исполненный решимости. А ещё требовалось железное терпение, с которым могли бы сравниться разве что лучшие из врачей, ежедневно наблюдающих человеческие страдания и вынужденных сохранять хладнокровие.
Все это было у Михаила Богдановича. Больше, чем у большинства офицеров. А учитывая то, что Барклай-де-Толли знал о критике в свой адрес. Такой критике, когда пора бы и вызывать на дуэль. А он сдерживался. Цели и задачи заключались уж точно не в выяснениях отношений. Все это на потом… Сейчас враг топчет русскую землю.
Михаил Богданович вынул левую руку из кармана мундира и осторожно завёл её за спину. Только эта небольшая особенность не позволяла назвать стойку русского главнокомандующего безупречной. Впрочем, все знавшие его люди понимали, что дело вовсе не в прихоти или неуважении к мундиру. Рука была ранена, и последствия того ранения остались с генералом на всю жизнь.
Иногда Барклай в разговорах с близкими называл свою левую руку «Яковом Виллие». Именно так звали знаменитого хирурга, который некогда спас её от ампутации. Операция оказалась сложнейшей, восстановление долгим, и всё же рука сохранилась. Она уже никогда не могла полностью разгибаться, движения причиняли неудобство, но пальцы слушались, а сам Михаил Богданович давно научился не обращать внимания на ограничения.
Ранение он получил при Прейсиш-Эйлау, в одном из самых кровопролитных сражений начала девятнадцатого века. Русская армия тогда выдержала страшный натиск французов, и Барклай имел полное право гордиться собственным участием в той битве. Наверняка нашлись бы генералы, которые при каждом удобном случае напоминали бы подчинённым о своей ране, демонстрируя, что они не паркетные военные, а настоящие солдаты. Но Михаил Богданович подобного не любил.
Да и гордиться победами ему приходилось с оглядкой. Прейсиш-Эйлау, затем Фридланд, тяжёлые кампании, отступления, бесконечные споры о том, кто виноват в неудачах. Всё это давно приучило его сдерживать чувства и оценивать происходящее прежде всего с точки зрения пользы для армии.
Командующий окинул взглядом собравшихся высших офицеров.
– Господа… мы объединили армии, – констатировал Барклай.
Был бы на его месте, присутствующий тут же князь Багратион, то шампанское лилось рекой. Радость бушевала в Смоленске. Барклай-де-Толли не давал веселиться. Он требовал работы и сосредоточенности.
Командующий Второй армией Багратион смотрел на Барклая, как собака на волка. Бывший командующий, ибо объединенная армия предполагала некоторые кадровые решения.
– Пока это все, господа. Жду на совет вас через три часа. Подготовьтесь, могу поднять любого, – сказал командующий, смотря при этом на генерала Беннегсена.
Вот еще один конфликт и почти что враг для Барклая, которого многие считали выскочкой. При этом Леонтий Леонтьевич Беннегсен был назначен… Да ни на какой должности он не состоял. Так, ошивался в армии, как… никто и все одновременно. Дружба генерала с императором, то, что Беннигсен ранее постоянно был начальствующим над Барклай-де-Толли… Все это сильно мешало работе. И явно же вредило дело.
Но этого «советника» без должности командующий игнорировал, может и зря не замечал, что Беннигсен уже сколотил оппозицию против командующего. Оставалось только Багратиона подтянуть в свою компанию.
– Господа, я не задерживаю вас. Князь, – обратился Барклай к Багратиону. – Останьтесь на приватный разговор.
– Вы и меня прогоняете? – спросил Беннигсен.
Да таким тоном, словно бы он император, выгнать которого просто не возможно.
– И вас… –коротко ответил Михаил Богданович Барклай-де-Толли.
Беннигсен так посмотрел на командующего, словно бы тот учинил столь вопиющее непотребство, которое ну никак не может случится в обществе.
Барклай даже не посмотрел в сторону уходящих генералов.
– Вы готовы говорить со мной не чинясь? – спросил Барклай-де-Толли у князя Петра Ивановича Багратиона, как только дверь закрылась и они оказались наедине.
– Не вижу возможности делать это прилюдно, однако не нахожу препятствий для откровенного разговора наедине. Да, не чинясь, Михаил Богданович, – ответил Багратион.
Оба командующих русскими армиями, один из которых одновременно являлся главнокомандующим всеми действующими силами, некоторое время смотрели друг другу в глаза. Им не требовалось объяснять, насколько испортились отношения. Между ними давно пробежала такая чёрная кошка, что говорить о прежнем товариществе, сложившемся ещё в минувших кампаниях, теперь было почти невозможно.
– Друзьями мы с вами, полагаю, уже не станем, – произнёс Барклай. – У нас слишком разные взгляды на слишком многое.
– В этом я с вами соглашусь, Михаил Богданович, – ответил Багратион. – Но смею заметить, что не только со мной вы не можете дружить.
– Я переживу. Главное – Отечество спасти.
– Мы все считаем, что – это главное. Но, к моему глубокому сожалению, есть и еще немало чего, – говорил Багратион.
Он дождался приглашающего жеста хозяина кабинета и опустился в кресло.
Для встречи выбрали вполне приличный дом, особенно если сравнивать его с сырыми походными шатрами, в которых генералам приходилось проводить последние недели. При этом все заметили, что главнокомандующий не пожелал занимать лучшие губернаторские покои, предпочтя небольшое административное здание, которое горожане по привычке называли ратушей, хотя таковой оно никогда не являлось.
Обстановка кабинета была добротной, но несколько старомодной. Тяжёлые шкафы, массивный письменный стол, кресла с высокими спинками и широкими подлокотниками. Мебель изготовили, судя по всему, ещё в первой половине минувшего столетия, когда особенно ценились голландская основательность, прочность и почти полное отсутствие изящества.
На столе лежали карты Смоленской губернии, испещрённые карандашными отметками, несколько донесений и раскрытая чернильница. В углу стояли походные часы, мерно отсчитывавшие время. Как бы не то, сколько именно осталось Барклай-де-Толли пребывать в должности главнокомандующего.
– Я прочитал и вашу реляцию, и донесение генерала Раевского о сражении при Тишковке, – начал Барклай. – Как главнокомандующий, имею некоторые замечания, хотя изменить случившееся уже невозможно. По моему мнению, вы могли продержаться ещё день. По крайней мере, утром следующего дня имелась возможность нанести неприятелю дополнительные потери и даже перейти в ограниченную контратаку.
Сказано это было совершенно в духе Михаила Богдановича. Никакой лести, поздравлений, восторженных восклицаний, которыми теперь изобиловали разговоры вокруг Багратиона. Князь даже ожидал письма от императора Александра с поздравлением по поводу первого столь значительного успеха русской армии в нынешней кампании.
Но Барклай был человеком сухим, настолько прагматичным и прямолинейным, что подобные качества порой раздражали даже собственных подчинённых. Добиться от него похвалы считалось почти невозможным делом.
Какая же злость бушевала в этот момент у князя Багратиона. Разговор обещал быть сложным.




























